жизненный урок

Тот же взгляд мертвой рыбы, то же мрачное лицо. Те же черные волосы, пусть и похожие на взрыв, а не ровные и приглаженные. Хотя на лице Мегуми не было этой противной тени насмешки, все равно для любого было бы очевидным, чей он сын. Сын страшнейшего кошмара Сатору Годжо. Сначала он сомневался, стоит ли вообще искать кровного родственника человека, разрушившего его привычную легкую повседневность. Эта встреча не пугала, но казалась сомнительной и неправильной, тяжелой. Он представлял его совсем другим. Немного таким же маргинальным и противным, как Тоджи. Слегка таким же невыносимым и мерзким. Отказаться Сатору не мог. Ему необходим был хоть какой-нибудь импульс, чтобы приблизиться к пониманию того, что он должен делать. Слова Тоджи были единственной зацепкой, спасительной ниточкой, за которую пришлось хвататься. Более того, он бы не позволил себе упустить возможность кому-то помочь. Сатору не допустил бы одну и ту же ошибку дважды. Если есть малейший шанс на спасение, то стоит бороться за него до последнего, а не смиренно опускать руки. Теперь, когда он познал жалость к слабым, то понял и смысл помощи им. Лучше сделать, чем Он совсем не ожидал увидеть милого, но не по годам серьезного и умного ребенка. Вроде копия отца, но вроде бы и совершенно другой, вообще не такой. Раздражающий, но по-другому. Интригующий, но в ином смысле. Слабый и хрупкий, маленький, но с отчетливо уловимой внутренней силой, крепким стержнем пожалеть. и тем потенциалом, который был необходим. Больше всего раздражало то, что даже в таком возрасте он понимал необходимость защитить сестру, а не уповал на эгоистичное желание просто не оказаться под ударом. Он действительно осознавал и крепко был уверен. Мегуми не только старше, чем Сатору в его же возрасте. Он ощущался старше, чем Сатору, стоящий прямо перед ними корчивший рожи, однако со скрытой тревогой и тлеющей надеждой. Поначалу этот ребенок был для Сатору тем, о ком он напрочь забывал, пока не приходило время регулярной встречи для оценки его энергии и техники. Они даже не общались толком. Сатору не умел, не знал, как найти подход ко взрослому ребенку. А спокойного Мегуми формальности едва ли волновали. Сухое выполнение необходимого, а потом тихий путь домой. Наблюдение за ростом наконец дало Годжо понимание. Он должен вырастить новое поколение магов, которым не придется сталкиваться с теми же трудностями, с какими пришлось ему и Сугуру. Он обязан оставить после себя наследие, более богатое чем любые деньги и драгоценности. Его вклад будет неоценим и необходим всем, как кислород, и он любой ценой добьется поставленной наконец-то цели. Потом встречи стали более частыми и длительными, а вместе с тем и неохотно более наполненными болтовней, с которой обоим удавалось справляться лучше и лучше. Помимо невероятных успехов у Мегуми в качестве мастера шикигами, он и человеком был достойным. И в отличие от Сатору, и в отличие от своего отца. Он был справедливым мальчиком, и, хотя дрался смехотворно часто, никогда не без повода. Сатору нравилось дразнить его за синячки, царапинки и пластыри со следами криво и самостоятельно намазанной зеленки, но он невольно уважал личность, что воспитывалась в Мегуми. Сам он не учил его этому и примером не был. Сатору наставник, но лишь в вопросах магии. Остальные его советы упертый ребенок и слушать не стал бы. А необходимости диктовать и не было — Мегуми сам понимал, как правильно. Обязанность быть нянькой-учителем была не тяжелой, а на удивление приятной. Он радовался успехам Мегуми как своим, а за неудачи не ругал, лишь спокойно помогал. Бесчисленное количество раз приходилось спасать мальчика от его собственных теневых собак, от птицы и даже от зайцев, пока он не приручил их не научился с ними ладить, приказывать им. Было приятно замечать, как он трепал Гончих за ушками, пока думал, что Сатору не смотрит. Или как засыпал прямо на их мягком мехе от усталости, если Сатору напирал слишком сильно. В драках на полную выкладываться не получалось, но травмы были неизбежными. Без них рост невозможен. Но целенаправленно калечить Мегуми он не собирался, смягчая удар, иногда неосознанно, прямо перед попаданием. Своим первым учеником Годжо гордился и хвастался, демонстрируя знакомым все, чему он его учил. Вместо похвал он получал только странные порицания и жалостливые взгляды в сторону Мегуми, на которые паршивец отвечал сдержанными кивками. Хотя он делал все для того, чтобы стать наилучшим учителем. Шутил, угощал своими самыми любимыми конфетами и иногда вместо тренировок выгонял погулять. Мегуми сам виноват, что не смеялся, не очень жаловал сладкое и не переносил чересчур шумного поведения Сатору. И все же через время некоторые места стали «теми» местами, названия которых даже не было необходимости называть, чтобы понимать. Общение с подростком грело душу человеку, который пусть и не стал для него указателем, но точно был неотъемлемой частью жизни. Пока Мегуми изучал у него техники боя и магии, Сатору доучивал от Фушигуро о человечности и поддержке. Наверстывал все упущенное о дружбе и открывал новое — близкого человека, взросление которого было так не похоже на то, через что прошел он сам. Самодисциплина и самоконтроль никогда не были известны тому, кого с одной стороны боготворили, а с другой старались сдержать. Мегуми открывался с огромным трудом, почти никак. Для него не было привычным полагаться на кого-то, даже в самом малейшем деле. Стремление к самостоятельности похвально, но излишняя жертвенность была проблемой, которую Сатору заметил с самого начала. Он сам защищал сестру. Он сам принимал решение. Он сам прилагает максимальное количество усилий и занимается даже без Сатору, чтобы суметь сделать самостоятельно еще больше. Все сам да сам. Взрослый и зрелый, но с такой глупой детской чертой, которую Сатору хотел бы стереть. Он не замечал того же в себе, но осознал благодаря Мегуми, как это невыносимо, если невозможно подступиться к кому-то ближе, чем на пушечный выстрел. Будто бы его внутренние переживания куполом накрывает бесконечность, которую можно держать без устали сколько угодно. Разница между ними становилась более и более заметной с каждым днем, не то что с годами. Мегуми все взрослел и ожесточался, становился серьезнее и молчаливее, несмотря на попытки его ослабить и разговорить. Сатору серьезно старался, осторожно и в открытую, по-всякому, лишь для того, чтобы опять и опять тыкаться носом в тщетность. Сам же он становился все более шутливым и расслабленным, пока жизнь била ключом. Все складывалось как нельзя лучше и удачнее, и он не мог не радоваться. Хотелось бы разделить радость и с Мегуми, но он будто нарочно отталкивал его. Не просто не подпускал. Хотя с новыми друзьями оставался прежним. Закрытым, но не наглухо. Для них у него была особенная брешь, которая никогда не открывалась для Сатору. Это расстраивало сильнее, чем хотелось бы признавать. Поэтому, когда Сатору протер одеждой Мегуми пол в додзе, а потом получил просьбу дать совет, он был удивлен как никогда в жизни. Удивлен приятно. Настолько, что даже не смог сразу говорить, сосредоточившись на ударах сердца. Но ответ на вопрос Мегуми у него настаивался долго, ожидая того момента, пока не пригодится наконец. Годжо думал об этом еще с того момента, как обнаружил схожесть между ними. Разница лишь в том, что, каким бы многообещающим ни был Мегуми, он не так всесилен. Стянув с лица привычную черную ткань и пронзительно посмотрев прямо в зеленые глаза Мегуми, он ответил ему легко и почти насмешливо, чтобы точно вбить слова ему в подкорку. Чтобы они стали для него неоспоримой истиной, а вместе с тем, отражаясь в зеленых глазах, для него тоже. — Многое ли ты исправишь с того света? Щит Мегуми начал ослабевать с того момента, однако слабее он не стал. Наоборот даже, научившись полагаться на других, он обрел много возможностей, которых не видел, а потому не имел. Даже несовершенная, незавершенная, но сильная территория Мегуми не была бы достигнута без одной фразы. Для Сатору это оказалось самой лакомой сладостью из всех, которые он мог бы получить. Ведь он начал открываться ему. Понемногу, потихоньку, незначительно и по нарастающей. Сатору не давил, пусть ему и не терпелось быстрее оказаться первым и единственным, кого впустят в потаенное. Он не совсем понимал источник своего желания, но жаждал отчаянно, нуждался. Прогулки стали более частыми и менее напряженными. Тренировки стали чаще разбавляться словами, а на глупые шутки Сатору Мегуми мало-помалу начинал реагировать маленькими улыбочками. Ничтожное продвижение, но и этого пришлось добиваться так долго, что каждый тяжелый вздох на поддразнивания вместо напускного равнодушия был спасительным глотком воздуха. Сладостей опять пришлось покупать вдвое больше, а поиск сувениров стал первым пунктом в списке командировочных дел. Никто из них не задумывался о причинах и последствиях изменений. Один радовался им, как ребенок. Второму же на удивление нравилось видеть эту приторную радость. И оба считали это закономерным, неизбежным. Ни одна мелочь не ускользала от Сатору. Участившееся беспокойное мельтешение энергии Мегуми за дверью его кабинета, глупейшие ошибки и упущения самых очевидных атак. Это беспокоило, но времени не хватало. Обстановка обострилась, а в противовес всему миру одного парня, как бы ни хотелось, не выставишь. Странная ситуация с проклятиями истощала даже его, а за ней пошли и еще более отвратительные события, которые стали прямым продолжением его прошлых ошибок. Шибуя. Сугуру. Тюремное Царство. Тот, кого он запечатал в своем сердце навсегда в момент, когда лишил его жизни. Простая оболочка, обычный отголосок прошлого. И этого было достаточно, чтобы потерять все вновь. Ошибка на ошибке — и вылилось в настоящую катастрофу. То, чего он так и не смог преодолеть. Одного мгновения замешательства хватило, чтобы его сила снова оказалась совершенно никчемной. Мгновение — и все старания пошли прахом. Просто потому что он, оказывается, так и не продвинулся дальше. В том пространстве его переполняла куча мыслей. В промежутках, когда он не терял самообладание, всячески силясь выбраться, он думал о том, что сделает, когда выйдет. Сначала он обязательно пойдет раздражать всех своими павлиньими повадками, ведь они точно успеют отдохнуть от его невыносимого удушающего присутствия. Потом с легкостью победит Кенджаку, выдворит Сукуну куда подальше. Возьмет Мегуми в то кафе, которое он критиковал меньше всего, и наконец расскажет про отца. Нельзя больше держаться за прошлое мертвой хваткой. Все сразу пошло не так. Стоило узнать, что теперь под ударом не Юджи, а Мегуми, Сатору чуть ли не рванул в драку без плана и подготовки. Они спасают мир, но больше его волновало то, как бы вернуть обратно хмурого и невероятно сильного парня. Отпустить и потерять его было бы такой ошибкой, после которой Сатору не смог бы снова двигаться дальше. Это стало бы финалом для него, сильнейшего. Только благодаря этой ярости и помощи остальных, на которых пришлось положиться, они вернули Мегуми. И предотвратили падение всего живого, естественно. Не без убытков и потерь, не без увечий. Каждый шрам на теле Сатору считал платой за то, что через некоторое время измотанный и измученный Мегуми открыл глаза. Невероятно низкая плата. Он был готов отдать и себя самого, если бы это пригодилось, но не рисковал, искренне желая увидеть его вновь, увидеть нахмуренные брови и услышать недовольный голос, критикующий его. И он получил это. В момент, когда Мегуми цыкнул и хрипло попросил его заткнуться, Сатору понял, что наконец искупил свои промахи и получил награду, за фантомной неизвестностью которой всегда гнался. Дальше все тоже пошло под откос, но не в плохом смысле. С травмами и колоссальными разрушениями возвращаться к прежнему ритму пришлось долго. Восстановление и работа с жертвами пала на плечи верхушки, затрагивая и Сатору, но он не жаловался. Все жизненные уроки выучены и усвоены, помарки перечеркнуты и исправлены, даже награда в его руках. И цели своей он достиг — воспитал в новом поколении магов тех, кто сможет завершить все незаконченное и без проблем начать что-нибудь новое, не переживая о том, что когда-нибудь их действительность будет переломана. Он оставил после себя влияние, которое не исчезнет, даже когда не будет его самого. Сатору стал еще более невыносимым. Более приставучим и прилипчивым, а доставалось единолично Мегуми. Там, где раньше он старался не давить, теперь звучали прямолинейные вопросы и не менее прямые признания. И так же невозмутимо Фушигуро зачем-то пытался все это принять. Вполне спокойно впитал признание об отце, которого не помнил и с которым неумышленно дрался. Смиренно терпел навязчивую компанию Сатору там, где она не была нужна. Более охотно впитывал его уроки, будь они нравственными или физическими. В какой-то момент он осознал, что не просто смирился и позволяет великовозрастному ребенку дурачиться за свой счет. Ему нравится подыгрывать. Нравится позволять это. Нравится, что все неспешно идет так, как писано, как должно. Рядом с Мегуми пропадает всякая необходимость поиска ответов. Он одним своим существованием оправдывает и жизнь, и статус Сатору. Он был рожден сильнейшим, чтобы в итоге оказаться на этом месте. Рядом с ним во все горестные и радостные моменты. Разделить тяготы взросления и совершенствования себя. Все, через что проходил когда-то он, но иначе и с другой стороны. Плавно направлять и идти бок о бок, позволяя направлять и себя самого. Каждое слово, каждый вздох и невольный смешок, покидающие губы Мегуми — цель, причина и предназначение. Ответ, награда, благословление. Сатору по памяти с легкостью назовет момент, когда сближаться они начали неестественно. Сначала приходить и вытягивать его стал сам Мегуми, подросший и повзрослевший, но все такой же. Для них стало естественным, что каждый день Фушигуро приходит к нему в кабинет под предлогом чего-то якобы важного, а потом задерживается надолго, переходя на более и более отвлеченные темы. Позволяя изучать ранее сокрытые, потаенные уголочки себя, прощупывать почву и узнавая больше о Сатору. Они и так за все время знали друг о друге достаточно. Но почти ничего — о чувствах, переживаниях и тревогах. Обо всяких мелочах, в которых познается настоящая близость. И в квартире Сатору он стал своей фигурой, не чуждой. Годжо помнит день его совершеннолетия, праздник на двоих и бутылка алкоголя, который подействовал на обоих. На Сатору — из-за низкой переносимости, на Мегуми — потому что пил впервые. С ним. Тогда они просто легли спать, а проснулись на шерсти больших и крепких Гончих. Однако в первую очередь Сатору заметил именно лохматую макушку, которая жалась к его щеке. Еще лучше Сатору запомнил то нерешительное и невесомое прикосновение сухих губ к своих собственным, когда он от скуки задремал прямо в додзе во время рабочего дня. Он знал, кто идет к нему еще до того, как Мегуми ступил на деревянный пол. Но останавливать не стал, как и не стал подавать виду, что проснулся от взбудоражившей его энергии ближайшего человека. Чтобы потом стать инициатором бесчисленных поцелуев в самых разных ситуациях и местах. Чтобы лениво отвечать после и на неторопливые поцелуи самого Мегуми. Они не обсуждали это, потому что необходимости обговаривать очевидное не было никакой. Их первый раз произошел в квартире Сатору, когда Фушигуро из чистого интереса решил отметить губами каждый шрам, оставшийся после событий многолетней давности. Годжо последовал его примеру, и все случилось само собой. Легкая неуверенность, недолгое смущение затем сменялись ненасытностью и хрипотой, влагой и полным нежеланием отлипать друг от друга. К удивлению Сатору, именно Мегуми оказался тем, кто постоянно провоцировал и выжимал все соки, не позволяя прерываться до момента, пока не вымотается сам. В один из вечеров Сатору вспомнил, что уже является главой своего клана. Продолжение себя он оставил в своих учениках и в учениках их учеников. Его дело продолжили Нобара и Юта с Маки, взращивая тех, кем сможет гордиться и он сам. Пользы в родственных связях и монополизации власти кланами он не видел никогда, а потому и не считал необходимым оставлять после себя именно ребенка. Не противился, конечно, но, раз такой возможности нет, то и убиваться незачем. Он вполне счастлив иметь то, что уже обрел и продолжает обретать с каждым днем. И все же невольно он подумал о более далеком будущем, о закате своих дней и о старых словах своих родителей. Сатору достаточно силен, чтобы позаботиться о себе даже через пару-тройку десятков лет. Сахарным и хрупким он не стал и никогда не станет, сколько бы еще конфет ни съел, а сил Мегуми и подавно хватит на то, чтобы принести к нему хоть целое море. Но Сатору осторожно, размышляя вслух, заговорил, не желая будить неугомонного, если тот наконец уснул. — Мегу. Пушистая голова легла, приятно надавливая, на обнаженную грудь, а тяжелая рука рефлекторно обняла поперек живота. Сонных глаз он не разлепил, но все же промычал что-то в ответ, давая понять, что слушает. — Научи гончих приносить стаканы с водой.