Психоконтур

Вечер наступал исподволь, как это обычно бывает в Форксе — не ярким закатом, а постепенным сгущением сизой пелены за окнами. Сначала лес стал плоским, как вырезанный из чёрной бумаги, потом в нём зажглись первые, неясные тени, и наконец стекло превратилось в мутное зеркало, отражающее тёплую клетку кухни. Оставшийся день после поездки в школу тянулся лениво и приятно. Я помогала Кларе разбирать старую коробку с книгами, доставшуюся нам от прежних хозяев вместе с домом. Пахло пылью и пожелтевшей бумагой, сладковатым запахом времени, остановившегося между страниц. Мы сидели на полу в гостиной, я протирала корешки влажной тряпкой, а Клара, прищурившись, читала вслух смешные, старомодные надписи на форзацах: «Мэри-Энн Купер, если не вернёшь к пятнице — пеняй на себя!» или «С любовью, бабушке Элис, Рождество 1972». Каждая книга была маленькой дверцей в чужую, навсегда ушедшую жизнь. И в этой простой работе, в тихом потрескивании камина, в мерном шуме дождя за окном была странная, исцеляющая нормальность. Я чувствовала, как напряжение от вчерашней социализации потихоньку стекает с плеч, как тёплая вода. Я была здесь, в безопасности, и мир состоял только из запаха старых книг и спокойного голоса мамы. Ричард вернулся затемно. Мы услышали сначала скрип калитки, потом тяжёлые, уверенные шаги по гравию, и наконец — глухой стук сапог о войлок на крыльце. Дверь открылась, впустив с собой порыв влажного, холодного воздуха и запах леса, хвои и чего-то металлического, больничного, что въелось в ткань его пальто. Он выглядел уставшим, но не разбитым — усталостью человека, завершившего важную работу. Под глазами легли привычные тени, но в самих глазах, когда он снял очки и протёр их краем рубашки, светилось тихое удовлетворение. — Ну как, археологи, — сказал он, вешая пальто, — много ли сокровищ откопали? — Целую Атлантиду, — улыбнулась Клара, поднимаясь с пола и потягиваясь. Позвонки хрустнули тихим, удовлетворяющим звуком. — В основном диккенсов и бронёв, но попался один детектив тридцатых годов. Кровь, страсть и яд в бокале шампанского. — Моё любимое сочетание, — deadpan-ом ответил Ричард, подходя и кладя руку ей на плечо. Его взгляд скользнул по разложенным на полу книгам, по мне, и в нём на мгновение промелькнуло что-то сложное — забота, отголосок дневных мыслей, та самая тень, что всегда дремала на дне его спокойствия. Но он быстро прогнал её лёгкой усмешкой. — Папа дома. Можно приступать к священнодейству у плиты. Ужин собирался, как всегда, в тихой, слаженной симфонии. Клара управлялась с сковородками, я накрывала на стол — стучала тяжёлыми фаянсовыми тарелками, раскладывала ножи и вилки так, чтобы ручки смотрели вправо, как учила бабушка Клары. Ричард тем временем колол дрова для камина в гостиной — ровные, ритмичные удары топора были басовой нотой нашего вечера. Каждый звук — шипение масла, звон посуды, глухой раскалывающийся «хрясь» полена — был частью одного целого. Частью дома, который наконец-то начинал звучать не как пустая скорлупа, а как живой организм. И вот мы сели. Свеча в центре стола (Клара любила свечи даже в будни) отбрасывала на потолок дрожащие, тёплые тени. За окном была уже непроглядная, бархатная тьма, и наше отражение в стекле казалось островком света, затерянным в бесконечном, влажном космосе Форкса. Мы ели. Картофельное пюре было воздушным, котлеты — сочными. Разговор тек неспешно, о ничего не значащих вещах: о том, что Мира звонила, приглашала на пикник к озеру в следующие выходные, если, конечно, погода не подведёт; о том, что Ричарду на работе наконец-то утвердили заявку на новый томограф; о найденной в коробке книге с интригующим названием «Убийство в «Ориент-экспрессе», которую Клара отложила себе на ночь. Ричард медленно жевал. Не так, как едят, когда пища вкусна, а так, как будто пережёвывал собственные мысли, тяжёлые и безвкусные. Взгляд его был устремлён куда-то в пространство между синим фарфором вазы и вышитым краем скатерти — в точку, где сходились все его опасения, но которую никто, кроме него, не видел. Он отпил воды. Горло работало медленно, с заметным усилием, будто вода была густой. Поставил стакан. Тык. Негромко, но с таким финальным, хирургическим стуком, будто ставил точку в долгом внутреннем споре. — Завтра, солнышко, — он начал, и голос его был низким, намеренно сглаженным, как будто он заранее отшлифовал каждое слово, чтобы они не поранили. — нам нужно съездить в больницу. Взять кое-какие анализы. Фраза повисла. И в ту же секунду его собственное дыхание, которое он так старательно выравнивал, дало сбой — где-то на слове «анализы» голосовая щель сжалась, и последний слог вышел чуть хриплым, сдавленным. Маленькая, непроизвольная автопсихическая атака. Он тут же сглотнул, но было поздно. Трещина в его профессиональном спокойствии была выставлена на всеобщее обозрение. Клара замерла. Не просто перестала двигаться. Блюдце в её руках стало вдруг невероятно тяжёлым, она разжала пальцы, и оно с лёгким, звенящим стуком опустилось на скатерть. Звук был крошечным, но в тишине кухни он прозвучал как разбитая ваза. Она не смотрела на тарелку. Она смотрела на него. И в её глазах — широких, тёмных, всегда таких тёплых — произошла мгновенная смена декораций. Уютный свет кухни померк, вытесненный резким, безжалостным светом больничных коридоров. В зрачках её отразились не мы, а бесконечные ряды закрытых дверей, за которыми тикают мониторы. — Ричард? — её губы лишь шевельнулись. Голос был не громче выдоха, но в нём прозвучал целый ледник страха. Одно имя. Вопрос, на который она боялась услышать ответ. Он вздрогнул, будто её тихий голос был щелчком бича. Взгляд его оторвался от пустоты и метнулся к ней. И сменился. Из задумчивого, отцовского он стал плоским, диагностическим, защищённым слоем медицинского стекла. — Всё в порядке, — он сказал быстро, почти резко, отсекая пространство для паники. Голос снова стал ровным, но теперь это была ровность стены. — Просто контроль. После всего… — он сделал крошечную паузу, подбирая безопасные слова, — после стресса переезда, адаптации. Хочу убедиться, что всё в рамках. Исключительно для моего спокойствия. Последнюю фразу он произнёс, повернув голову ко мне. И попытался улыбнуться. Это была не улыбка. Это была гримаса. Уголки губ потянулись вверх, но глаза остались широкими, тёмными, и в них читалась чистейшая, неприкрытая мольба: «Пожалуйста, не бойся. Пожалуйста, согласись. Пожалуйста, дай мне эту прививку от моего собственного кошмара». Он не лгал. Он умирал от желания успокоить самого себя. Но в этом желании сквозила такая первобытная, голая отцовская тревога, что у меня в груди всё сжалось в один тугой, болезненный узел. Он предлагал мне стать его лекарством. Воздух стал густым, как сироп. Я отложила вилку. Звук был слишком громким. — Я понимаю, пап, — мой собственный голос прозвучал чужо, тихо и почему-то очень устало. Картофель во рту внезапно превратился в безвкусную, липкую массу. Я с трудом его проглотила. — Кровь? Он кивнул, и на его лице промелькнуло что-то вроде облегчения. Но это было горькое облегчение проигравшего, который добился своего ценой чужого спокойствия. Плечи его, до этого напряжённо поднятые, чуть опустились. С них спал груз ожидания — истерики, слёз, вопросов «почему опять?». Но на смену этому грузу пришла другая тяжесть — тяжесть вины. — И ЭКГ, для начала, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, почти ласковым, как будто он уговаривал не меня, а самого себя. — Быстро, безболезненно. К полудню будем дома. Он сказал «будем дома», но в этих словах уже не было прежней уверенности. «Дом» на время переставал быть крепостью. Он становился просто точкой на карте между двумя визитами в другое место, где домом были стерильные стены и цифры на бланках. И мы все трое это понимали. Молчание, которое последовало, было уже не паузой. Оно было соглашением. Безмолвным, тяжёлым договором о капитуляции перед старыми страхами, которые догнали нас даже здесь, в самом дождливом и тихом уголке мира. Мы доели ужин под приглушённый, теперь уже механический звон ложек. Разговор был мёртв. Каждый кусок, каждый глоток воды были ритуальными, лишёнными вкуса. Мы убирали со стола молча, двигаясь вокруг друг друга в медленном, знакомом танце скорби. Но теперь это был не танец семьи, а танец ролей, которые мы снова надевали, как неудобные, накрахмаленные униформы. Каждый шаг был осознанным, каждый вздох — взвешенным. Я мыла тарелки, и горячая вода обжигала кожу, но я не отдергивала рук — боль была чем-то реальным, ясным, в отличие от туманного страха завтрашнего дня. Клара вытирала посуду, и её движения были резкими, отрывистыми, будто она вытирала не фарфор, а что-то липкое и неприятное. Ричард стоял у раковины, глядя в темноту за окном, но я знала — он не видел ни леса, ни дождя. Он видел внутренности аппарата ЭКГ, иглу шприца, пробирки для крови. Он планировал завтрашний день как операцию. И в этом молчании, в этом осторожном, боязливом движении вокруг друг друга, было наше общее, невысказанное согласие. Оно висело в воздухе тяжелее пара от горячей воды. Да, нам знаком этот путь. Да, мы ступим на него завтра. Как всегда. Потому что другого выбора у нас нет — только идти вперёд, держась за руки, которые стали холодными и скользкими от страха, сквозь тишину, которая густела, превращаясь в нечто осязаемое, в стену из всего, чего мы боялись произнести вслух. Молчание с нами поднялось наверх. Оно заполнило лестницу, коридор, комнату. Я чистила зубы, и звук щётки казался оглушительным, варварским вторжением в эту новую, хрупкую тишину. В зеркале на меня смотрело бледное лицо с тёмными, слишком большими глазами. Контроль, — беззвучно повторила я губами. Для его спокойствия. Слова отца не успокаивали. Они были как стерильная повязка на гниющей ране — не лечили, а лишь скрывали видное глазу. Он сам в них не верил. И от этого они становились страшнее любой правды. Я легла в постель и уставилась в потолок, где тени от ветки за окном шевелились, как щупальца. Тело было тяжёлым, одеяло — невыносимо грубым. Каждый звук дома приковывал внимание: скрип половицы под шагами Ричарда в кабинете, приглушённый голос Клары за стеной — ровный, успокаивающий, но с металлической нотой напряжения внутри. Они говорили обо мне. Строили планы, делились страхами, которые не посмели вынести за стол. Я свернулась калачиком, прижав колени к груди. Старая, детская поза защиты. Внутри всё было пусто и звонко, как в большой ракушке, где гуляет лишь эхо одного слова: завтра. Сон пришёл обрывками, тревожный и прозрачный. В нём я снова шла по бесконечному белому коридору в больничном халате, но не могла найти свою палату. Двери были все на одно лицо. А сзади, мерно поскрипывая, ехал катающийся столик с пробирками. Утро началось не с солнечного луча, а с приглушённого гула мотора за окном — Ричард заводил машину, чтобы прогреть. Свет за шторами был сизым, безнадёжным. Я проснулась с уже готовым, тяжёлым комком в желудке — предчувствием дня, который не хочется проживать. Собирались быстро, без слов, как на экзекуцию. Джинсы, тёплый свитер. Всё просто, всё тёмное, чтобы не пачкалось. Клара попыталась сделать завтрак — яичница пахла асфальтом и тоской. Я съела два куска, потому что отказаться — значило признать панику, а признать панику — значило разорвать и без того натянутую до предела плёнку спокойствия в доме. Ричард пил кофе стоя, у окна, спиной к комнате. Его плечи были жёсткой линией напряжения. — Готовы? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был профессионально-нейтральным, голосом врача, а не отца. — Да, — сказала я, и моё «да» прозвучало так же плоско. Он кивнул, допил кофе и поставил кружку в раковину с тихим, но чётким стуком. Приговор был подписан. Поездка в больницу была сюрреалистичной тишиной в салоне машины. Ричард вёл сосредоточенно, взгляд прикован к мокрой ленте асфальта. Клара сидела рядом со мной на заднем сиденье, её рука время от времени ложилась поверх моей на сиденье, сжимала пальцы — быстрый, судорожный жест поддержки, который тут же отпускал, будто боясь передать через прикосновение собственный страх. За окном проплывали знакомые уже сосны, серое небо, редкие дома. Весь Форкс казался сегодня не новым домом, а декорацией к чужому, дурному спектаклю. Здание больницы «Форкс Дженерил» выросло перед нами неожиданно — низкое, кирпичное, обвитое плющом, который сейчас был чёрным от влаги. Оно выглядело меньше и провинциальнее, чем те монстры из бетона и стекла, что я помнила из прошлой жизни. Но запах был тот же. Универсальный. Антисептик, хлорка, подвальная сырость и под всем этим — сладковатый, едва уловимый запах страха. Он ударил в нос, как только мы переступили порог автоматических дверей, и мне на миг перехватило дыхание. Внутри было тихо, почти пусто. Приёмное отделение с выцветшими пластиковыми креслами, стойка регистрации, за которой миловидная женщина в очках что-то печатала. Ричард подошёл к ней, и они заговорили тихо, профессионально. Он называл моё имя, она кивала, сверяясь с бумагами. Я стояла в сторонке, чувствуя, как холодный линолеумный пол отдаёт холодом сквозь тонкую подошву кроссовок. Клара стояла рядом, положив руку мне на плечо. Её ладонь была горячей, почти лихорадочной. — Всё в порядке, — прошептала она, но её глаза бегали по коридору, словно выискивая скрытые угрозы. — Мисс Элвуд? Хелейна? — Медсестра, хрупкая блондинка с доброй, усталой улыбкой, выглянула из-за угла. — Пойдёмте со мной. Сначала вес, рост, давление. Обычная рутина. Ричард обменялся с ней кивком — коллегиальное понимание. «Я доверяю тебе своё самое ценное», — говорил этот кивок. Он остался в коридоре с Кларой, а я пошла за медсестрой, чувствуя себя как школьница, которую ведут к директору. Рутина действительно была обычной. Автоматические весы, ростомер. Манжета, туго сжимающая руку. Цифры, которые медсестра заносила в толстую бумажную карту. Её лёгкий, профессиональный chatter: «В Форксе давно? Понравилось? О, у меня племянник в твоём возрасте, тоже обожает этот дождь, говорит, готичненько». Я отвечала что-то односложное, улыбаясь натянутыми губами. Моё тело выполняло команды, разум витал где-то далеко, стараясь не впитывать этот запах, эти звуки, этот свет. Потом был кабинет для забора крови. Дверь с табличкой «Процедурный кабинет №2» открылась в узкое, вытянутое помещение, пахнущее резче, чем коридор — чистым спиртом, железом и чем-то ещё, сладковато-пластиковым, от одноразовых шприцов в герметичной упаковке. На стене — схематичный, яркий плакат с синими венами и красными артериями, выглядевший нелепо-оптимистично на фоне общей стерильной суровости. — Присаживайтесь, пожалуйста, — медсестра, теперь уже в перчатках из тонкого латекса, жестом указала на кресло с откидной подушкой для руки. Оно было холодным даже сквозь ткань джинсов. Я села, положив руки на колени. Пальцы нервно переплелись. Медсестра движением, отточенным до автоматизма, развернула одноразовую салфетку на маленьком столике-тумбочке рядом. Звук разворачивающейся клеёнки был сухим и окончательным. Затем появились инструменты: жгут из жёлтой резины, ватные шарики в индивидуальной упаковке, длинные стеклянные пробирки с разноцветными крышками — бордовой, сиреневой, серой. Каждая крышка щёлкнула о столик, как костяшка счёт. Тык. Тык. Тык. Звук был крошечным, но в тишине кабинета он отдавался в висках. — Рукавчик, пожалуйста, повыше, — голос медсестры был спокоен, как гладь озера. Она натянула перчатку, и та щёлкнула, плотно облезая кожу. Я закатала рукав свитера. Кожа на внутренней стороне локтя была бледной, почти прозрачной, с голубоватой сеточкой вен. Одна из них, самая крупная, слабо пульсировала — предательски выдавая жизнь, которую сейчас собирались измерить, разложить по пробиркам и подвергнуть холодному анализу. — Кулачок, милая. Сожми и расслабь. Вот так. Я сжала кулак. Мышцы предплечья напряглись, вена выступила чётче, превратившись в синеватый шнурок под кожей. Медсестра протерла кожу спиртовой салфеткой. Резкий, леденящий холод разлился по коже, заставив вздрогнуть. Потом — лёгкое давление жгута выше локтя. Резина впивалась в кожу, перетягивая, останавливая ток крови. В пальцах руки появилось знакомое, тупое распирающее ощущение. — Сейчас будет маленький укольчик, как комарик. Расслабьте кисть. Я отвела взгляд в сторону, к плакату, но не видела его. Всё внимание было сконцентрировано на точке ожидаемого вторжения. Сначала — лёгкий щипок, когда кончик иглы коснулся кожи. Потом — острое, точное давление, преодолевающее сопротивление эпидермиса. Не просто боль. Это было чёткое, недвусмысленное ощущение нарушения границы. Игла вошла. Глубоко, уверенно, с едва слышным, мягким хрустом. В мозгу что-то кричало на древнем, животном уровне — угроза, изъятие, уязвимость. И тут же — тёплая струйка. Я почувствовала, как кровь, под напором перетянутой жгутом, устремляется в иглу. Это было странное, интимное ощущение — чувствовать, как часть тебя покидает его, утекает в стеклянную пустоту. Медсестра присоединила первую пробирку. Прозрачная трубка, ведущая от иглы, на мгновение заполнилась ярко-алой, почти вишнёвой жидкостью. Затем цвет сменился на более тёмный, венозный, когда кровь хлынула в пробирку. Она наполнялась быстро, густо, с лёгким булькающим звуком, который, казалось, было слышно только мне. На биохимию, — подумала я, глядя на бордовую крышку. В этой баночке сейчас будет плавать моя печень, почки, сахар — вся химия жизни, которую когда-то так безнадёжно нарушил рак. Медсестра сменила пробирку. Щелчок отсоединения, лёгкий вакуумный хлопок присоединения новой. На общий анализ. Там осядут эритроциты, лейкоциты, тромбоциты — крошечные стражи и работники моего тела, чьё количество когда-то падало до нуля. Ещё один щелчок. На гормоны. Невидимые дирижёры настроения, роста, аппетита. Всё, что было сбито болезнью, химиотерапией, стрессом умирания и чудесного, пугающего воскрешения в чужом теле. Каждая пробирка была как капсула с вопросом: «Ты всё ещё здорова? Или чудо было лишь временной передышкой?» Я сидела, заворожённо наблюдая, как алая жидкость вытесняет воздух в очередном стеклянном цилиндре. Моя жизнь, измеряемая в миллилитрах. Моё спокойствие, зависящее от цифр на будущем бланке. Наконец, последняя пробирка наполнилась. Медсестра быстрым движением извлекла иглу и сразу прижала к ранке ватный шарик. — Жмите сюда, крепко. Держите минут пять, не сгибая руку. Давление жгута ослабло, и в руку хлынула волна покалывающего тепла — кровь снова устремилась по своим путям. Я прижимала вату, чувствуя под пальцами пульсацию в самой ранке и влажную теплоту, проступающую сквозь вату. Боль была ничтожной, точечной. Но унижение — ощущение себя объектом, системой трубопроводов и пробоотборников — висело в воздухе густым налётом. — Молодец, — сказала медсестра, наклеивая поверх ваты тот самый нелепый пластырь с улыбающимися динозаврами. Контраст был почти издевательским. Я кивнула, вставая. В ушах слегка зазвенело — знакомый лёгкий вагусный ответ на потерю даже такого небольшого объёма крови, усиленный стрессом. В глазах на секунду поплыли тёмные пятна. Я сделала глубокий вдох, опираясь о спинку кресла. Моя рука, всё ещё прижатая к сгибу локтя, казалась чужой, тяжёлой. Мы вышли в коридор. Ричард и Клара ждали там, они оба подошли, но Ричард сделал шаг вперёд. Его взгляд мгновенно оценил мою бледность, чуть расширенные зрачки. — Всё прошло хорошо? — спросила Клара, её голос дрогнул. — Идеально, — за меня ответила медсестра. — Девочка — герой. Ни звука. — Я пойду с ней на ЭКГ, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, сказал Ричард Кларе. Его рука легла мне на спину — твёрдое, направляющее, немного влажное от напряжения прикосновение. — Подожди здесь. Мы быстро.

***

В кабинете функциональной диагностики пахло иначе — не кровью и спиртом, а озоном, старым пластиком и холодным металлом. Воздух был суше, тише. Центром вселенной была узкая кушетка, застеленная одноразовой бумажной простынёй, которая предательски шуршала при каждом движении. Рядом, на тумбе, стоял аппарат ЭКГ — массивный, в корпусе цвета слоновой кости, с множеством кнопок, ручек и циферблатов. Он напоминал архаичный компьютер из старых фантастических фильмов, молчаливый оракул, готовый нашептать тайны моего сердца на бумажную ленту. Медсестра, та же самая, жестом указала на кушетку. — Придётся немного раздеться, милая, — её голос здесь звучал приглушённее, почти благоговейно, будто мы готовились к тихому таинству. — До пояса. И снимите все металлическое. Я, покорная автомат, сняла свитер. Воздух в кабинете был ощутимо прохладным, и по коже, обнажённой под тонкой хлопковой майкой, побежали мурашки. Я села на край кушетки. Бумага холодно зашуршала подо мной, отдавая сыростью. — Ложитесь, пожалуйста. Руки вдоль тела, ноги прямо. Постарайтесь расслабиться. Я легла на спину. Жёсткий винил кушетки давил на лопатки. Надо мной навис белый потолок с сеткой трещин, похожих на засохшие русла рек на старинной карте. Медсестра взяла с подноса тюбик с прозрачным гелем. — Гель холодный, — предупредила она, но предупреждение не смягчило шока, когда первая порция липкой, ледяной слизи коснулась кожи чуть ниже правой ключицы. Я вздрогнула. Гель растекался холодным пятном. Затем — на левой стороне груди, на запястьях, на лодыжках. Каждое прикосновение её пальцев в перчатках было клинически точным, безличным, как настройка чувствительного оборудования. Потом появились электроды. Небольшие, похожие на присоски, с маленькими металлическими пуговицами в центре. Они прилеплялись к намазанным гелем местам с тихим, влажным чмоканьем, втягивая кожу в себя с лёгким, неприятным щипком. Десять точек. Десять жуков-кровососов, прицепившихся к моему телу, чтобы слушать его внутренние токи. Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод от геля просачивается сквозь кожу, смешиваясь с внутренним холодом ожидания. Я была больше не пациентом. Я была системой сигналов, преобразуемой в график. Медсестра отошла к аппарату, щёлкнула тумблером. Раздалось негромкое, ровное гудение — звук пробуждающейся машины. Затем она нажала кнопку. Из-под прозрачного пластикового кожуха начала медленно, с тихим шелестом выползать узкая, миллиметровая бумажная лента. Над ней парило тонкое, острое перо. — Дышите ровно. Старайтесь не двигаться. Я заставила себя сделать глубокий, медленный вдох. Перо дрогнуло и начало свой танец. Оно выписывало на бегущей бумаге линии — резкие пики, похожие на иглы ели (зубец R), плавные холмы (зубец T), мелкие зазубрины и провалы. Это была кардиограмма. Не метафора, а буквальный, физический след каждого удара моего сердца. Оно, подчиняясь страху и стрессу, отбивало частую, нервную дробь. Я видела, как на ленте расстояния между высокими пиками становились короче. Тахикардия, — беззвучно констатировала я сама себе. Плохо. Надо успокоиться. Я закрыла глаза, пытаясь отвлечься от щипков электродов и гула аппарата. Считала про себя. Представляла лес за окном, шум дождя, запах хвои — что угодно, только не эту комнату, не эту ленту, на которой записывали историю моей паники. Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. Гудение прекратилось. Шелест ленты затих. — Всё, готово, — сказала медсестра, и в её голосе прозвучало одобрение. — Можете садиться. Сейчас сниму. Отклеивание электродов было менее неприятным, но всё же ощутимым — лёгкое потягивание кожи. Она протянула мне пачку бумажных полотенец. — Вот, протрите гель. Одевайтесь. Доктор посмотрит ленту и, если всё в порядке, можете быть свободны. Я вытерла липкую, холодную слизь с кожи. Ощущение было отвратительным, но оно означало конец. Конец процедур. Конец вторжения. Я натянула свитер, и его грубая шерсть показалась невероятно тёплой и защищающей после клинической наготы. Глубокий, настоящий вздох облегчения вырвался из груди. Всё. Теперь можно домой. В машину, где пахнет кофе и отцовским одеколоном, а не антисептиком. Домой, к камину, к книгам, к этой новой, хрупкой, но своей жизни. Ричард ждал за дверью. Увидев моё лицо, он улыбнулся — на этот раз улыбка была менее напряжённой, более настоящей. — Всё позади, Хелейна. Молодец. Идём к выходу, я только распишусь у секретаря за ленту. Дверь кабинета открылась, и вышел пожилой врач с седой щёткой усов, держа в руках ту самую ленту. Он что-то негромко сказал медсестре, затем подошёл к нам с Ричардом. — Доктор Элвуд, — кивнул он отцу профессиональным кивком коллеги. — Можете быть спокойны. Синусовый ритм, частота повышена, конечно, но это понятная синусовая тахикардия на фоне стрессовой ситуации. Никаких органических нарушений, патологических зубцов нет. Сердце у вашей дочери абсолютно здоровое и прекрасно справляется. — Он повернулся ко мне и улыбнулся, и в его улыбке было настоящее облегчение за коллегу. — Можешь выдыхать, юная леди. Твой мотор в полном порядке. Что-то ледяное и тяжёлое, сидевшее у меня под рёбрами с самого утра, вдруг треснуло и рассыпалось. Не рак. Не рецидив. Просто нервы. Просто страх. Я закрыла глаза на секунду и сделала глубокий, дрожащий, но уже чистый вдох. Воздух больше не пах смертью. Он пах просто старым линолеумом и антисептиком. — Спасибо, Джордж, — голос Ричарда прозвучал глубже, в нём появились тёплые, живые ноты, которых не было с самого завтрака. Его рука легла мне на плечо и сжала его — уже не как направляющий захват, а как жест гордости и разделённого облегчения. — Огромное спасибо. — Пустяки. Теперь домой, отдыхать. И тебе, Ричард, советую успокоиться, — врач дружески хлопнул отца по плечу. — Пациентка-то у тебя крепкая. Мы вышли из кабинета функциональной диагностики, и на этот раз я шла легче. Ноги больше не были ватными. Да, я была измотана. Да, внутри всё ещё тлели угли утреннего страха. Но главное — пройдено. Позади. И результаты хорошие. Ричард шёл рядом, и я видела, как с его лица наконец-то сходит та маска сосредоточенного ужаса, которая была натянута с самого вечера. Он говорил что-то о том, что заедет в аптеку, купит моё любимое какао, что Клара, наверное, уже извелась вся, пока ждала. Мы приближались к стойке регистрации в просторном, залитом холодным светом неоновых ламп холле. Клара действительно ждала там, нервно переминаясь с ноги на ногу. Увидев нас, её лицо исказилось немым вопросом. Ричард широко улыбнулся и сделал едва заметный ободряющий кивок: «Всё хорошо». Я видела, как её плечи опустились, а из глаз на мгновение брызнули слёзы облегчения, которые она тут же смаху смахнула рукой. Она поспешила к нам, но Ричард жестом остановил её: — Подожди секунду, дорогая, мне нужно только расписаться за ленту ЭКГ у Синтии. Он отошёл к высокой стойке, за которой та самая миловидная женщина в очках что-то печатала. Я осталась стоять рядом с Кларой. Она молча обняла меня за плечи, прижала к себе, и я уткнулась носом в её свитер, вдыхая знакомый запах стирального порошка и материнского тепла. Всё. Всё кончено. Сейчас распишутся, и мы поедем домой. Я зажмурилась, позволяя этой мысли согревать меня изнутри. И в этот момент мой слух, настроенный на общий гул холла, выхватил обрывок разговора у стойки. Не тот, который вёл Ричард с секретаршей Синтией, а другой, чуть левее. Низкий, хрипловатый мужской голос, привычно-усталый: — …да, Синтия, передай, пожалуйста, доктору Уэйлену, что отчёт по тому ДТП на шоссе 101 я завтра к обеду принесу. И насчёт свидетельницы, той школьницы… — Конечно, шериф, — прозвучал голос секретарши. — Я всё передам. До завтра, шериф Свон. Свон. Имя врезалось в сознание, как тупая игла. Небольшая, но очень чёткая вспышка дежавю. Такой же, как тогда, у костра, при звуках имён «Джессика» и «Анджела». Мои глаза сами собой, почти против воли, оторвались от плеча матери и метнулись к источнику голоса. У стойки, чуть в стороне от Ричарда, стоял мужчина. Высокий, крепко сбитый, в тёмно-синей форме шерифа с нашивками на плечах. Форма была слегка помята, как будто он только что снял бронежилет или провёл полдня за рулём патрульной машины. Короткие, тёмные, густые волосы с проседью на висках. Квадратная, твёрдая челюсть. Лицо не суровое, но какое-то… замкнутое. Слегка усталые, глубоко посаженные карие глаза, в которых светилась тихая, спокойная доброта, приправленная грузом повседневных забот маленького городка. Он что-то ещё договаривал с Синтией, кивая. Шериф Свон. Чарли Свон. Имя кружилось в голове, пытаясь зацепиться за что-то. Оно было знакомо. Слишком знакомо. Но откуда? Из местных новостей? Нет. Глубже. Темнее. Из клочков воспоминаний, не имевших отношения к этой жизни. Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд, пока он, закончив разговор, поворачивался, чтобы уйти. Его профиль. Тот самый, узнаваемый, квадратный профиль… И тогда, как прорвавшая плотину волна, хлынули образы. Нелогичные, яркие, как кадры из чужого кино. Тот же мужчина, но моложе, стоит на пороге дома, держа в руках чемодан… девушка с карими глазами и длинными тёмно-каштановыми волосами… «Белла»… её имя всплыло само, как пробка из глубины… Белла… Белла Свон. Мозг, отчаянно пытаясь найти связь, выстраивал цепочку: Чарли Свон… шериф Форкса… его дочь… Белла Свон… Белла… И тут, как удар молнии, из самых тёмных архивов памяти, из той жизни, где я была Алиной и умирала в палате под звуки телевизора, вырвался целый каскад: Обложка книги с изображением бледной девушки и красивого юноши на фоне мрачного леса. «Сумерки». Потом — кадры фильма: та самая девушка, Белла, за рулём старого грузовика… школа… семья красивых, невероятно бледных, слишком идеальных людей с золотыми глазами… вампиры. Это было не дежавю. Это было узнавание. Полное, безоговорочное, леденящее душу. Я не просто в Америке 2001 года. Я во вселенной «Сумерек». Мысль была настолько чудовищной, настолько невозможной, что разум на секунду отказался её принять. Но тело уже поняло всё без разума. Воздух в лёгких застыл. Сердце, только что успокоившееся, рванулось в бешеной, хаотичной скачке, забилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. В висках застучал тяжёлый, оглушительный молот. Я почувствовала, как резкая волна жара, а за ней леденящий холод, прошла по всему телу. Ладони стали ледяными и влажными. — Хелейна? — Голос Клары прозвучал где-то очень далеко, будто из другого конца туннеля. Её рука на моём плече вдруг показалась невыносимо тяжелой, почти враждебной. Я дёрнулась, вырвавшись из её объятий. Я не могла дышать. Каждый вдох давался с титаническим усилием, будто грудную клетку сдавили стальные обручи. Я судорожно ловила ртом воздух, но его не хватало. Мир поплыл. Яркий свет неоновых ламп раздробился на миллионы сверкающих осколков, которые закружились перед глазами. Чарли Свон, уже почти скрывшийся за поворотом коридора, поплыл и расплылся в этом мерцающем мареве. — Ма… ма… — я попыталась что-то сказать, но язык стал одеревеневшим, непослушным. Ноги подкосились. Я не упала, а скорее медленно, как подкошенная, сползла по стене, оседая на холодный линолеум пола. Спина ударилась о стену, но боли я не почувствовала. Всё чувство было сосредоточено в груди — в этом диком, неконтролируемом хаосе, где сердце билось как сумасшедшая птица в клетке, а лёгкие отказывались работать. — ХЕЛЕЙНА! — Крик Клары пронзил гул холла, полный чистого, животного ужаса. Он был таким громким и отчаянным, что даже Чарли Свон, уже почти скрывшийся, резко обернулся. Я видела, как из-за стойки, роняя бумаги, бросился Ричард. Его лицо, секунду назад спокойное и умиротворённое, исказилось гримасой шока и паники. Он рухнул передо мной на колени, его руки схватили моё лицо. — Хелейна! Дыши! Смотри на меня! ДЫШИ! Но я не могла. Я могла только сидеть, прислонившись к стене, с широко открытыми, ничего не видящими глазами, и хватать ртом воздух короткими, прерывистыми, беззвучными всхлипами. Весь холл, вся больница, весь мир сузились до этой невыносимой, физической паники, сжимающей горло и разрывающей грудь изнутри. И где-то на задворках сознания, сквозь этот ураган, продолжала звучать одна-единственная, леденящая мысль: Сумерки. Вампиры. Я в мире «Сумерек. Дальнейшее пошло сквозь густой, ватный туман. Я была как внутри аквариума: видела искажённые, расплывчатые силуэты, слышала приглушённые, гулкие крики, но не могла ничего понять и ни на что отреагировать. Ричард кричал. Не ругался, а кричал от ужаса, короткими, рваными командами, которые больше походили на мольбы. Его лицо было очень близко, белое, с перекошенным ртом, глаза — два чёрных, расширенных круга паники. Его руки сжимали мои плечи, трясли — сначала резко, потом, когда я безвольной куклой откинула голову, он бросил это и начал хлопать меня по щекам, легонько, но отчаянно: «Хелейна! Очнись! Очнись!» Где-то рядом рыдала Клара. Не плакала, а именно рыдала — надрывно, захлёбываясь, и её руки всё пытались обнять меня, прижать к себе, но Ричард отстранял её, бормоча что-то про «воздух», «пространство». Её слёзы падали мне на руки, горячие и солёные. Потом появились другие люди в белом. Быстрые, эффективные тени. Кто-то отодвинул Ричарда — твёрдо, но без грубости. Кто-то подхватил меня под мышки и под колени. Я оказалась на каталке. Потолок с лампами поплыл надо мной. В лицо ударил поток прохладного, чистого кислорода — кто-то наложил маску. Резиновый запах, шипение газа. Я инстинктивно вдохнула глубже. И ещё. Кислород, холодный и резкий, начал понемногу пробивать путь сквозь панический спазм в лёгких. — …тахикардия… давление… психогенная… девочка с онкоанамнезом, Ричард Элвуд дочь… — обрывки фраз долетали сквозь гул в ушах. Меня куда-то повезли, внесли в небольшую палату, переложили на кровать. Руки всё ещё тряслись, но дышать стало чуть легче. Маску не снимали. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как где-то за ширмой Ричард, уже стиснув зубы, но голосом, всё ещё дрожащим от адреналина, объясняет коллегам: «Контрольные анализы… всё было хорошо… ЭКГ в норме… вышли в холл и…» И сквозь этот туман, сквозь остатки леденящего ужаса от открытия, во мне медленно, но с неумолимой силой, кристаллизовалось желание. Оно было простым, примитивным и всепоглощающим, как инстинкт раненого зверя: Убраться отсюда. Сейчас же. Пока не опомнились и не начали задавать вопросы. Пока не пришёл тот самый шериф с вопросами. ДОМОЙ. Я слабо пошевелила рукой, скинула одеяло, которое кто-то набросил. Сделала попытку сесть. Тело не слушалось, закружилась голова. — Не двигайся, — тут же оказался рядом Ричард. Его лицо было измождённым, но он снова собрал в кулак всю свою врачебную выдержку. Он взял мою руку, стал считать пульс, его пальцы были ледяными. — Всё хорошо. Просто паническая атака. Сильная. Но всё позади. Мы дадим тебе мягкое седативное, побудь здесь под наблюдением пару часов… — Нет, — выдохнула я. Голос вышел хриплым, едва слышным, сквозь маску. Я с трудом подняла на него глаза. Взгляд был мутным, но я впилась в его, пытаясь передать всю силу отчаяния. — Пап… пожалуйста… нет. Я хочу домой. Пожалуйста. — Хелейна, тебе нужен покой и… — НЕТ! — это было уже не хрипом, а сдавленным криком. Слёзы, которые я не чувствовала раньше, хлынули из глаз, горячие и безостановочные. Я схватила его руку и сжала изо всех сил — слабых, трясущихся. — Пожалуйста! Увези меня отсюда! Я не могу тут! Я не хочу лекарств, не хочу тут лежать! Я просто… я перенервничала. Из-за больницы. Из-за запаха. Из-за… — я искала слова, любое правдоподобное оправдание, — из-за иглы, из-за этого геля, из-за всего! Это напомнило… всё. Пожалуйста, папа. Домой. Я буду лежать, буду пить чай, я буду тихой, только не оставляй меня тут. Пожалуйста. Я рыдала, уже не стесняясь, захлёбываясь слезами и словами, умоляя. Это не была полностью игра. Это был подлинный, животный ужас — но не перед больницей, а перед миром, в который я только что провалилась. И этот ужас был настолько искренним, настолько читался в каждом содрогании моего тела, в каждом перехвате дыхания, что его невозможно было подделать. Ричард смотрел на меня, и в его глазах шла борьба. Врач в нём кричал, что нужен покой, мониторинг. Но отец, только что переживший самый страшный кошмар — видящий свою дочь в панике на больничном полу после того, как всё, казалось, кончилось хорошо, — этот отец сдавался. Он видел в моих глазах не каприз, а первобытный страх, тот самый, что гнал прочь из логова. И он не мог заставить меня остаться. Не после всего. Он обернулся к коллеге, молодому врачу, который стоял в дверях. — Майкл… — голос Ричарда сорвался. Он сглотнул. — Давление? — Стабилизировалось. 115 на 70. Пульс 90, но снижается. Сатурация в норме. Ричард кивнул. Он снова посмотрел на меня, на моё искажённое страхом лицо, на пальцы, впившиеся в его руку. — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, дорогая. Домой. Сейчас же. Он отстранился, чтобы поговорить с коллегой, быстро, тихо, давая инструкции, выписывая что-то на листке — вероятно, те самые лёгкие седативные, но уже для приёма дома. Клара, вся ещё в слезах, но уже более тихих, подошла ко мне, обняла, прижала мою голову к своей груди и гладила по коротким волосам, бормоча: «Всё, всё, детка, мы едем, мы уже едем…» Меня закутали в моё же пальто поверх больничного халата (когда его успели надеть?). Ричард, не дожидаясь санитаров, сам подхватил меня на руки — легко, как перышко, и понёс по коридорам, уже не к выходу в холл, а через какой-то служебный ход, подальше от людных мест, от любопытных взглядов, от возможности снова увидеть того человека. Я прижалась к его груди, закрыла глаза и только тихо, как мантру, повторяла про себя: Домой. Домой. Домой. Казалось, прошла вечность, прежде чем холодный, влажный воздух ударил мне в лицо. Мы были на парковке для персонала. Ричард усадил меня на заднее сиденье его машины, укутал пледом, который всегда лежал там. Клара села рядом, обняв меня за плечи, и не отпускала всю дорогу. Машина тронулась. Я смотрела в окно на проплывающие мимо мокрые сосны, на серое небо, и внутри всё было пусто и холодно, как после бури. Но это была пустота облегчения. Мы уезжали. Я снова была в движущейся скорлупке, между двумя людьми, которые любили меня и которых я, только что осознав весь ужас своего положения, отчаянно, до боли в груди, хотела защитить. Любой ценой. Даже если для этого придётся лгать. Даже если для этого придётся навсегда запереть внутри знание о том, что Форкс — это не просто дождливый городок. А преддверие чего-то невообразимого. Машина катилась по мокрому асфальту, и каждый поворот, удалявший нас от кирпичного здания больницы, казался победой. Я сидела, закутанная в плед, прислонившись к плечу Клары, и смотрела, как за окном сгущались сумерки, проглатывая очертания леса. Внутри была пустота, странная и беззвучная, как после взрыва. Тело помнило всё: сжатие в груди, нехватку воздуха, леденящий ужас узнавания. Но сейчас оно было просто тяжёлым и бесконечно уставшим, как будто каждую клетку вывернули наизнанку, промыли и вложили обратно, но уже неправильно. Дом встретил нас тишиной и теплом, которые казались почти нереальными после больничного холода. Ричард на руках внес меня в прихожую — я не сопротивлялась, позволив ему нести эту ношу. Он отнес меня наверх, в мою комнату, не включая яркого света. Клара, слетав на кухню, принесла стакан теплой воды с мёдом. — Выпей, солнышко, — её голос был хриплым от слёз и шепотом, будто боялся разбудить что-то спящее во мне. Я сделала несколько глотков. Сладость мёда была чуждой и приторной на языке, но тепло разливалось по желудку, обещая какое-то подобие успокоения. Потом они помогли мне переодеться в мягкую, старую пижаму — её ткань, знакомая до боли, казалась единственным якорем в этом качающемся мире. Я залезла под одеяло. Оно было холодным, но через минуту начало согреваться теплом моего тела. Ричард поправил его у моих плеч, его пальцы на секунду задержались на моей щеке — жест невероятно нежный и полный такой бездонной вины, что мне захотелось снова заплакать. Но слёз уже не было. Было только истощение. — Спи, — сказал он, и это прозвучало как приказ, как молитва, как заклинание против всех кошмаров мира. — Мы рядом. Они вышли, прикрыв дверь, оставив её приоткрытой ровно настолько, чтобы луч света из коридора ложился на пол тонкой полоской. Я лежала, уставившись в потолок, слушая, как в доме стихают шаги. Потом, снизу, донёсся приглушённый звук голосов. Они не пошли спать. Они пошли на кухню — место, где всегда решались важные вещи. Меня не должно было это интересовать, но я слушала. Потому что в их голосах был ответ на вопрос, который я сама себе задать боялась: что теперь? *** На кухне горела лишь одна лампа под абажуром, отбрасывая на стол круг жёлтого, интимного света. Ричард сидел, уставившись в этот свет, как в гипнотический кристалл. Перед ним стояла кружка с холодным, недопитым кофе. Клара стояла у раковины, спиной к нему, и смотрела в чёрный квадрат окна, в котором отражалась её собственная, размытая тень. Тишина была густой, тяжёлой, как смола. Она давила, пока кто-то из них не должен был её разбить. — Это моя вина, — наконец произнёс Ричард. Голос у него был глухой, лишённый всяких интонаций, голос человека, который только что поставил диагноз самому себе и не нашел в нём надежды. — Я её туда повёз. Я настоял. Я так хотел… удостовериться. Для своего спокойствия. Он не кричал, не рыдал. Он просто констатировал факт, и от этой мертвенной ровности Кларе стало страшнее, чем от любых истерик. — Не говори так, — выдохнула она, не оборачиваясь. Её пальцы вцепились в холодный край раковины так, что побелели костяшки. — Мы оба… мы оба этого хотели. Убедиться, что она… — Что она не умирает? — Ричард закончил за неё, и в его голосе впервые прорвалась горькая, едкая горечь. — Она и не умирала! У неё была ремиссия! Стойкая! А я… я своим параноидальным контролем, своим чёртовым медицинским перфекционизмом… Я довёл её до панической атаки в общественном месте. Из-за шприца и геля для ЭКГ, Клара! Из-за медицинских процедур! Я, её отец и врач, вызвал у неё приступ паники, связанной с лечением! Он ударил кулаком по столу. Не сильно, но кружка подпрыгнула и звякнула. Звук был резким, как выстрел. — Она просила не оставлять её там, — прошептала Клара, и её плечи задрожали. — Она умоляла, как загнанный зверёк. «Пожалуйста, не оставляйте меня тут». После всего, что мы с ней прошли… после всех этих больниц, капельниц, кошмаров… мы снова стали для неё теми, кто ведёт её в место ужаса. Она обернулась. Лицо её было мокрым от слёз, которые текли беззвучно, сами собой. В её глазах была не просто боль. Было опустошение. Рана, которая едва стала затягиваться, вдруг разверзлась снова, обнажив сырое, воспалённое нутро старого страха. — Ты думаешь, это рецидив? — спросила она прямо, и её голос сорвался на высокой, детской ноте. — Не физический, я знаю, анализы… но вот это? Эта паника? Эти… тени в её глазах? Неужели мы всё проиграли? Неужели эта болезнь оставила такой шрам, что от одного запаха больницы она… — Нет! — Ричард вскочил, стул с грохотом отъехал назад. Он подошёл к ней, схватил её за плечи, но не тряс, а просто держал, пытаясь передать свою отчаянную убеждённость через прикосновение. — Нет, Клара, слушай меня. Это ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Это нормально. Абсолютно нормально для того, через что она прошла! Тело запоминает боль, страх, беспомощность. И больница — самый мощный триггер. Мы должны были быть осторожнее. Мы должны были… я должен был всё предусмотреть. Я врач, чёрт побери! Он отпустил её и провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. Его собственная профессиональная броня дала трещину, и сквозь неё сочилась простая, человеческая, отцовская беспомощность. — Но что нам теперь делать? — Клара смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескался тот же ужас, что и у дочери в холле больницы, только более тихий, более взрослый, а оттого — более безнадёжный. — Мы не можем никогда больше водить её к врачу? А если что-то случится? Если… — Мы будем делать всё по-другому, — перебил её Ричард. Он снова говорил как врач, но теперь это был врач, составляющий план для самого дорогого пациента. — Домашние визиты. Частные лаборатории, которые берут анализ на дому. Всё, что можно — удалённо. А школу…, и школу, Клара. Обычную школу… мы не можем её туда отдавать. Не сейчас. Посмотри на неё. Она не выдержит этого шума, этой толпы, этого… давления. Один вид регистратуры в поликлинике довёл её до такого состояния. Что будет в школьном коридоре? На перемене? Она разобьётся вдребезги. Домашнее обучение. Пока. На столько, на сколько нужно. Ей нужна не тишина, а тотальная безопасность. Мы должны вычистить из её жизни всё, что может сработать как спусковой крючок. Сделать этот дом нейтральной территорией, где её воспоминаниям просто не за что зацепиться. Он подошёл к окну, к ней вплотную, и они стояли рядом, плечом к плечу, глядя в одно и то же чёрное ничто за стеклом. — Я так её напугал сегодня, — тихо сказала Клара. — Когда она вырвалась из моих рук… её взгляд был пустым. Она меня не видела. — Она не тебя испугалась, — так же тихо ответил Ричард. — Её испугало то, что она увидела в своей памяти. Наш долг — чтобы она больше этого не видела. Никогда. Он обнял её за плечи, и она прижалась к нему, спрятав лицо в его груди. Они стояли так, в тишине кухни, под жёлтым светом лампы, двое взрослых людей, сломленных не болезнью дочери, а её последствиями. Сломленных и решивших, что сломаются окончательно, но построят для неё хоть какую-то иллюзию безопасности. Их вина, их боль, их любовь и их страх сплелись в один тугой, неразрывный узел. Они не знали настоящей причины её паники. Они никогда не узнают. И в этом была странная, горькая милость — они могли объяснить всё старыми ранами. А значит, могли и лечить их по-старому. Любовью, заботой и стеной молчаливого оберегания. Наверху, в комнате, я слушала приглушённый гул их голосов, пока он не стих совсем. Потом я услышала, как они поднимаются по лестнице — тяжело, устало. Их шаги замерли у моей двери на секунду — проверяя, не шелохнусь ли я, жива ли, — а потом разошлись по своим комнатам. Только тогда я позволила себе выдохнуть. Они поверили. Они купились на ложь, замешанную на полуправде. Их боль и их вина стали моим щитом. Мне было стыдно. Мне было невыносимо жаль их. Но и безумно, до слёз, благодарно. Я перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и наконец позволила нахлынуть той панике, которую сдерживала перед ними. Сумерки. Форкс. Каллены. Вольтури. Белла. Имена и понятия кружились в голове, складываясь в жуткую, неоспоримую картину. Я была в ловушке. В красивом, дождливом, смертельно опасном мире. Но сейчас, в этой тёплой, тёмной комнате, под одеялом, пахнущим домом, я была в безопасности. На время. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, и медленно, против воли, под шёпот дождя за окном и тяжёлое дыхание собственного страха, провалилась в сон — беспокойный, прерывистый, но всё-таки сон. Потому что завтра нужно было просыпаться. И начинать учиться жить в новом мире. Или учиться выживать в нём.