room to see the sky

      — Цири, — зовет папа с порога, — пройдешься со мной?       Цири вскакивает с кресла, оставляя книгу на маленьком столике рядом. Книга действительно интересная — рекомендация Лютика — о битвах, политических интригах и последствиях, казалось бы, незначительных решений. На самом деле, немного пугающая, но все равно захватывающая. И все же — время, проведенное с папой, всегда лучше, чем чтение. Папа улыбается ей сверху вниз, когда она подбегает. Ласково дергает за косу — и они вместе спускаются с башни и выходят на стены. Ветер свежий и резкий, с высоты видны земли Каэдвена почти до самого Ард Каррайга. День выдался прекрасный — холодный и ясный, — и Цири весело идет рядом с папой, улыбаясь всему миру.       Он молчит, пока они не доходят до угла, где нет часовых. Только тогда папа облокачивается на зубец стены и, нахмурившись, опускает на нее взгляд.       Цири прижимается к его боку, цепляясь пальчиками за край его туники. Что бы он ни собирался ей сказать — это важно.       — Папа?       Он обнимает ее за плечи.       — Есть… кое-что, что я должен был тебе рассказать, — говорит он медленно. — Много лет назад. Не знал, как. Все откладывал. Должен извиниться за это.       Цири хмурится в ответ, чувствуя, как в животе оседает тревожная тяжесть.       — Хорошо. Что именно?       Папа делает глубокий вдох, полностью поворачивается к ней лицом и кладет руки на плечи, глядя прямо в глаза.       — Ты — моя дочь. Всегда. Любимая.       Цири кивает; она это знает.       — Но… не по крови.       У Цири отвисает челюсть, и какое-то время она не может ни о чем думать — в голове все словно замело снегом.       — Нет?       Но… но ведь она похожа на папу — все так говорят, — у нее его волосы, и она тоже будет высокой, когда вырастет — как она может быть ему не родной?       Папа качает головой.       — Ведьмаки бесплодны, — напоминает он. Цири знала это, правда, но почему-то думала — как и все, даже дядя Эскель и дедушка Весемир, — что с папой все иначе. Что двойные Испытания Травами как-то отменили эту бесплодность или что-то в этом роде…       — Тогда чья у меня кровь? — спрашивает она очень тихо.       Папа сжимает ее плечи — его руки тяжелые, но успокаивающие.       — Твоей матерью была Паветта из Цинтры. Она была… очень храброй. У тебя ее отвага.       Цири всегда задавалась вопросом, кем могла быть ее мама. Тетя Йен — лучшая приемная мама, о какой только можно было бы мечтать, и Цири очень ее любит. Но знать, кем была ее кровная мама, и знать, что она была храброй — это приятно.       Только вот Паветта из Цинтры мертва. Цири помнит это из уроков Лютика. Паветта была единственной дочерью Калантэ из Цинтры от ее первого мужа — Регнера из Эббинга. Она вышла замуж юной, не родила ни одного ребенка и через несколько лет вместе с мужем погибла во время ужасного шторма, когда их корабль затонул без единого выжившего. Калантэ из Цинтры не назвала нового наследника, и Лютик говорит, что из-за этого в королевстве царит неуверенность и борьба за благосклонность королевы среди знати.       — Я думала, Паветта умерла бездетной, — медленно озвучивает Цири. — И… если она моя мама, то кто тогда мой кровный отец?       — Хм, — произносит папа, снова переводя взгляд на долину. Его рука по-прежнему крепко обнимает ее за плечи, и Цири, прижавшись к нему, терпеливо ждет, пока он подберет нужные слова. — Паветта родила ребенка через четыре месяца после свадьбы. Всем сказала, что мертворожденный. Отдала тебя мне — еще до того как ты успела заплакать. Я забрал тебя, привез сюда. Сберег, как она просила. Дочь моего сердца.       Он опускает на нее взгляд — его глаза сверкают на солнце.       — Ты всегда будешь моей дочерью.       Цири тяжело сглатывает. За каждым скупым словом папы — целый мир. И чтобы добраться до него — нужно тянуть, вытаскивать, почти вырывать. Он ведь не любит говорить. Слова, как он однажды объяснил, застревают у него в горле, будто сухая крошка хлеба. Но сейчас — это важно. Ей нужно знать.       — Она сама просила тебя взять меня?       Папа кивает, уверенно, без тени сомнения.       — Сама. Хотела, чтобы ты была в безопасности. Любила тебя больше всего на свете. Чуял это. Запах — как мед из целого улья. Любила тебя так же сильно, как и я.       Цири позволяет этим словам проникнуть прямо в сердце. Мама любила ее больше всего на свете — и отдала папе, чтобы он ее защитил. От чего? Об этом Цири отчаянно хочет узнать. Но главное — папа любит ее. В этом она не сомневалась ни на миг. А теперь знает, что и мама — тоже любила. Это знание — теплое, надежное, его можно обернуть вокруг себя, как одеяло, когда она будет разбираться во всем этом бардаке позже.       — Почему ты? — спрашивает она. — Вы с мамой были влюблены друг в друга?       Папа качает головой.       — Нет. Никогда. Она была очень молода. Пятнадцать. И безумно любила своего мужа. Я… хорошо к ней относился. Уважал ее. Она была отважной. Сильной. Пыталась быть собой, несмотря… на все.       Цири снова сглатывает. Это звучит нехорошо.       — Несмотря на что?       Папа мычит себе под нос. Цири старается не дергаться от нетерпения. Истории папы всегда стоят ожидания, сколько бы времени ему ни понадобилось, чтобы сформулировать свои мысли. Она дышит медленно, как учил дядя Эскель, и растит в себе терпение, как будто караулит кролика у норы — лишь бы не спугнуть.       — Калантэ из Цинтры… — наконец продолжает папа. — Упрямая. Волевая. Противостояла каждому ублюдку, который пытался ею управлять. Сама выбрала себе мужа. Сама удержала трон после его смерти. Она пыталась сделать из Паветты… что-то по своему образцу. Слепить ее, как ей хотелось. А потом… — Он вздыхает, — твой кровный отец.       Тот, о ком папа все это время ловко уводил разговор. Цири, конечно, это заметила.       — Кем он был, папа?       Папа стискивает челюсти и смотрит вдаль — на просторы Каэдвена, — прижимая Цири чуть крепче к себе.       — Он называл себя Дани. Был проклят. Выглядел как еж — весь в иголках — с рассвета и до полуночи каждый день. Как-то ухитрился завоевать сердце Паветты. Возможно, любил ее. Думаю, да. Пах любовью, но… странной. Неправильной. В любом случае — он зачал тебя.       Цири быстро прикидывает в уме — и результат ей что-то совсем не нравится.       — Ты говорил, мама отдала меня тебе, когда ей было пятнадцать.       Папа хмуро кивает.       — О, — выдыхает Цири, задумываясь об этом чуть глубже. — Фу.       Выходит, Дани соблазнил ее маму, когда ей было четырнадцать. Лютик предупреждал, что даже сейчас, когда ей всего одиннадцать, какие-нибудь мужланы могут попытаться ухаживать за ней — потому что она принцесса, а ее папа — Владыка Севера, и все думают, что через брак станут папиными наследниками. У принцессы Цинтры, наверное, было то же самое — даже если Цинтра меньше Волчьих Земель. Политически — понятно. Но все равно — фу.       — Фу, — соглашается папа с ласковой усмешкой. — Но. Калантэ собиралась выдать Паветту замуж. В пятнадцать. Думаю, королевская традиция. Может, просто цинтрийская. Калантэ тоже вышла в этом возрасте.       У Цири глаза становятся круглыми.       — Папа, так это поэтому ты запрещаешь всякие помолвки до моих восемнадцати? Из-за мамы?       Папа тяжело вздыхает и кивает.       — Да. — Он постукивает пальцами по зубцу стены. — Не пускаем парней на Путь раньше срока. Тебя на этот путь — и подавно.       Цири еще теснее прижимается к нему, чувствуя себя очень маленькой, юной — и в полной безопасности.       — Спасибо, папа.       Он сжимает ее плечо, склоняется и целует в макушку.       — Детеныш.       Затем — делает глубокий вдох, выпрямляясь.       — Помолвочный пир. Врывается Дани. Заявляет: Паветта принадлежит ему. Право Неожиданности. Якобы спас ее отца много лет назад.       Право Неожиданности — это ведь «то, о чем ты еще не знаешь, что у тебя есть», так что оно чаще всего применяется к новорожденным. Цири снова начинает прикидывать в уме — и от получившегося ответа ей становится совсем нехорошо.       — Подожди, если он спас… Это был Регнер, да? Первый муж Калантэ? — Папа кивает, и в его взгляде — гордость за ее память. — Но если Дани был достаточно взрослым, чтобы спасти Регнера еще до того, как тот узнал, что у него вообще будет ребенок, — значит, он был как минимум на десять лет старше мамы!       Ведь чтобы спасти взрослого мужчину и знать о Праве Неожиданности — нужно самому быть не мальчишкой.       Папа мрачно кивает.       — Пятнадцать лет, плюс-минус.       — Фу, — с чувством восклицает Цири. — Фу-фу-фу! Одно дело ведьмаки, папа! Лютик говорит, что если бы можно было применить к этому математику, то для вас года — как времена года для людей. Но если речь просто о двух обычных людях — это отвратительно!       Она пробует представить себе, как выходит замуж за Титуса — конюха. Ему за двадцать, и он добрый, ладит с Плотвой и всегда припрятывает для Цири морковку, чтобы угостить лошадей. И даже несмотря на то, что он ей нравится — все равно мерзко.       — Да, — вздыхает папа. — Но Паветта любила его.       — О. — Цири морщит нос. — Правда любила? По-настоящему?       Папа пожимает плечами.       — Может, детская влюбленность. У Паветты никогда не было… других возможностей. Калантэ все время держала ее под присмотром.       — О, — снова выдыхает Цири. В груди становится тесно. Бедная мама. Настолько контролируемая, настолько ограниченная, что у нее никогда не было даже щенячьей любви. — А потом?       Папа морщится.       — Калантэ приказала убить Дани.       Цири ахает — вот оно что. Неужели из-за этого папе пришлось увезти ее? Потому что Калантэ убила бы ее тоже, как и ее кровного отца?       — Может, стоило ей позволить, — тихо продолжает папа, и Цири облегченно прижимается к нему. Значит, не поэтому мама отдала ее. — Но все вышло как вышло. Я встал на его защиту. Достаточно долго, чтобы Паветта… вмешалась. Резко.       Он слегка качает головой со странным восхищением в глазах.       Цири хмурится.       — Настолько, чтобы изменить мнение ее матери?       Кажется маловероятным. Лютик говорит, что Калантэ — женщина упрямая. Настоящая Львица из Цинтры: волевая до той степени, что удержала трон в одиночку, несмотря на всю глупую мужскую знать, которая всегда против женщин с властью. И муж у нее — просто супруг, а не король.       — Она владела Хаосом, — объясняет папа. — Необузданным. Она… закричала. Чуть не обрушила весь зал. Калантэ сдалась.       — Ух ты, — выпаливает Цири. — Думаешь, я тоже так когда-нибудь смогу?       Папа снова пожимает плечами.       — Без понятия. Может быть. Спроси Йен.       Цири кивает. Возможность кричать так громко, чтобы рушить стены — звучит, на самом деле, круто. Хотя… она вовсе не хочет когда-нибудь испугаться так сильно, как, должно быть, испугалась ее мама. Смотреть, как люди Калантэ пытаются убить того, кого ты любишь…       Бедная мама. Бедная, напуганная мама — всего лишь на несколько лет старше, чем Цири сейчас, — впервые влюбленная и никому не доверяющая. Даже собственной матери.       Папа глубоко вздыхает.       — Дани пообещал мне Право Неожиданности, — говорит он. — А Паветта сказала, что беременна.       — О! Я — твое Дитя-Неожиданность! — с восторгом восклицает Цири, поворачиваясь, чтобы обнять папу за талию, прижимаясь к нему крепко-крепко. — Тогда — все в порядке. Дедушка Весемир говорит, что Право Неожиданности сильнее крови.       Это значит, что она по-настоящему папина — до самых костей, — несмотря на то, кем там был ее кровный отец. Значит, их связь крепче, чем кровь, титулы или сама сталь.       Папа целует ее в макушку.       — Да. Моя любимая Неожиданность.       Цири радостно ерзает.       Папа снова вздыхает.       — После. Калантэ попыталась выгнать меня. Паветта не позволила. Попросила, чтобы я остался до родов. Добилась своего.       — Мама была потрясающей, — шепчет Цири.       — Была, — мягко соглашается папа. — Смелая. Полная любви.       Он делает глубокий вдох.       — Я остался. А потом, до того, как ты родилась… она узнала, кем был Дани на самом деле. Она была… в ярости. Напугана. Но непоколебима. Решила… что ты не достанешься ему. Отдала тебя мне. Любила тебя сильно. Достаточно, чтобы отпустить. Чтобы уберечь.       Цири опирается на зубец стены, собираясь с духом. Вот оно. То, к чему папа все это время подводил. То, что он все пытался обойти стороной. Сейчас будет что-то очень, очень важное.       — Папа. Кем оказался Дани на самом деле?       Папа медленно выдыхает и на мгновение прикрывает глаза — его рука сжимает ее плечо чуть крепче.       — Эмгыром вар Эмрейсом, — произносит он тихо.       Цири поднимает на него ошеломленный взгляд.       — Император Нильфгаарда?       — Тогда — наследник. Изгнанный. Без настоящей надежды на трон. Но, думаю, уже тогда он… строил планы. Как вернуть себе все. Как продвинуться на Север. Думаю, Паветта была его… правом на Цинтру.       — Я стала бы его правом на Цинтру, — бормочет Цири, и в голове сразу же вспыхивают уроки Лютика — все эти бесконечные занятия по политике. — Наследницей Нильфгаарда и Цинтры одновременно.       Папа кивает. Медленно. Тяжело.       — Так что мама отдала меня тебе. — Цири хмурится, снова прикидывая числа в уме. — Она знала, кто ты? И как ты вообще попал в Цинтру? Разве ты уже не был Владыкой?       Папа фыркает и качает головой.       — Хотел… передышки. Времени на Пути. Покрасил волосы в каштановый. Представлялся как Эрик. — Он снова качает головой. — Это было… не очень разумно. Эскель ненавидел эту затею, но… понял. Йен, будь она там, оттаскала бы меня за уши. Рисково. Сейчас бы так не получилось.       Цири пытается представить папу с любым другим цветом волос, кроме молочно-белого — и не может. Но сам процесс попытки оказывается хорошим отвлечением от того факта, что ее мир вроде как перевернули вверх дном и основательно встряхнули.       Ну ладно. Не весь мир. Она по-прежнему знает, что папа любит ее. И это знание твердое, как основание Каэр Морхена.       — Значит, — подытоживает она, — я — твое Дитя-Неожиданность. Моя мама — Паветта из Цинтры, которая отдала меня тебе, потому что любила и не хотела, чтобы меня использовали против Цинтры. А мой кровный отец — Эмгыр вар Эмрейс из Нильфгаарда, и он… козел.       Папа снова фыркает.       — Точно.       Что ж, тогда остается только один по-настоящему насущный вопрос.       — Папа, почему ты не рассказал мне все это раньше?       Папа тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу.       — Не знал как, — с горечью в голосе объясняет он. — Ты… моя. Моя дочь. Мой детеныш. Люблю тебя больше всего на свете. Боялся, что если расскажу — сделаю тебе больно. Боялся, что если узнают другие — поставлю тебя под удар. Не знал, что делать… и тянул. — Он смотрит на нее — взгляд мягкий и серьезный. — Прости. Должен был рассказать тебе много лет назад.       — Да, должен был, — соглашается Цири. — Но… я понимаю, почему не стал. — Она и правда не уверена, как бы отреагировала раньше. Поняла бы, что даже если он ей не отец по крови, то все равно — ее папа? — Почему рассказал сейчас?       — Лютик приказал, — обреченно признается он.       Цири заходится смехом:       — Лютик очень умный! — Папа кивает. — Но откуда он знал?       Папа кривится.       — До того, как согласился. Быть моим супругом. У него были вопросы. Хотел знать… не вернется ли твоя мама. Станет ли он… ненужным.       — О-о-о, — выдыхает Цири. — И ты рассказал ему, кем была мама. — Папа опять кивает. — Логично. Даже если бы ты его ни за что не променял.       — Не был с Паветтой в этом смысле, — ворчит он.       — Да, но откуда Лютику было это знать? — резонно замечает Цири. Папа хмыкает и обнимает ее чуть крепче. Она прижимается к нему, и некоторое время они просто стоят молча, глядя, как ветер колышет деревья. — Ты еще кому-нибудь расскажешь?       — Совету, — сразу отвечает папа. — Им… нужно знать. Но больше — никому. Не хочу слухов. Особенно не хочу, чтобы у Эмгыра появились идеи.       Цири кивает.       — Никто и не должен больше знать. И… — Она разворачивается, крепко обнимает его за талию и утыкается лицом в его грудь. Папа прижимает ее еще крепче, такой же теплый и надежный, каким был всегда. — Ты — мой папа. Неизменно.       — Неизменно, детеныш, — шепчет он в ее волосы. — Моя любимая дочь. Была, есть и будешь.       Цири держится за него еще какое-то время — и, может, даже немного плачет, но папина туника впитывает все ее слезы, и он не ругает ее за это. Так что в итоге Цири отстраняется и шумно шмыгает носом.       — Поэтому ты называешь меня «детенышем»? — спрашивает она. — Потому что Калантэ называют Львицей?       Папа кивает и гулко мычит себе под нос.       — Хах, — выдыхает Цири.       Она задумывается. Львенок, а не волчонок… хотя, если подумать, детенышами зовут и маленьких львят, и волчат. И никто никогда не говорил, что папа называет ее как-то по-странному. Наоборот — ее все так зовут. И ей это нравится. Просто теперь в этом есть еще один слой — как Лютик всегда говорит о стихах. Тайный смысл. Только для нее и папы. Связь с ее мамой, которая была такой же свирепой, как и львица.       Но… если она Львица, как ее мама и бабушка…       — Это значит, что я должна стать королевой Цинтры, когда вырасту? — неуверенно спрашивает Цири.       Папа качает головой.       — Нет. Не… не обязана никем становиться. Воительницей, ученой, чародейкой, бардом — твой выбор.       — Но я же твоя наследница, — хмурится Цири.       — М-м. — Папа морщит лоб. — Я… — Он вздыхает. — Я выбрал это. Не знал, что выбираю, но… мог отказаться. Мог остаться в горах. Не остался. Не стану возлагать все это на тебя только потому, что воспитал и вырастил. Тяжелая ноша — только если сама не выберешь.       — О, — задумчиво произносит Цири. Она может… может не быть наследницей Волка. Может стать просто Цири-воительницей. Или Цири-чародейкой. Или Цири-путешествующим летописцем.       Но…       Папа делает жизнь лучше.       Не только для нее — хотя она точно знает, что рядом с ним ей гораздо лучше, чем было бы в Нильфгаарде, или в Цинтре, или на дне моря вместе с кораблем и родителями.       Но и для ведьмаков тоже. Для прислуги в Каэр Морхене. Для жителей Каэдвена, Каингорна, всех Волчьих Земель — потому что им не приходится бояться монстров. Или людей, что хуже монстров. Для Лютика, для дяди Эскеля, для тети Йен, для тети Трисс, для Милены, Юлиты, Яна, дяди Ламберта…       Для всех.       Цири тоже хочет делать жизнь лучше. Защищать — всех, без исключения. Быть такой, как папа. Даже если это тяжело. Даже если он сам иногда хочет сбежать в горы.       — Я хочу учиться, — медленно говорит она, понимая, что эти слова могут задать вектор всей ее жизни. — Может, у меня не получится… но я должна попробовать, папа. Я хочу… стать такой, как ты. Той, кто меняет все к лучшему.       Папа делает странный, судорожный вдох.       — Детеныш, — шепчет он и снова целует ее в макушку. — Храбрая, как твоя мать. Не спеши. Время есть. Убедись.       Цири смотрит на него снизу вверх и озорно улыбается.       — Я буду храброй, как мама, свирепой, как тетя Йен, и хорошей, как ты, папа. И… скоро я буду достаточно взрослой для того, чтобы учиться. Я ведь могу пойти в ученики к… к тебе и дяде Эскелю, да?       — Да, — улыбается папа. Его взгляд полон любви, света и небольших морщинок возле глаз. — Да, детеныш. Можешь. Ты… будешь храброй, как любая львица, свирепой, словно волчица, и ослепительной, как солнце. Обязательно. Ты — уже.