Икар

Местная тюрьма могла показаться кому-то раем. Чисто, кормят, всегда тепло... Но браслет на руке отнимал у Персея всякое желание порадоваться своей судьбе. Он остался совсем один. Бродяга всегда был сиротой при живом отце, да и Тесея отцом он никогда не считал. Он считал его трусом, жестоким и мерзким человеком... Вот бы... Но браслет мигает, заставляя мысли потухнуть. Потухнуть так же, как потухли на его глазах три звезды. Глупый, но упорный Икар. Бард, ставший роднее, чем родной отец. Муза, которую он маленьким клялся защищать. И их снова убил он. Тесей. Сил больше не было. Разбить бы браслет, разбить, чтобы хотя бы поплакать. Выпустить пар. Персей не мог иначе. В Пустошах, что стали уютнее самого лучшего дома он часто дрался с другими мальчишками, и это помогало ему не сойти с ума. Хоть на мгновение забыть о громадине, что стояла всего в паре километров. Вот бы вернуться туда... Просто прийти, сесть у костра, послушать философские запевания Барда... Барда... Сон пришел внезапно, резко, накрыл с головой. Его будто просто отключили, как он когда-то отключил все браслеты одним лишь взрывом. Вот бы нашелся ещё один Бродяга... Пусть за ним придут. Неважно кто. Он хотел домой. Очень хотел домой. Тело окутала приятная прохлада. Воздух - такой знакомый, с запахом костра и свежего супа... Бродяга знал и гордился тем собой - он поймал кабана, и теперь они хорошо поедят. Кажется, он даже слышал задорный смех мальчишки, что сидит на поваленном дереве, что только пришел с охоты... Слышал переливы гитары... Но Бродяга туда не пойдет. От воспоминаний ему стало тепло и одновременно горько. Но он шел. Упорно шел к одному единому дому. Найти. Найти. Найти его во что бы то не стало. Не в этом сне, так в следующем... Дверь привычно легко поддается, она знает прикосновение его руки. Тихо скрипит, впускает внутрь. И вот - мягкий свет лампы, книги, тетради с формулами и стихами. И Бард. Он смотрит на него так же мягко, откладывает гитару, встаёт. А Персей стоит. Персей видит. И бросается на шею мужчине, уже раскрывшему руки для объятий. — Папа!.. Папа, прости!... — Ну тише ты, тише... - рука гладит по спине. — Папа... Он тебя убил... он Музу убил! - слезы жгут щеки. Раньше Бродяга никогда не позволял себе плакать. — Он меня закрыл... Закрыл как зверя, в клетке... Браслет свой поганый надел... Я не могу его сломать, Папа, у меня не получается! Сними его с меня, прошу... Я не хочу так, не могу... — Персей... - тихо говорит Бард. — Я клянусь, я попытаюсь с ним поговорить. Но ты же его знаешь, он никогда меня не слушает... — Папа... Я так скучаю... - шепчет Бродяга. Ему страшно. Он никогда так не говорил. Тем более Барду. — Папа, можно я тут останусь?.. — Пока ты спишь - оставайся. И приходи к нам сюда иногда, ладно? Муза будет рада тебя видеть. И я буду рад. Я ни в чем тебя не виню, сынок, хоть ты и совершил страшную ошибку. Но давай не будем о плохом. Садись, как всегда садился. Садись, садись... - снова тихо заиграла гитара. Перебор был до боли знакомый. — Скоро уж утро, Персей... Скоро уж утро... Я буду ждать тебя, снова. Померк свет, померла комната. Померкло лицо Барда. Пропала та прохлада, тот запах. Вернулся тихий голос электронного помощника, который привычно пожелал заключённому доброго утра, спросил о том, что снилось... Щеки Персея все ещё были мокрыми. Персей всё ещё ощущал те прикосновения. — Папа, я обязательно приду ещё...