Приход номер шесть

сотая за день попытка,

не скандалить, не быть подлецом

я не хочу бить посуду о плитку,

я хочу разбить ее о твое лицо.

      Когда упарываешься аптечкой, самое легкое, что ты можешь сделать — закрыть глаза и отдаться всепоглощающей бесконечности вкупе с самой настоящей эйфорией. Во время смерти в качестве защитной реакции вырабатываются эндорфины, плавно растекающиеся по телу — так умирать не страшно; так не тревожно, так не противно. И жуть не жрет, не сковывает конечности незримыми цепями, но мозг разрушает похлеще героина.       Веки сами опускаются под тягостью расслабления и почти убаюкивающего спокойствия.       Химическая формула серотонина – N2OC10H12.       Саша ее то ли наизусть помнит, то ли та выцарапана внутри ее черепной коробки маленькими кровеносными сосудами — эдакий причудливый рисунок вроде тех, что школьники рисуют кирпичами на школьной стене. Тягостно, неприятно — но вместе с тем удивительно легко и спокойно; и каждый вдох будто бы приближает то ли к смерти, то ли к забвению.       Что есть забвение?       То бессознательное, на уровне условных рефлексов, к которому стремится каждый уважающий себя человек? Исполнение мечты и полное избавление от всяких травм? Физических, ментальных — правда, бабка говорит, что ментальное здоровье — бред полный. А ребята за гаражами с детства учат: карма водкой чистится.

***

      Дождь по плечам бьет нехило так, лицо стесывает мелкими холодными иголками: весна в Питере болезненная и нудная, серая, некрасивая. Старый клуб больше походит на притон, но для д̶е̶б̶ю̶т̶а̶ а̶й̶ б̶л̶я̶т̶ь̶ первого выступления в самый раз. Пьянющих глаз будет предостаточно, приоткрытых ртов и перекошенных рож во имя, мать его, анархии — еще больше. А что еще, собственно, нужно? Музыка есть музыка.       Полчаса на то, чтобы проверить инструменты и аппаратуру, еще минут двадцать — оценить обстановку и убедиться в абсурдной красоте местности: развалюха чертова, не более, но так, кажется, задорнее и интереснее. У входа плакат висит несуразный с шутом, несколько перекошенных букв и время выступления — Миша плюет себе под ноги и ныряет ладонью в карман за пачкой сигарет, практически сразу же цепляясь губами за фильтр.       Князь головой тряс смешно, как собака, отмахиваясь от дождя, а еще бормотал что-то невнятное. Что-то вроде пожеланий удачи и все в таком духе, но удача толком и не нужна, когда у тебя есть судьба, по нити которой ты верно следуешь, как по дорожке из крошек.       Судьбе Миша доверяет.       Плохо это или нет — он и сам толком не знает.       Да и предчувствие у него какое-то странное. Он вообще по жизни тревоги как таковой и не ощущал никогда: только легкие уколы страха в моменты, когда больше не было весело. А тут кажется, будто бы вот-вот что-то случится: то ли страшное, то ли ахереть какое веселое. Потому и витает в облаках, не слушая толком ни наставления Князя, ни уж тем более сладкие напевы гитары, мельком доносящиеся со стороны клуба.       Зато явное столкновение он ощущает слишком ярко, сразу же опуская голову, и еще какое-то время теряется взглядом в путанице черных волос, непонимающе уставившись в женскую спину. Тощую, но ровную.       Горшенев хмурит брови, подвисает на несколько секунд и приходит в себя только тогда, когда дым от тлеющей сигареты по глазам бьет болезненно и вынуждает сморгнуть почти что болезненное наваждение. Князь рядом по плечу долбит, привлекая внимание, а Миша только смотрит за чужим силуэтом, легко перемахивающим через ограждения, и нихера не понимает.       И че это было щас? Показалось, наверное. — Ну, я ему и говорю: мало платишь, емае. Еще надо, — вещает Князь под ухом, расплываясь в заразительной улыбке, и Горшеневу кажется, будто бы он действительно отвлекся.       Но что-то все равно, блять, не так. Шум колес на задворках сознания и в ушах ощущается почти что неправильным скрежетом, еще хуже – пронзительное кошачье мяуканье.       И скрип.       То ли ребер под гнетом бешено бьющегося сердца.       То ли зубов. Ну, того, что от них осталось.       Миха через ограждения не перемахивает, а перелетает, за женские плечи хватается, в сторону отводя — машина позади нее выворачивает в противоположную сторону и чудом не ловит мордой столб. Он как-то по-глупому инстинктивно двигает девчонку за себя, головой мотая по сторонам — оценивает ситуацию, наблюдая за тем, как водительская дверь жигулей открывается, и оттуда выныривает не очень позитивно настроенный молодой человек. — Ты че, на тот свет хочешь? — он хрипит удивительно странно для самого себя, оборачиваясь, и осматривает девчонку с ног до головы.       Миша чего угодно ждет: взгляд, например, напуганный или пустой, недовольный, злой или агрессивный — ожидает даже то, что его по морде узнают и рассыплются в благодарностях, но получает только колкое молчание. Неприятное. Что угодно лучше, чем это, блин — на стены лезть хочется, когда тебя игнорируют. — Совсем больная?       А потом взгляд опускает к ее рукам, видит же, что прячет что-то, и цепляется темно-карими за два белых уха и неровно откусанный хвост, торчащий из-за ее рукавов. Она хмурит брови, головой качает, котенка к себе прижимая крепче, основательнее, а потом за плечо Горшенева заглядывает, замечая быстрое приближение непутевого водилы.       Неприятно, блять. — Свали, если в морду получить не хочешь, — она голос подает, наконец-то, а говорит так, будто листья по осени шелестят.       Са-аша, Са-ашенька. А что с глазами-то? Уставшие, краснющие — травка постаралась. Она на Мишу смотрит по-пустому, недовольно, но не боязливо, пряча пушистый комок в руках куда лучше, а потом практически сразу же заныривает за его плечо и ищет пути отхода. Он ловит ее за локоть, тянет назад до болезненного неприятно, и она негромко шипит, еще раз поймав зрительный контакт. — Чего лыбишься? — Саша голову вбок склоняет.       И правда ведь: стоит как идиот, как будто бы нет сзади никакой надвигающейся опасности. Она пихает Горшенева в живот локтем, изворачивается, как змея, пряча обдолбанные глаза. Подтянувшемуся Князю отдан приказ разрулить ситуацию с водилой. Отговорить бунтовать, отвлечь, да что угодно, господи — но Саша кажется изворотливой сукой, наглой и хитрой. И, к тому же, куда-то очень торопится, практически растворяясь под шум мужских перепалок.       Лишь напоследок оборачивается, практически горделиво демонстрируя Горшеневу средний палец.

***

      После концерта в клубе пахнет пивом, скуренной травкой по углам и анархией. Приглушенный свет все облизывает рисунки на стенах: большого такого, смешного шута, смотрящего прямиком на Горшка. Он мотает головой, смахивая капли пота, и опирается о стену спиной, приводя дыхание в норму.       Первый раз не всегда больно — он мысленно смеется с тупой шутки в собственной голове и в который раз засматривается на рисунок, склоняя голову вбок. Ребята собирают инструменты, параллельно заливая в себя остатки пива. Нынешнего директора клуба Горшенев подзывает движением ладони, кивая на стену: — Это кто нарисовал? — Да девчонка одна, Сашей зовут, — он не мнется, говорит четко: и от пива даже язык не заплетается. — Она и там рисовала. Круто у нее выходит, мне нравится.       Миша кивает. Ему, если честно, тоже.       По карманам рыщет в поисках сигаре и зажигалки.       И не находит.       Зато отчетливо вспоминает их с девчонкой столкновение и то, какую удивительную легкость в карманах он почувствовал после. — Вот же блять.

***

      Тучи медленно сгущались: время едва перевалило за шестнадцать часов и тридцать минут. Для дождливого мая самое то — свет вокруг становится приятно теплым-рыжим: под ним то и дело хочется развалиться ленным котом и не делать ровным счетом ничего. У дверей местного супер-маркета гопники стреляют у прохожих сигареты, плюют на асфальт и распугивают дворовых собак, которых здесь, судя по всему, подкармливают.       После концерта гудят ноги и голова — оттого хочется как можно быстрее влить в себя новую порцию холодного пива и стать единым целым с некрасивым пятнистым матрасом прямиком в мастерской; а потом снова трудиться над новой музыкой и беспричинно легко плевать в потолок, разглядывая, как сигаретный дым растворяется в прядях чужих волос. Горшок кутает ладони в карманы плаща, стискивает зубы посильнее, лениво ныряя меж прохожих прямиком в магазин, и проходит по рядам до самого конца: до отдела с алкоголем.       Сегодняшняя встреча абсолютно вылетает из головы — в башке, признаться, вообще до безобразия пусто. Что-то вроде обычного выгорания, усталости, типичной для тех уровней эмоциональных выплесков, что происходят на концертах. Миха только блуждает взглядом по прилавку, принимая муки выбора — а сам крутит в голове яркие картинки с темными прядями волос и обдолбанными глазами.       Это тахикардия, точно она — но почему-то, когда Горшенев представляет, как нарочито рвано наматывает ее волосы на кулак, становится удивительно приятно. Ну не бред ли, а, блять?       Ящик пива в руках появляется даже слишком легко, так же просто уносится и в сторону касс. Правда, есть одно но, быстро мелькнувшее перед глазами темным пятном — настолько очевидно и ярко, что Горшенев аж останавливается посреди супермаркета, поймав плечом несколько прохожих.       Он присматривается: ее узловатые пальцы прячут под ткань черной куртки несколько баночек кошачьего корма и, кажется, что-то еще. Вот так, средь бела дня, при глазеющих-то зеваках? Ну дает.       Да и похер было бы, если честно — анархия, как никак, кого ебет, кто там чем занимается? Ну пусть и ворует себе на здоровье. И Миха бы непременно положил на все это огромный болт, если бы она не обернулась и не зацепилась за него взглядом.       Екнуло, бля.       Сердце тонет в острых ребрах. Лишь бы не прокололо костью мышцу несчастную — лишь бы, сука, прокололо и избавило от всех прелестей мимолетных влюбленностей. Позорно же. — Далеко? — басит Горшенев на ухо, одной рукой удерживая ящик пива, а второй — п̶р̶и̶в̶ы̶ч̶н̶о̶ ухватывая девушку за локоть. — Второй раз видимся. Че думаешь: судьба?       Саша озирается по сторонам, надеясь на то, что подобный жест не привлек слишком много внимания, а потом пытается руку высвободить, блуждая взглядом по чужому лицу. На ее мордашке проскальзывает то ли недовольство, то ли тень сомнения. — Отвянь от меня, — она шипит на него, смешно хмурит брови, но Горшенев держит поразительно крепко. — Тебе больше всех надо? Иди куда шел.       Миша вздыхает, пока смотрит на ее лицо: тяжело так, громко. Глаза больше не красные, малахитовая радужка не такая красная, а антрациты зрачков совсем крошечные — уголки губ, окрашенные в черный, мельком подрагивают. Как и тонкие пальцы руки, которую он крепко держит. Вообще-то, Саша — кажется, так ее зовут — права: ему ни черта и не надо, но какая-то херня его за горло кусает так сильно, что стоять на месте безучастно просто не выходит.       И Горшенев сам не знает, как это объяснить.       Да и не то, чтобы в объяснении все оно нуждается. — Нечем мне платить, отстань, — Саша шепчет чуть тише, склоняя голову вбок: темная челка обнажает бледный лоб. — Че, панк недоделанный, в герои заделался? — Может и заделался, — Миха хмыкает. — Тебе-то че? Пошли.       Саша еще сопротивляется с несколько мгновений, пытается вырвать руку и освободиться, но Горшенев едва тянет ее на себя, заламывая — и девчонка как-то удивительно быстро сдается, топая впереди него прямиком к кассам.       На ленту сначала опускается ящик пива. Потом — Миша без зазрений совести тянет Сашу за куртку и едва приподнимает футболку, высвобождая несколько жестяных банок с кормом и дешевыми кашами.       Мельком взгляд подцепляет едва заметную татуировку на оголенных ребрах — шут, кажется — и это приводит то ли в восторг, то ли в недоумение, но вынуждает негромко хмыкнуть. Сашу, кажется, ничего не смущает: она бестолково утыкается взглядом в продавщицу, не чувствуя ни малейшего укола вины.       У нее все просто: есть цель, а есть способ достижения цели. У каждого он непременно свой и, к несчастью, не всегда честный или правильный.       Она пропускает момент, в который все покупки оказываются оплаченными, и привычно распихивает по карманам куртки кошачий корм, практически сразу же ныряя на улицу. Горшеневу остается только подхватить ящик пива и вырулить следом.       Смотреть за ее уходящей спиной, если честно, заебало; а Миша был бы рад узнать, по какой же, сука, причине, ему так интересно, кто она такая, почему шкерит сворованные продукты по карманам и с какого вдруг черта ее глазища такие большие.       Есть у судьбы один неприятный побочный эффект: когда случается что-то, в чем ты непременно должен принять участие, чувствуешь колкую болезненность. Кажется, будто бы, стоя на месте, ты непременно упустишь нечто важное. Это очень... очень необычное ощущение — что-то подобное Миха чувствовал в день, когда познакомился с Князем.       Упускать не хотелось.       А вцепиться двумя руками он не мог. — Да стой ты!       Как игра в русскую рулетку — пять к одному: обернется или нет. Пять — на то, что его тихую просьбу проигнорируют. Один — на то, что это будет не так больно.       В небе поразительно сильно загремело: тучи наконец укрыли район темным покрывалом и готовились вот-вот заплакать. — Чего тебе?       Миша пропустил момент, в который она оказалась на расстоянии вытянутой руки: то ли так сильно задумался, то ли Саша стала какой-то эфирной и ненастоящей. Она спрятала короткие волосы за уши, руки — по карманам. — У тебя есть сигареты? Курить хочу — сейчас помру, — и Горшенев закивал на ее просьбу, зашарив по карманам.       Последняя осталась: он зажал ее губами, потом заметил, как Саша достает из кармана его зажигалку. Опять екнуло. До неприятного.       Чиркнув несколько раз, она снова спрятала ту в карман и склонила голову вбок.       Последняя, маленькая проверка от судьбы.       Пять к одному, пять к одному, пять к одному — несколько коротких затяжек и дым, выпущенный в ее лицо, запутался в темной челке и растворился где-то меж траурно-черных ресниц.       Выстрел — и выигрывает гордая единица — когда ее пальцы перехватывают сигарету с губ Горшенева, и Саша затягивается самостоятельно, выдыхая дым в сторону. Миша сам ее движения копирует, склоняет голову вбок и морщится от начавшегося дождя.       Темные волосы быстро мокнут, липнут ко лбу, ушам и тонкой шее. Она не накидывает капюшон, не прячет руки по карманам — только продолжает курить, в конце концов возвращая сигарету Горшеневу. — Ты похожа на мокрую крысу, — выдает он абсолютно несуразно, расплываясь в тупой улыбке, и Саша его передразнивает, хмуря брови. — А ты на беззубого урода. Забавно, правда?       Язва, каких поискать — расшибешься, а хуже не найдешь. Миха мельком морщится от дождя, устало выдыхая, и топчет скуренный бычок ногой, едва пошатываясь. — Ты у меня зажигалку стащила. Вернешь?       Саша тянет уголки губ вверх и негромко смеется, снова пряча руки по карманам. Ага, щас — разбежалась. Она качает головой отрицательно, больше ничего не отвечая, и прикрывает глаза, когда капли дождя стекают по лицу. — Она, вообще-то, мне очень дорога, — продолжил Горшенев, явно игнорируя столпотворение мурашек вниз по спине. — Родители не учили тебя, что брать чужие вещи — херовая идея? — Некому учить было, — снова головой качает. — А воровать у панка — значит не воровать вообще. Еще че-то хочешь, или я могу идти?       Миха, кажется, впервые мнется, как школьник. — Номерок свой оставишь?       Саша по карманам зашарила. У Миши каким-то чудесным образом в плаще обнаружилась черная ручка. Отсутствие салфетки или бумаги тоже не оказалось проблемой: Горшенев предложил свою ладонь, на которой Саша что-то долго выводила.       Чуть позже, когда он снова откровенно подвис, а ее спина оказалась в отдалении, он присмотрелся к ладони. На коже островатым почерком было выведено немногословное:                                                             ХУЙ ТЕБЕ       Тогда Горшенев решил окликнуть ее, смеющуюся, еще раз. — На концерт приходи завтра! — громко-громко. — В девять вечера!       Снова игра в русскую рулетку.       В этот раз — два к трем.       Два — на то, что судьба вгонит в его печень заточку.       Три — к тому, что завтрашним вечером в полумраке старого клуба ему все же удастся снова заглянуть в малахитовую радужку и темные кристаллики больших зрачков.