Жнецы: Семейный тариф

      Кэйл плюхнулся в потрёпанное кресло, и оно скрипнуло так, будто под грузом было не столько тело, сколько внезапно свалившейся на него жизни. Рубашка, обычно безупречно заправленная, теперь была помята.       Трое спасённых дьяволят — простите, детей — уже устроили во временном убежище хаос, достойный конца света. Собирать души было проще. Взмах, щелчок, следующий. А тут то голод, то царапина, то внезапный философский вопрос. Души не просили есть, не дрались из-за игрушки и не просыпались посреди ночи, потому что «им страшно».       Мужчина приоткрыл один глаз, когда Хонг — мальчишка с вечно разбитыми коленками — дёрнул его за рукав.       — Можно мы с дядей Юджином во двор пойдём? Там же теперь безопасно!       Он глянул в сторону своего собрата, который уже стоял у двери с выражением «да я и сам не против размяться». Безопасно? Да, они вычистили территорию так, что даже крысы под забором не пискнули. Но мир за стенами всё равно оставался миром, где «безопасно» понятие временное, как затишье перед бурей.       — Ладно, — жнец выдохнул, поднимаясь с кресла с таким скрипом суставов, будто ему внезапно приписали все сто лет, которых у него технически не было. — Но если хоть одна травинка шелохнётся не так — сразу внутрь.       Дети, конечно, уже мчались к двери, даже не дослушав, но Хенитьюз всё равно поймал их взгляд и добавил, чуть тише, но так, чтобы его приятель тоже услышал:       — И пусть он остаётся рядом с вами.       Хан Юджин лишь хмыкнул, но кивнул. Это как собрать души с закрытыми глазами.       Мужчина снова рухнул в кресло. Через пару минут дверь скрипнула с такой неестественной осторожностью, будто её открывал не человек, а сквозняк, внезапно обретший тактичность.       Жнец не шелохнулся, но напряжение в пальцах, лежащих на подлокотнике, выдало, что он заметил вторжение. В проёме возникла фигура в белом халате, слегка заляпанном чем-то, что могло быть как кофе, так и биоматериалом сомнительного происхождения.       — А-а, ты здесь! — учёный улыбнулся так тепло, будто случайно наткнулся на старого друга, а не прокрался в комнату с намеренной осторожностью кота, крадущегося за добычей. — Я как раз проверял... м-м... уровень шума в этой части здания. Удивительно, но акустика в полуразрушенных строениях иногда...       Голос его лился плавно, придавая словам оттенок безобидной рассеянности. Но глаза слишком внимательные, слишком острые — скользили по комнате, фиксируя каждую деталь, будто составляли протокол.       Кэйл медленно поднял взгляд. Альберу замер, всё ещё улыбаясь, но пальцы его нервно перебирали край халата. Искренность и расчёт боролись в этом жесте.       — Можно присяду? — он кивнул на соседний стул, уже делая шаг вперёд, будто ответ был формальностью. — Мне нужно обсудить... ну, скажем, теоретическую возможность улучшения твоей косы. Чисто гипотетически, конечно.       Ложь.       Но жнец лишь хрипло фыркнул и удобнее устроился в кресле, оставляя между ними расстояние, которое мужчина тут же сократил с невинной наглостью. Поза дружелюбного собеседника, но взгляд стратега, оценивающего поле боя.       Где-то на улице смеялись дети. А здесь два мастера маскировки сидели плечом к плечу, притворяясь, будто ни один из них не ведёт свою игру.       Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльные окна, ложился на пол неровными прямоугольниками, выхватывая из полумрака клочья облупившейся краски и кружащуюся в воздухе пыль.       Они сидели молча, так близко, что жнец различал каждую мелкую морщинку у внешнего уголка глаза Кроссмана — следы усталости или усмешки, кто знает. Доктор не отводил взгляда, его обычно тёплые, почти добрые глаза сейчас казались прозрачными, как стекло, сквозь которое видно слишком много.       Жнец чувствовал его дыхание — ровное, намеренно спокойное, но чуть учащённое, словно учёный подсчитывал каждый вдох. Луч света скользнул по его скуле, осветив бледную кожу и золотистые ресницы, которые слегка дрожали, будто от напряжения.       Тишина.       Не та, что обволакивает, а та, что натягивается, как тетива. В ней слышалось, как где-то далеко скрипит ставня, как за окном пробегают дети, как собственное сердце бьётся чуть быстрее, чем должно.       Учёный слегка наклонился вперёд, и солнечный зайчик дрогнул на его нижней губе — влажной, чуть приоткрытой, будто замершей на полуслове. Его пальцы, обычно такие точные в движениях, теперь беспокойно теребили край халата, скручивая ткань в жгутик и отпуская.       Жнец не шевелился. Его тень, резкая и чёткая, лежала на стене за спиной, переплетаясь с тенью учёного в странном объятии. Наконец Кэйл решил ответить, и его голос, низкий и хрипловатый, разрезал тишину:       — Итак, «акустик», нашёл наконец этот загадочный шум? Или просто решил, что в моей компании тишина звучит интереснее?       Его губы искривились в едва заметной усмешке. Вызов, брошенный беззлобно, но с привычной колкостью.       Доктор не заставил себя ждать. Он слегка наклонился вперёд, и солнечный свет вдруг заиграл в его тёплых глазах с хитринкой.       — О, я как раз обнаружил кое-что очаровательное, — он намеренно растянул слово, проводя пальцем по спинке кресла, медленно сокращая расстояние между ними, — определённый... резонанс. Особенно когда ты молчишь. Любопытно, что ещё может его вызвать.       Голос Альберу стал тихим, задумчивым, но в нём звенела лёгкая, почти игривая нотка:       — Может, проверим гипотезу? В научных целях, разумеется.       Палец замер в сантиметре от плеча Хенитьюза. Дразнящая пауза.       Кэйл не отстранился — лишь приподнял бровь, будто давая понять: «Ну-ну, попробуй.»       А доктор уже улыбался, понимая, что перехватил инициативу и прекрасно это осознаёт.       Взгляд Кроссмана скользнул вниз медленно, запоминая каждую деталь для важного исследования.       Стройная линия талии, акцентированная помятой тканью рубашки... Как она легко подчёркивает изгибы, будто сама материя не в силах сопротивляться такому силуэту. А эти алые волосы — растрёпанные от недавней возни с детьми, словно пламя на фоне бледной кожи.       Мужчина прикусил губу. Несправедливо.       Как можно было выглядеть так... неприлично привлекательно в простой расстёгнутой рубашке? Пару пуговиц у ворота давно сдались, обнажая ключицы и тень впадин у основания шеи. Хотелось провести пальцем по этому участку кожи и проверить, действительно ли она такая горячая, какой кажется.       Он представил, как эти волосы пахнут хвоей и чем-то неуловимо диким, как сам жнец. Как они, наверное, цепляются за пальцы, если дотронуться до них…       Доктор резко перевёл взгляд обратно, но было уже поздно. Жар под кожей, учащённый пульс и лёгкая дрожь в кончиках пальцев выдавали его с головой.       Научный интерес, конечно. Чисто научный.       Альберу прочистил горло, пытаясь вернуть себе хоть каплю беспристрастности.       — Так... у жнецов вообще есть... либидо? Или это «условности профессии»?       Кэйл медленно приподнял бровь, потом неспешно окинул взглядом фигуру учёного снизу вверх, задерживаясь на стратегически важных точках.       — До этого не дошло, — его тембр голоса напоминает тёплое мурлыкание пушистого зверя, — но если тебе так любопытно...       Его рука лениво указала в сторону мужских бёдер.       — Может, сначала разберёшься со своим «научным интересом»?       Карминовые глаза блеснули хищно.       Кроссман резко скрестил ноги, покраснев до кончиков ушей.       — Это просто-       — Ага, — жнец растянул слово, наслаждаясь моментом. — «Физиологическая реакция на стресс». Я читал твои отчёты, «доктор».       — Я... — попытался начать учёный, но пальцы жнеца уже легли на его пояс, твердо и без возможности отступления, заставив того резко оборвать фразу на полуслове.       — Тише, — мужчина наклонился к самому уху, горячее дыхание обжигало кожу, — Мы же оба знаем, как ты любишь... эксперименты.       Кэйл прижал ладонь к выпуклости в брюках мужчины, ощущая под тканью жар и пульсацию. Его пальцы обхватили очертания члена через материал, сжимая с расчётливой силой, не спеша, чтобы тот прочувствовал каждый момент. Альберу сдавленно рыкнул, внезапно обнаружив спиной холодную стену.       Ткань натянулась, обрисовывая форму, и жнец провёл большим пальцем вдоль всей длины, от основания к головке, заставляя ученого резко вдохнуть. Член дёрнулся под его прикосновением, отзываясь на каждое движение.       Он усилил нажим, растирая ладонью, и Кроссман закусил губу, непроизвольно подавшись вперёд бёдрами. Ему уже не хватало этой опосредованной стимуляции, но Хенитьюз не торопился.       Вместо этого он сжал член чуть крепче, заставив ткань брюк соприкоснуться с кожей, и доктор хрипло застонал, вцепившись в его плечи.       — Чувствительный, — мужчина усмехнулся, наблюдая, как Альберу теряет контроль.       Расстегнув ширинку с методичной неторопливостью и высвободив напряженный член, уже влажный от предэякулята, его пальцы обхватили плоть у основания, сжав достаточно, чтобы доктор резко выгнулся, но не настолько, чтобы причинить боль — лишь подчеркнуть власть.       Ладонь скользнула вверх, собирая липкий блеск с головки, и мужчина замедлился, специально проводя большим пальцем по щели уретры, размазывая прозрачную жидкость. Альберу вздрогнул, когда жнец повторил движение, теперь уже круговое, заставляя предэякулят сочиться обильнее. Пальцы сомкнулись ниже головки, стимулируя уздечку короткими, точными рывками, а другая рука тем временем опустилась к яичкам, осторожно их сжимая.       Кэйл ускорил ритм, ладонь скользила по всей длине, изматывающе медленно поднимаясь к чувствительному кончику, где капли уже сливались в струйку.       — Сколько ещё продержишься? — прошептал он, внезапно сжимая сильнее у основания. Ответом стал лишь прерывистый стон и судорожный толчок бёдер в его руку.       Внезапно Альберу потянулся к жнецу. Не с жаром, а с какой-то почти детской, трогательной неуверенностью. Его губы легли на чужие мягко, несмело, больше напоминая трепетное прикосновение, чем поцелуй. Он отстранился на мгновение, словно проверяя реакцию, а затем снова прильнул, уже с лёгкими, прерывистыми чмоками: неловкими, но удивительно нежными.       Его пальцы дрожали, вцепившись в рубашку Кэйла, а веки трепетали, будто он сам не верил в то, что делает. Это был поцелуй, лишённый всякой страсти, только чистая, наивная привязанность, прорвавшаяся сквозь все барьеры.       Он целовал жнеца так, словно боялся разбудить что-то хрупкое между ними. Будто это был не просто поцелуй, а первое искреннее признание, вырвавшееся наружу.       А потом, чуть отстранившись, он уткнулся лбом в его плечо, смущённо пряча покрасневшее лицо, словно мальчишка, осознавший, что выдал своё самое сокровенное.       Хенитьюз замер на мгновение. Он явно не ожидал такой нежности от обычно расчётливого учёного. Но через секунду в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с внезапной лаской, и он медленно опустился на колени, удерживая доктора за бёдра.       Губы сначала лишь коснулись кончика члена, собирая капли жидкости, а затем язык мягко провёл снизу вверх, скользя по всей длине. Доктор вздрогнул, когда мужчина аккуратно поцеловал его в уретру, почти по-любовному, заставляя пальцы бессильно вцепиться в его алые волосы.       Но настоящий шок настиг Альберу, когда жнец внезапно заглотил его член глубоко, до самого основания, без единого рвотного спазма (да и что ему). Горло расслабленно приняло половой орган.       Кэйл сосал его то медленно, то резко ускоряясь, чередуя глубокие заглатывания с тем, чтобы мягко проходиться языком по уздечке, доводя до исступлённого трепета.       И когда мужчина, сдавленно застонав, попытался отстраниться, жнец лишь прижал его сильнее к себе, продолжая, потому что дело, начатое с невинного поцелуя, должно быть доведено до конца.       Мужчина почувствовал, как член в его рту внезапно дрогнул, пульсируя горячей волной. Плоть стала ещё тверже, напряжённее. Головка налилась жаром, слегка увеличившись, а по всей длине пробежала мелкая дрожь, верный знак, что учёный уже на грани. Язык скользнул вдоль нижней вены, очерчивая каждый сантиметр.       Жнец приподнял взгляд, встречаясь с затуманенными глазами Альберу, и — уже зная, что тот не выдержит — сжал губы чуть плотнее и сделал последнее глубокое движение вниз, принимая его целиком.       Доктор резко вскинул голову, его тело выгнулось в немом спазме. Он кончил обильно, горячо, с глухим стоном, который сорвался с губ против его воли.       Кэйл не отстранился, приняв каждую каплю, его губы плотно сомкнуты у основания члена, пока пульсирующая плоть выплескивала в его рот густую, солоноватую жидкость. Он чувствовал, как дрожит мужчина, как его пальцы бессильно впиваются в его волосы, как прерывистое дыхание смешивается с хриплыми стонами.       И когда наконец мужчина медленно отстранился, рот его был слегка приоткрыт, губы блестящие, с тонкой ниточкой спермы, тянущейся между ними и всё ещё напряжённым членом учёного — картина настолько развратная, что Кроссман аж закатил глаза, чувствуя, как жар стыда и возбуждения накрывает его с новой силой.       — Ты... — он попытался что-то сказать, но голос предательски дрогнул, а взгляд бессознательно скользнул вниз, к своему всё ещё подрагивающему члену, к влажным губам жнеца, к этой неприличной, откровенной близости, которая теперь висела между ними, как обжигающий секрет.       Хенитьюз лишь медленно облизал губы, не сводя с него глаз и в этом жесте было столько животной удовлетворённости, что Альберу понял: он проиграл. И ему это нравилось.       Однако его сознание на секунду отключилось, а потом — резкий, опаляющий удар понимания того, что…       Ему только что сделал минет жнец.       Мозг учёного с треском перезагрузился, зациклившись на этом абсурдном, невозможном, богохульном факте. Его пальцы судорожно сжали подлокотники кресла, а в висках пульсировало. Адреналин, шок и дикое, неконтролируемое возбуждение от осознания.       А мужчина меж тем спокойно поднялся, вытирая тыльной стороной ладони слегка блестящие губы, будто только что выпил чай, а не принял в рот его сперму.       Альберу закрыл лицо руками, чувствуя, как его рациональный мир рушится, а на его месте остаётся только одно жгучее, неприличное знание:       Он больше никогда не сможет посмотреть на жнеца спокойно.       Кэйл усмехнулся, уголок его губ дрогнул в едва уловимой, но чертовски самодовольной ухмылке.       — Считай это... маленькой помощью, — проронил низко, с ленивой усмешкой, словно это не его вина в том, что он только что разнёс сознание учёного в щепки.       И прежде чем доктор успел что-то ответить, жнец ловким движением руки откинул алые пряди волос за плечо, оголив шею и ключицы, ещё слегка горящие румянцем. Солнечный свет скользнул по ним, обрамляя резкие черты, напоминая, что даже после такого, он всё ещё выглядит опасно и нечеловечески красиво.       Альберу резко подскочил к жнецу, сжимая его в объятиях так крепко, что тот едва не пошатнулся.       Губы соприкоснулись не нежно, не осторожно, а жадно, влажно, с отчаянной, почти животной страстью. Поцелуй был мокрым, горячим, зубы случайно задели нижнюю губу, пальцы впились в тонкую талию мужчины, ощущая каждый изгиб под тканью рубашки.       Хенитьюз не ожидал такой стремительности, такого натиска. Он даже не успел опомниться, как ладони доктора уже скользили по его спине, ниже, прижимая к себе так, что между ними не осталось и сантиметра свободного пространства.       Их дыхание смешалось, прерывистое, хриплое. Альберу, кажется, наконец сорвался с цепи, а жнец... жнец просто позволял.       Пока мог.       Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльные оконные стекла, заливал их сплетённые фигуры золотистым сиянием. Лучи мягко очерчивали контуры их лиц, подсвечивали алые пряди волос жнеца и дрожащие ресницы учёного, словно стараясь запечатлеть этот момент в вечности.       Тени от их тел легли на стену, как два сросшихся силуэта, единое целое, будто они и правда были теми самыми влюблёнными, встретившимися после долгих лет разлуки. Пылинки, поднятые их стремительным движением, кружились в воздухе, как конфетти в лучах прожектора, добавляя сцене почти театральное величие.       Даже в этом полуразрушенном убежище, среди застывшего мира, в этот миг было что-то невероятно красивое и цельное. Сама вселенная на мгновение задержала дыхание, наблюдая за тем, как две одинокие души наконец-то нашли друг друга.       Свет продолжал литься на них, приятный и прощающий, окутывая их теплом и делая этот порыв, такой неожиданный, такой искренний, чем-то священным.       Альберу, разорвав поцелуй, отстранился ровно настолько, чтобы красные, слегка опухшие губы жнеца оставались в зоне досягаемости. Его глаза горели озорным огнём, а уголки губ дрогнули в дерзкой, вызывающей ухмылке.       — Неужели ты и правда думал, — голос звучал хрипло, но в каждом слове чувствовалась игривая издёвка, — что я позволю тебе просто... отсосать мне и спокойно уйти?       Пальцы учёного впились в тонкую талию Кэйла ещё крепче, подтверждая его слова.       — Ты же сам меня раззадорил, дорогой. Так что считай, что ты сам напросился на продолжение.       И прежде чем мужчина успел что-то ответить (а его обычно острый язык, кажется, наконец-то дал сбой), доктор уже снова набросился на него, на этот раз с ещё большей наглостью, показывая, что в этой игре он вовсе не собирается оставаться пассивным участником. Теперь в воздухе витало что-то ещё: азарт, вызов и обещание куда более жаркой расплаты.       Кэйл ответил на поцелуй с неожиданной осторожностью — его губы прижались к губам учёного чуть неуверенно, почти робко, что совершенно не соответствовало его обычной дерзкой манере. Пальцы слегка дрожали, когда он нерешительно коснулся висков доктора, словно боясь нарушить хрупкость момента.       Но Кроссман, кажется, вовсе не собирался играть в нежности, его ладони скользнули вниз, крепко обхватывая округлости ягодиц партнёра через ткань брюк. Пальцы впились в упругую плоть, сжимая и разминая её с явным удовольствием, проверяя, насколько реально то, что происходит.       Жнец слегка вздрогнул от такого натиска, его веки дрогнули, но он не отстранился, лишь глубже вжался в поцелуй, на этот раз уже с едва уловимым намёком на былую уверенность.       А учёный тем временем уже вовсю наслаждался моментом. Одна рука скользнула под рубашку, ощупывая голую кожу поясницы, а после под пояс брюк жнеца, когда за дверью раздался чёткий, невозмутимый стук.       — Собираемся. Через пять минут выходим, — раздался за дверью низкий, привычно спокойный голос Ким Докчи. Шаги медленно затихли в коридоре.       Альберу резко оторвался от жнеца и вздрогнул. На лице ярко отразилось раздражение.       — Что за пиздец, — вырвалось у него сквозь зубы, сдавленно, но с такой первобытной злостью, будто мир лично ему что-то задолжал. — Серьёзно, именно сейчас?!       Жнец, всё ещё тяжело дыша, приподнял бровь. В его взгляде читалось и понимание, и капля чёрного юмора.       — Судьба, видимо, против твоих «исследований», — хрипло усмехнулся он, поправляя рубашку.       Кэйл придержал Альберу за запястье, когда тот яростно швырял в рюкзак пробирки. Его пальцы сжались чуть крепче, чем нужно, не отпуская.       — Эй, — в голосе жнеца проскользнуло что-то тёплое, почти обнадёживающее. — Ты же понимаешь, что я это запомнил, да?       Он наклонился ближе, так, что алые пряди упали ему на лицо, а губы почти коснулись мочки уха:       — Когда мы останемся одни... Ты отплатишь мне. В тройном размере.       Последние слова он произнёс медленно, по слогам, будто давая тому время представить, как именно, в каких подробностях, и как долго это может длиться. Потом отпустил, легко толкнув в сторону вещей:       — Так что собирайся быстрее, доктор. Чем раньше выйдем, тем раньше я получу свой... долг.       В его взгляде читалось столько обещаний, что Кроссман резко сглотнул, вдруг осознав, что он влип. Но почему-то это заставило его сердце бешено колотиться вовсе не от страха.       Прежде чем переступить порог, мужчина вдруг резко развернулся и притянул жнеца к себе. Не грубо, но с такой внезапной притягательной силой, что тот едва не споткнулся.       — Ты же не хочешь простудиться, — пробормотал Кроссман, его голос ровный, но в нём дрожала та самая ревность, которую он так отчаянно пытался скрыть.       Руки поднялись к расстёгнутой рубашке Кэйла, медленно, почти ритуально застёгивая пуговицу за пуговицей, будто запаковывая что-то драгоценное, что больше не должно принадлежать чужим взглядам.       — Холодно же, — добавил он уже тише, пальцы задержались у ворота, слегка затягивая ткань, словно не в силах окончательно отпустить.       Хенитьюз наблюдал, как учёный яростно маскирует своё «не трогайте моё» под заботу.       — Конечно, — наконец прошептал мужчина, его губы дрогнули в едва уловимой усмешке. — Только в холоде дело.       Солнечные лучи дразняще скользили по их фигурам. Слишком яркие, слишком назойливые, будто сама вселенная подмигивала, наблюдая за сорванным грехом. Они падали на полурасстёгнутую рубашку Кэйла, на покрасневшие уши Альберу, на ещё тёплые от прикосновений губы, высвечивая всё, что так и не успело случиться.       Свет играл на стенах насмешливыми зайчиками, будто шепча: «Ну что, мальчики, не везёт?» Даже ветерок, ворвавшийся в приоткрытое окно, кружил пыль с каким-то неприличным весельем, подчёркивая нелепость момента.       «Неужели это те самые трагедии, о которых шепчутся ангелы?»       Подумалось Кэйлу, наблюдая, как солнечный свет выхватывает из полумрака дрожащие ресницы Альберу.       Тонкие трагедии — не громоподобные катастрофы, а тихий хаос вроде прерванных поцелуев, пальцев, так и не узнавших кожу под одеждой, вздохов. Миниатюрные гибели миров, заметные лишь тем, кто умеет читать в тенях.       Ангелы наверняка коллекционируют такие моменты, когда желание сталкивается с невозможностью, когда два тела замирают в сантиметре друг от друга, разделённые временем и чьим-то не вовремя раздавившимся кашлем за дверью.       Жнец усмехнулся про себя. Настоящую трагедию ещё предстояло найти где-то между его губами и шеей учёного, между обещанием и его исполнением.       Солнце же, неумолимое и бесстыжее, продолжало литься на них. Слишком тёплое, слишком довольное собой. Будто знало: этот грех лишь отложен, а не прекращён.