приход номер один.
14 мая 2025 г., 09:49
Боль — это боль, как её ты не назови Это страх — там, где страх, места нет любви Я сказал, успокойся и рот закрой Вот и все, до свидания, чёрт с тобой
В грудной клетке едким теплом тревога расплывается, расходится онкологической опухолью, саркомой самой настоящей — сразу после того, как Саша переступает порог родной коммуналки. За большой белой облезлой дверью громко мяучит Вторник, изголодавшись если не по корму, то по мягким прикосновениям. Она поглядывает на корм, что вытаскивает из карманов, и губы поджимает с детской неловкостью — стоило, пожалуй, сказать спасибо. Хотя бы. Хотя бы за корм. Хотя бы за то, что новый знакомый поспешил спасти ее от машины и не дал попасть под колеса. И плевать, что и так, и так Саша бы не умерла. Больному мозгу хочется подпитывать внутреннюю тревогу переживаниями, и она в них сыплется, пока жмется спиной к стене и устало выдыхает. Отходняки после ночи, полной безудержного веселья — всегда тяжело. Всегда что-то теряешь. Часто — себя. Еще чаще — черты характера. Противно. В ее комнате стоит тяжелый запах мужского одеколона, мокрой кошачьей шерсти и, кажется, дешевого кофе. Белая кружка вся в пятнах перепачкана — так же, как и стол с несколькими рисунками и брошенными листками скомканной бумаги. Где-то меж ламп и баночек с красками играет Вторник, лапой терзая остатки от неудавшегося портрета, и Саша отставляет жестянки с кормом рядом, не рискуя обернуться. Особенность одеколона Сережи в том, что он ощущается слишком явно только при нахождении человека в комнате — потому она и не оборачивается, только покорно ждет, пока на ее талию со спины лягут крепкие руки, а потом проскользят к тыльной стороне шеи. Не для того, чтобы обнять, — чтобы сжать покрепче и вынудить запрокинуть голову к чужому плечу и оказаться в слишком невыгодной для себя позиции. Присутствие Сережи всегда ощущалось слишком ярко и явно: в комнате становилось тяжело дышать. Так всегда, когда рядом с тобой люди безо всякого намека на будущее. Так всегда с теми, кому положено сгнить под забором и подохнуть, как вшивой шавке. Но Саша удивительно покорна: рта не откроет и лишнего слова не выкинет как минимум потому, что от его молчания зависит ее судьба. Судьба... — Видел тебя с каким-то чудиком около магазина, — он сжимает ладони чуть сильнее, в конце концов вплетая пальцы в пряди темных волос. Тянет на себя, вынуждая Сашу негромко зашипеть от ощутимой боли. — Кто это? — Да я даже имени его не знаю, — на выдохе тараторит Саша, хватаясь обеими руками за столешницу. — Чего пристал? Мы же не обнимались даже, не трогала я его никак. Че тебе опять надо? Когда Сережа жмется к ее затылку носом, Саша знает — зла не миновать. Тут уж проще самостоятельно сдаться и лечь на плаху, чем пытаться и дальше отвоевывать собственную честь: все равно бесполезно. Для него она бесчестна и пуста, — даже несмотря на то, что Сережа сильно лжет, будто бы Саша — и есть для него весь мир. Потому что Саша знает, что его мир заканчивается разогретой на ложке дозе героина, который она может для него достать. А ее мир заканчивается его закрытым ртом, ввиду которого никто и никогда не узнает о ней ничего лишнего. Но интонация, с которой она позволяет себе отвечать, Сереже совсем не нравится — и он практически горделиво это демонстрирует, до болезненного сжимая свободной ладонью ее ребра. Так сильно, что Саше кажется, будто бы они заворачиваются вовнутрь и дырявят легкие. Больно, сука, больно. — Я, кажется, говорил уже, — что-то внутри щелкает. — Хочешь, чтобы бабка твоя ничего не узнала и померла спокойно — не водись ни с кем, кроме меня. Даже смотреть на кого-то другого не вздумай, иначе, боюсь, Клавдия Мироновна узнает, что ее внучка за дозу готова мать родную продать. Саша знает, что это неправда. И знает, что Сережа в этом тоже виноват. Но не может ничего сказать против. — Еще этот комок блохастый притащила. Вторнику прилетает по хвосту и котенок, громко замяукав, прячется где-то меж баночек с краской. Сережа наконец отступает, стягивая с себя джинсовую куртку и бросает ту куда-то в сторону кровати, а сам опускается прямиком на стул, на нем же и растягиваясь ленивым котом. Саше хватает с несколько секунд, чтобы снова запастись воздухом и все же обернуться. Что ж, ребра не сломаны, уже маленькая победа. — Бабку проверь, кота покорми и ко мне. И она не смеет ослушаться. Не сегодня.***
Сережа считает, что просить Сашу вколоть ему героин — это романтично. Саша считает, что колоть героин самой себе — самая настоящая пытка, после которой ее размазывает по матрасу и прижимает самим воздухом к горизонтальной поверхности. Голову приятно кружит. Это сильнее, чем травка или таблетки, но у Саши слишком мало сил для того, чтобы собрать себя по кускам воедино. Проблемы сливаются с общим фоном пустоты комнаты, растворяются где-то в бутылке воды, стоящей рядом. Саша обливается, укладывается вся мокрая обратно — и Сереже кажется, что это хороший предлог для того, чтобы стянуть с нее футболку. Тусклый свет прикроватной лампы облизывает ее ребра, вдоволь усыпанные синяками, грудную клетку, впалый живот и выпирающие тазовые косточки — рисует тени на стенах. Сашу то ли ломает, то ли сильно гнет, но она путает черные волосы на собственной макушке и пытается отодвинуться в сторону, когда Сережа оказывается неприятно близко. Сколько они знакомы? Год, два, три? А сколько употребляют вместе? Да черт его знает, она со счета уже сбилась. Но не было ни единого раза, в который она бы смогла ответить на его поцелуй — а целовать ее, безучастную и абсолютно бесстрастную, все равно, что целовать труп. Не приводит в чувство даже ощутимо болезненная пощечина, прилетевшая от Сережи после нескольких попыток в поцелуй. Саша ненавидит целоваться. Сережа ведет пальцами по татуировке шута на ее ребрах, пересчитывает кости и снова сильно сжимает. — Херню набила, — отзывается он, укладываясь рядом. — Сведешь потом, мне не нравится. Саша ненавидит все. Себя, в том числе, тоже — наверное. Едкими прикосновениями Сережа спускается ниже, и Саша отключается от всего происходящего совсем, пребывая в каком-то удивительно приятном забвении. Так как там зовут ее нового знакомого? А группу? Да черт его знает, не помнит она ничего — зато плечи помнят осторожные прикосновения. Локти ноют до болезненного приятно. Саша отгоняет это наваждение, считая, что все это неважно — даже если они увидятся еще пару раз, это определенно ни к чему хорошему не приведет.***
Алисе было около восемнадцати — они познакомились на учебе и очень тесно общались. Она помогала Саше, если то было нужно, а Саша, в свою очередь, писала за нее тесты и прочие работы. Алиса ненавидела коммуналку, в которой Саша жила с бабушкой, но всегда приходила в гости и отсиживалась в комнате, либо любуясь рисунками, либо отсыпаясь на удобной кровати. С появлением Вторника причин приходить в коммуналку стало на одну больше — Алиса тискала его, заснувшего на ее коленях, пока Саша бегала туда сюда, определенно опаздывая. Она проснулась по меньшей мере час назад, еще сорок минут лежала и только теперь встала, — а потом Алиса напомнила о каком-то концерте в клубе, на который хотела бы сходить. Посмотреть на новую группу, название которой Саша в очередной раз не запомнила, но посчитала такое совпадение знаком судьбы и, с какого-то черта, все таки пошла собираться. А еще очередным знаком судьбы стала выпавшая в окно последняя сигарета. Придется так или иначе выйти из дома — а если уж Саша и выйдет, то почему бы не сопроводить подружку на концерт? — Там еще Князь есть, он такой милашка, — голос у Алисы был нежный и мелодичный, приятный. Она не говорила — точно мурчала всякий раз, стоило открыть рот. А еще от нее очень вкусно пахло цветущей сиренью. — Ну и все остальные тоже! Тебе понравится, Сашка, уж поверь мне. Саша предпочла собраться молча, засев перед мелким зеркалом, пока на магнитофоне крутилась какая-то кассета с музыкой. И пока Саша заканчивала с мазками кисти по нижнему веку, Алиса копошилась в бельевом шкафу, выискивая что-нибудь подходящее, и случайно закрыла там Вторника. — Сережа утром ушел, да? Она кивнула. — Видел меня на улице кое с кем, истерику закатил — кошмар, — Саша закачала головой. — Поэтому на концерт я одним глазком. Тебя приведу, гляну, че там такое, и домой сразу. Алиса негромко хохотнула, когда достала из кармана ее джинсовки маленький пакетик. — Это оставь внутри, — Саша подмигнула. — Вдруг пригодится.***
Когда время перевалило за восемь вечера, в клубе потихоньку стали собираться люди. Не то, чтобы сильно большая толпа, но определенно куда больше, чем среднее количество посетителей в такой час. Пробраться сквозь нее — задача не из легких, но высокую Алису едва ли способно что-то остановить тогда, когда по знакомству она решает затащить за собой Сашу прямиком в гримерку. Повсюду в клубе — рисунки ее авторства, на которые глазеют. Декораций только не хватает, что будут привлекать внимание еще больше, но настроенный свет выглядит донельзя кстати, полностью дополняя атмосферу. Здесь накурено, пахнет пивом и ядерной смесью чужих духов — но духи Алисы [приторно сладкие] выбиваются из общего полчища и кажутся для Саши незримым ориентиром-маяком. Она поправляет шорты и колготки в сетку, прячет волосы за бледные мелкие уши и жмет губы. С момента, как Саша их проколола, краситься стало совсем неудобно — да и Алиса, к тому же, настояла на темной помаде, а сама вооружилась красной. Шутов слишком много, кажется. И в лице самой Саши в том числе. В гримерке дохрена зеркал и людей. Девушек — в том числе. Сашу это не то, чтобы удивляет: она крепко держит руку Алисы и стоит позади, лениво осматривая всю небольшую комнатку и каждую довольную морду. — Князь! Алиса расплывается в довольной улыбке, тянет руку вставшему Андрею и подтягивает Сашу ближе, решив, что представить ее — просто необходимо. Как минимум потому, что в этот клуб она внесла свою лепту. И в сегодняшний концерт, выходит, тоже. — Это Сашка, ребята, — девушка подается вперед, подталкивает Сашу в спину, демонстрируя всем присутствующим. — Она вам весь клуб разрисовала к концерту. Круто вышло, правда? Она такая умничка, вы бы знали! Под общий гогот, смех и пару хлопков Саша не сразу замечает взгляд, направленный ровно на нее, а когда замечает — становится слишком поздно. Ее выдает только табун мурашек вдоль позвонков и сведенные к переносице брови, когда взгляд малахитовых глаз падает на сидящего на одном из диванчиков Горшенева. Ой, блять. Она засматривается, не позволяя себе прервать зрительный контакт, — как минимум потому что смотрит Миша с очевидным вызовом. Отвернуться значит проиграть, а проигрывать Саша ненавидит. Особенно кому-то вроде Горшенева. Он выглядит сильно иначе, чем в первую их встречу, — как минимум потому, что начал наносить грим на лицо, но, видимо, прервался на даму, сидящую рядом. Саша чувствует укол раздражения, и это ощущение ей непонятно, потому она и старается отмахнуть его как можно быстрее. — Мы знакомы, — выдает она не очень-то радушно, негромко выдыхая, а потом прячет руки по карманам джинсовой куртки, уже нащупывая пакетик с травой и остатки бумаги. Горшенев позволяет себе лукавую улыбку, когда нарочито показательно прижимает рядом сидящую девушку к себе за талию — кажется, он заметил мелькнувшее в лице Саши раздражение, потому и выжимает из него все, что может, наблюдая за ее реакцией. Потом — негромко смеется, склоняя голову вбок по-кошачьи. Удивительные, сука, повадки. — Пришла, все таки. То ли нервы сдают, то ли желание быстрее скурить косяк берет верх, но Саша разворачивается, цепляя Алису за плечо. — Как обещала: на концерт привела, глянула, поняла, что здесь ниче интересного нет — мне пора. Подружка сразу же губы поджала, коснулась женской талии, останавливая. — Ну, чего ты? Давай еще чуть-чуть побудем, ну пожалуйста-пожалуйста, Са-ашенька. Саша неумолима и непоколебима как минимум потому, что не хочет наблюдать за тем, с какой удовлетворенной мордой Горшенев тискает какую-то девку, потому и движется обратно к выходу из гримерки.***
Света от окон близ туалета вполне хватает для того, чтобы расположиться на подоконнике: Саша лезет на него вместе с ногами, усаживаясь удобнее. Достает сначала бумагу, потом — фильтр, и только потом пакетик с травой. Раскладывает все близ себя, принимаясь за работу, и никак не реагирует на очевидные шаги позади себя. Ну, мало ли кто в туалет решил сходить. Но Саша отчего-то точно знает, что там не кто-то, а Миша. — Бу, — он касается ее плеча, но Саша даже не движется, не отрываясь от распределения травы по бумаге. — Плохо пугаешь, — отзывается она наконец, с механической точностью и аккуратностью начиная скручивать самокрутку. Облизывает край, в конце концов, заканчивая, и копошится по карманам в поисках зажигалки. — И прическа у тебя дурацкая. Теперь-то она наконец оборачивается, жмется к окну спиной и свешивает с подоконника ноги, чиркая зажигалкой несколько раз, и затягивается в первый раз, удерживая дым в легких. У Горшенева волосы смешно торчат в разные стороны, грим сильно кривой и усталость в морде так и читается, но Саше, почему-то, сильно нравится бесполезно пялиться в его глаза. Карие. О как. — Будешь? Горшенев кивает. Саша не отдает самокрутку, но дает курить с собственных рук, вынуждая припасть к ее ладони щекой просто потому, что так удобнее, — а сама склоняет голову вбок. Кожа у ее рук какого-то черта нежная-нежная. Настолько, что Горшенев закашливается, забыв дышать, чем вызывает ее смех. — Если я подпалю их, они вспыхнут? — Саша про волосы. Миша кивает, ожидая, что девушка вот-вот чиркнет зажигалкой: ему кажется, что такая пакость вполне себе в ее манере. Но она ждет, снова затягиваясь. Склоняет голову вбок, все еще не разрывая зрительного контакта, и несильно подается вперед, смазывая пальцем кривую линию грима. Горшенев как-то по-тупому застывает, смотря за малахитом ее радужки, и за тем, как зрачок становится похож на большую монету, — а потом мельком улыбается. — Так жечь-то будешь, нет? — У тебя же концерт, — она хмыкает. — Зачем мне твою башку портить прямо перед концертом? Исправить еще успеешь, выйдешь все равно нормальный. Другое дело — за пару секунд перед выходом, чтобы ты на сцене был, как облезлая дворняга. Ну какая же язва! Аж сердце изнутри чешется. — Останешься посмотреть? — На тебя? Горшенев брови вскидывает. — На меня — если хочешь, — кивает. — А так — на группу. Самокрутка тлеет в ее руках, вынуждая Сашу еще раз затянуться. Она облокачивается на окно позади себя и прикрывает уставшие глаза, подтягивая ноги к себе, и чуть двигается, позволяя Михе оказаться ближе. Удивительно. Он снова затягивается с ее пальцев последними прежде, чем Саша тушит самокрутку о подоконник и выбрасывает фильтр куда-то в сторону туалета. — Останусь, — Саша негромко хрипит. Ее голос и без того был с должной хрипотцой, но так... — Но если придется постоянно смотреть на твою морду — я лучше глаза себе выколю. Понял? — Понял, — Горшенев уголки губ вверх тянет, обнажает отсутствующие передние зубы. Они сидят молча еще несколько минут, пока Саша откровенно залипает на бегающие по потолку огоньки, а потом, спохватившись, все таки толкает Горшенева в плечо. Ей в моменте кажется, будто бы и молча сидеть с ним просто так — хорошо. — Вали уже, панк недоделанный, — бурчит. — Ни пуха ни пера. Алиса проталкивает Сашу за собой практически к самой сцене в момент начала концерта, высвобождает несколько свободных местечек: этого достаточно для того, чтобы не толкаться, а молчаливо смотреть прямиком на декорации и возвышенность сцены. Музыка по ушам бьет, елозит по черепной коробке и отскакивает от ее стенок эхом. Ток расползается по организму практически болезненной патокой и негой. Хочется присесть, прилечь или растечься по полу бесформенной субстанцией — расслабление растекается по конечностям колкими иголочками судорог. Слух и зрение с рефлексами сильно обостряются: свет бьет по глазам, вынуждая прикрывать веки с траурно-черными ресницами, а Саша все прокручивает в голове их недавний с Мишей разговор и думает, что, наверное, проиграла. Потому что Горшенев на сцене смотрится донельзя правильно: как недостающая деталька в одном извечном механизме, работающем на износ. Потому что он тоже смотрит, пока рвет глотку на припеве, потому что его, наверное, тоже откровенно мажет от скуренного напополам косяка — потому что у Саши ребра чешутся и, кажется, внутри что-то ломается. Это отвратительное чувство, то самое, которое она так ненавидит, но сопротивляться ему совсем нет сил
