Психоконтур

У костра, кроме уже знакомых Оскара, Лии и Миры, теснилось ещё несколько человек, создавая живую, шумную картину. Прямо у огня, с видом знатного кулинара, возился коренастый парень с добродушным лицом — он с завидным терпением нанизывал на шампур полузамороженные сосиски, игнорируя подколы окружения. Но мой взгляд зацепился за двух девушек, сидевших чуть в стороне на старом раскладном диванчике. Они были полной противоположностью друг другу, как два разных магнитных полюса. Одна — её тёмные волосы были уложены с такой тщательностью, что каждый локон лежал идеально, а в каждом жесте читалась театральная выразительность. Она говорила быстро, заразительно смеялась — звонко, чуть громче, чем того требовала ситуация, — и её глаза, живые и сверкающие, постоянно сканировали всё вокруг, словно выискивая новую тему для разговора или объект для внимания. В её энергичной, чуть наигранной увлечённости было что-то до боли знакомое, щемяще узнаваемое, будто я виде́ла её много раз, но не здесь, а в каком-то ином, смутном контексте. Джессика, — молнией пронеслось в голове, но без фамилии, без привязки. Просто имя, всплывшее из глубин памяти о другой жизни. Рядом с ней, почти сливаясь с тенью, сидела другая. Девушка с очень длинными, совершенно прямыми волосами тёмно-каштанового цвета. Она сидела, слегка сгорбившись, как будто стараясь занять как можно меньше места. Не болтала ногой, не жестикулировала. Она просто слушала, изредка кивая, а её взгляд был мягким и немного рассеянным, направленным куда-то в сторону костра, но не в самое пламя. В её тихой, ненавязчивой позе, в самой атмосфере вокруг неё не было и намёка на желание быть замеченной. И от этого контраста — между яркой, громкой энергией первой девушки и почти невесомой, скромной сдержанностью второй — у меня внутри ёкнуло ещё сильнее. Анджела, — так же беззвучно и уверенно отозвалось сознание. Но как? Откуда я знаю эти имена, эти лица, если вижу их впервые? Это были не просто новые люди. Это были узнавания. Глухие, тревожные удары где-то на стыке памяти и инстинкта. Они сидели там, смеялись, разговаривали, а я стояла на краю их круга, чувствуя, как под ногами колеблется почва уже знакомого, обжитого за неделю Форкса. Лес, тропа, дружелюбие Миры — всё это было реальным, осязаемым. А эти два лица были как окна в другую реальность, которую я боялась открывать. Они были частью того мира, в который я не хотела верить. И они уже были здесь. — А вот и наш главный приз доставлен! — голос Миры вернул меня к действительности. Она уже тащила меня за руку к костру. — Знакомьтесь, леди и джентльмены, это Хелейна! Выжила, закалилась в боях с дверьми и принесла трофеи! Хелейна, это Майк Ньютон, наш главный по мясным изделиям, — она указала на парня с сосисками, который дружелюбно махнул рукой. — А это… — она повернулась к диванчику. Девушка с идеальной укладкой мгновенно встретила нас яркой, заразительной улыбкой, в которой было столько приветливости, что она казалась почти физически тёплой. —Джессика Стэнли! — представилась она сама, не дожидаясь Миры. Её голос был таким же звонким, как и смех. — О, наконец-то! Мира только и говорила, что о тебе всё утро. «Таинственная новенькая с окраины леса», — она передразнила Миру, закатив глаза, но беззлобно. — Рада, что ты жива-здорова и решилась к нам присоединиться. Место у нас, считай, всегда есть для интересных людей. — Она произнесла это так, будто делала мне комплимент и тут же зачисляла в категорию «интересных», что было одновременно и лестно, и немного смущающе. Её взгляд быстро, оценивающе скользнул по мне, будто считывая детали одежды, выражения лица, и я почувствовала себя под микроскопом. Другая девушка, с длинными прямыми волосами, лишь чуть приподняла голову и улыбнулась. Её улыбка была не такой ослепительной, но в десять раз более тёплой и искренней. —Анджела Вебер, — сказала она тихо, и её голос был спокойным ровным потоком после журчания Джессики. — Привет. — Всем привет, — выдохнула я, чувствуя, как моё сердце, колотившееся от тревоги узнавания, понемногу успокаивается. Они были просто… девчонками. Реальными. И их характеры начали проявляться сразу же, как только началось общение. Мира вручила мне кружку горячего сидра, а коробку с печеньем устроила в центре всеобщего внимания. Джессика, едва взяв печенье, тут же запустила расспросы, но не грубо, а с таким видом, будто мы уже старые подруги, просто обновляющие информацию. —Так ты с Элвудов с той самой старой лесной дороги? О, это же так романтично! Немного жутковато, да? Одной не страшно? А в какую школу собираешься? О, тут у нас, знаешь ли, есть пара учителей, от которых лучше сразу прятать шпаргалки поглубже… — Она сыпала вопросами и комментариями, перескакивая с темы на тему, постоянно ища обратной связи — моего кивка, улыбки, слова согласия. Её внимание то и дело переключалось на Майка, который поджарил первую партию сосисок, и она тут же сделала ему комплимент по поводу «высочайшего кулинарного мастерства», от которого он покраснел до корней волос. В её поведении не было злобы, только кипучее, немного поверхностное желание быть в курсе всего и всех, создавать вокруг себя движение и разговор. Анджела же вела себя иначе. Она взяла печенье, поблагодарила и съела его медленно, внимательно слушая поток слов Джессики и периодически вставляя тихие, но меткие реплики, которые снимали напряжённость или мягко направляли разговор в другое русло, если тот становился слишком навязчивым. Когда Джессика спросила что-то слишком личное про моё здоровье (наверняка наслушавшись городских пересудов), именно Анджела, не повышая голоса, сказала: «Джесс, дай человеку выдохнуть. Печенье-то ещё не всё съели». И сказала это с такой лёгкой, доброй улыбкой, что Джессика лишь фыркнула, но сразу перевела разговор на другую тему. ​Я сидела, оглушенная тишиной собственного узнавания. Картинка перед глазами была слишком отчетливой, слишком «правильной», будто я смотрела кино, которое уже видела тысячу раз, но забыла название. Эти лица... Они не были лицами случайных прохожих. Внутри шевельнулось что-то инстинктивное, древнее, как память крови. ​Откуда? Затертая кассета из детства? Сон, виденный в лихорадке? Мозг отчаянно цеплялся за пустоту, высекая лишь искры того самого щемящего холода. Джессика — яркая, шумная, избыточная. Анджела — тихий омут, в котором не черти водятся, а покой. Я кожей чувствовала, в какой момент Джессика всплеснет руками, и знала, под каким углом Анджела склонит голову. Это знание пугало. Оно жгло изнутри, как невысказанное пророчество. ​— ...так что, Хелейна, ты уже приглядываешься к нашей альма-матер? — Голос Джессики, как щелчок кнута, выдернул меня из транса. — Форкс Хай. Не Гарвард, конечно, но здесь все под присмотром. Ты в какой класс? В девятый? Вопрос ударил под дых — школа. Мир мгновенно сжался до одного этого слова, будто всё остальное перестало существовать. В прошлой жизни, в двадцать один год, я боролась не за оценки и будущее, а за самый простой выдох, за ещё один вдох. Палаты, капельницы, стерильная белизна — вот был мой учебный план. И теперь, глядя на чистый лист перед собой, я вдруг поняла: это и есть второй шанс. Жизнь без трубок и мониторов. Шумные коридоры, тяжёлые рюкзаки, глупые тайны, передаваемые шёпотом на задней парте, — всё то, что раньше существовало для меня только в чужих рассказах, внезапно могло стать реальностью. В груди разлилось осторожное, почти пугливое тепло — как солнечный зайчик, заблудившийся на подоконнике. Но тепло не удержалось. Оно даже не успело стать моим — словно кто-то распахнул дверь, и в комнату ввалился холод. Америка. Начало двухтысячных. Мир без вездесущего гугла и спасительных нейросетей. Всё, что у меня есть — это ворох обрывков из другой эпохи и бесполезный груз будущего, который не выложишь на парту как шпаргалку. В той, прошлой жизни, я была мастером обходных путей: лавировала в институте, списывала, хитрила. Здесь этот номер не пройдет. Придется вгрызаться в знания с нуля, без страховки и подсказок. ​«Дура, какая же ты дура», — зло прошипел внутренний голос, пока я пыталась справиться с дрожью в руках. Вместо того чтобы смаковать каждое мгновение этой невозможной свободы, я трачу драгоценные минуты на страх перед... школьными оценками? Серьезно? ​В памяти всплыли дурацкие книжки о попаданцах. В той, прошлой жизни, я зачитывалась ими по ночам — это был мой единственный щит. Я пряталась в них от реальности, пока за тонкой стеной отец захлебывался пьяным бредом, а дом пропитывался запахом перегара и безнадеги. Я ждала, когда наступит тишина, и глотала страницу за страницей, мечтая оказаться на месте героинь. Там всё было так просто: едва открыв глаза в новом мире, они становились гениальными стратегами, великими магами или, как минимум, блестящими отличницами. ​Я горько усмехнулась про себя. Жаль, что жизнь — не дешевый роман. У меня так не выйдет. Я не стану гением; скорее всего, я буду спотыкаться на каждом шагу, получать свои позорные тройки и тыкаться в учебную программу, как слепой котенок. Из меня выйдет худшая «попаданка» в истории. Но именно эта мысль — о праве быть «худшей» — вдруг принесла невероятное облегчение. ​Какая, к черту, разница? Двойки, ошибки, косые взгляды учителей... Всё это такая звенящая, ничтожная пустота по сравнению с тем, что я дышу. ​Осознание реальности ударило под дых, выбивая остатки воздуха. Я здесь. Я не в том кошмаре. В моих легких — прохладная хвоя, а не тяжелый дух дешевого пойла и застарелой обиды. Горло вдруг сдавило горячим, неподъемным комом. Это было счастье, такое дикое и острое, что оно причиняло почти физическую боль. ​Я судорожно сглотнула, уставившись в кружку, чтобы никто не заметил, как заблестели глаза. Только не сейчас. Только не при них. Нельзя допустить, чтобы кто-то увидел эту слабость. Они никогда не поймут, почему обычная девчонка готова разрыдаться от восторга, просто услышав о школьной биологии. Для них это рутина, для меня — побег, который наконец-то удался. ​Я сделала глубокий вдох, заталкивая этот ком поглубже, в самую глубину сердца. Тревога о том, откуда я знаю Джессику и Анджелу, просто испарилась. Она стала неважной. Кем бы они ни были в моих видениях, сейчас они — часть этого чистого, пахнущего дымом настоящего. ​Я подняла голову и посмотрела на Джессику. Она как раз закончила пародировать кого-то из учителей, и я, к собственному удивлению, рассмеялась. Искренне, в полный голос, отпуская все призраки прошлых ночей. ​— Ладно, Джесс, уговорила. Если мистер Мэдисон заставит меня рисовать клетки, я приду за помощью к тебе. ​Холодок дежавю всё еще шевелился где-то на задворках сознания, но я больше не давала ему власти. Сегодня я просто сидела у костра. Сегодня я была свободна. И, кажется, это было лучшее, что со мной случалось за обе мои жизни. ​Разговор больше не был фоном — он стал стихией, в которую я нырнула с головой. Ребята перебивали друг друга, спорили о ерунде и хохотали над шутками, понятными только им одним, а я жадно впитывала каждое слово, словно это были драгоценные крупицы золота. Я превратилась в губку. Жадно впитывая каждое слово, каждый интонационный переход. Для остальных это был обычный шум, фоновый гул жизни, но для меня — музыка сфер. Я ловила себя на том, что наблюдаю за тем, как движутся губы Джессики, как Анджела задумчиво вертит в руках веточку, как Мира то и дело подбрасывает дрова в костер. ​— Да я вам говорю! — Майк азартно подался вперед, так что отсветы костра заплясали в его светлых глазах. — Там не то что мой пикап не проедет, там горный козел все четыре ноги переломает! Грязи по колено, а колея такая, будто там трактор в дрифте шел. ​— Ой, замолчи, Ньютон! — Мира звонко фыркнула и толкнула его плечом. — Просто признай, что ты водишь как перепуганная бабуля. Хелейна, ты бы видела это эпичное зрелище! Этот герой застрял в первой же луже и, вместо того чтобы копать, начал подкладывать под колеса свои новые учебники по тригонометрии. ​— Они всё равно были бесполезны! — огрызнулся Майк, но в его голосе не было обиды, только мальчишеский азарт. — Лия, ну хоть ты скажи! Ты же сама говорила, что по этой дороге только на танке соваться. ​Лия, до этого молча наблюдавшая за искрами, коротко усмехнулась: — Я советовала тебе их сжечь, Майк. Чтобы хотя бы согреться, пока ждешь эвакуатор, а не кормить ими грязь. ​— Вот! Видишь? — Мира торжествующе вскинула руки. — Даже Лия считает, что толку от твоей учебы ноль, если ты не можешь отличить лужу от болота! ​Я слушала их, и внутри меня всё пело. Эта перепалка была такой живой, такой настоящей в своей нелепости. Когда Майк начал в лицах изображать, как он вытаскивал машину, хлюпая кроссовками в жиже, и в итоге шлепнулся спиной в грязь прямо перед проезжавшим мимо патрулем, во мне что-то окончательно сорвалось. ​Я рассмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову к черному небу Форкса. Это был не вежливый смешок «новенькой», а настоящий взрыв, который выметал из души остатки больничной пыли и страха. Я смеялась до колик, до слез, захлебываясь этим моментом. ​Мира восторженно свистнула и ощутимо припечатала ладонь к моему плечу: — Во-о-от! Наша тема! Джесс, слышала? Похоже, у нас тут скрытый талант! Хелейна, ну ты даешь, я-то думала, ты из этих... хрупких девчонок, которые только вежливо улыбаются в кулачок. А ты в ржаче этому Ньютону еще такую фору дашь, что он заикаться начнет! ​— И не говори, — Майк широко и обезоруживающе улыбнулся мне. — Похоже, мой позор сегодня официально признан лучшим комедийным шоу вечера. ​— Я... просто... это было слишком наглядно представлено! — выдавила я сквозь смех, вытирая глаза. ​— Добро пожаловать в реальный мир, детка, — Джессика со смехом протянула мне маршмэллоу. — Тут либо ржать до икоты, либо плесневеть от сырости. Анджела, смотри, она же вылитая «наша», зря ты переживала, что ей будет скучно. ​Анджела, сидевшая чуть в тени, мягко улыбнулась и склонила голову — тот самый жест, от которого у меня снова кольнуло в груди, но теперь это была лишь теплая вспышка узнавания, а не ужас. ​— Я и не переживала, — тихо сказала она. — Я просто знала, что Хелейне нужно немного времени, чтобы проснуться. ​От этих слов по телу разлилось тягучее, золотистое тепло. Счастье. Оно было в запахе дыма, в этой нелепой болтовне о застрявших машинах, в поддержке Миры. Я была здесь. Я была живой. И это было лучшее, что случалось со мной за две жизни. Костер постепенно оседал, превращаясь из пляшущего факела в грудку румяных, горящих углей. Разговор стал тише, обрывистее, уступая место усталому, довольному молчанию. Оскар отложил гитару, Майк, наконец, победив все сосиски, развалился на пне, глядя в потухающее пламя. Даже Джессика притихла, укутавшись в чей-то плед и лишь изредка роняя замечания, больше похожие на сонное бормотание. Мы сидели так, не шевелясь, слушая, как ночь вползает в лес, замещая шум дня мерным стрекотом цикад и далеким уханьем совы. Мира подбросила в огонь последнюю охапку сухих веток — они вспыхнули коротким, яростным заревом, осветив на мгновение уставшие, улыбающиеся лица, а затем снова погрузили нас в мягкий полумрак. Я поймала себя на том, что просто смотрю. Запоминаю. Тень ресниц Анджелы на щеке. Игру огня в прядь непослушных волос Джессики. Спокойный, твердый профиль Лии, прислонившейся к плечу Оскара. Это была картина, которую хотелось впитать навсегда — не как доказательство чего-то, а просто как самодостаточный, совершенный момент. — Ну что, — наконец вздохнула Мира, потягиваясь так, что у нее хрустнули суставы. — Похоже, наш священный огонь отходит ко сну. А некоторые из нас, — она многозначительно посмотрела на Джессику, которая уже клевала носом, — уже там. Прощаться было легко и без лишних слов. Общее «увидимся», кивки, легкие похлопывания по плечу. Майк предложил меня проводить, но я покачала головой — тропа уже казалась почти родной. Анджела, уходя, обернулась и с той же тихой, понимающей улыбкой сказала: «Доброй ночи, Хелейна. Приходи еще». Я осталась стоять на краю пустого теперь пятачка, глядя, как их силуэты растворяются в темноте между деревьями, унося с собой шум и свет. Остался лишь теплый пепел, сладковатый запах гари и тишина, которая обволакивала, как бархат. И только тогда, когда последний звук чужих шагов затих, я повернулась и пошла по знакомой тропе домой, одна, но больше не чувствуя одиночества. Дорога домой в кромешной, глухой темноте леса была уже не путешествием, а возвращением в скорлупу. Но скорлупа эта почему-то не казалась такой уж прочной. В ушах ещё стоял смех, в пальцах чувствовалось тепло кружки, а в груди — странная, лёгкая пустота, как после хорошего, но очень насыщенного дня. И поверх этого — тот самый холодок. Не страх. Не паника. Назойливое, неотвязное «знаю», у которого не было ни лица, ни причины. Я шла, вслушиваясь в скрип веток под ногами, и в голове проносились лица. Джессика. Её улыбка была как вспышка — яркая, приветливая, но такая... готовая. Как будто она репетировала этот момент знакомства. Анджела. Её тишина была другой. Не пустой, а густой, как тёплое молоко. В ней было что-то такое... окончательное. Как будто она уже всё про тебя поняла и просто ждала, когда ты это осознаешь. Откуда? Вопрос вертелся, как заноза. Я знала их манеру смеяться, знала, как они посмотрят в следующий момент. Это было знание не из книг и не из снов. Оно было в теле. В мышечной памяти. Как будто я прожила с ними сотню таких вечеров и просто... забыла. Но я-то помнила свою жизнь. Там не было ни Форкса, ни костров, ни девочек с идеальными локонами и шоколадными волосами. Вспомнился отец в запое, хлопающая дверь, вкус крови на губах от прикушенной щеки. А потом — белизна палаты, тихий голос врача: «Метастазы...» Никаких троп в лесу. Никакого печенья. Никаких Майков Ньютонов, весело рассказывающих о своих неудачах. Я остановилась посреди тропы, задрав голову. Между чёрных лап елей виднелась узкая полоска неба, усеянная холодными, не мигающими точками. В той жизни звёзд не было видно из-за городской засветки. Здесь они были такими близкими, что, кажется, можно было дотянуться. Две жизни. Обе — настоящие. И в этой, новой, были вшиты какие-то чужие воспоминания. Или... предзнания? Дом светился впереди жёлтыми квадратами окон — маяк, пристань, крепость. Я ускорила шаг, внезапно захотев оказаться внутри, за толстыми стенами, где пахнет хлебом и воском для мебели. Где всё просто и понятно: мама, папа, тишина. Мама встретила меня на кухне. Не расспросами, а просто протянутой чашкой ромашкового чая. —Ну как? — спросила она, и в её голосе не было тревоги, только мягкое участие. —Хорошо, — ответила я, и это не было ложью. — Они... нормальные. Это было самое точное слово.Нормальные. С их дурацкими историями, спорами о ничём, тёплым печеньем. Они были воплощением той нормальности, о которой я могла только мечтать. — Говорили о школе, — вдруг выпалила я, сама не зная зачем. Может, хотела проверить свою реакцию на это слово. Мама лишь кивнула,вытирая тарелку. —Никто никуда не торопит, солнышко. Лето впереди. Да, лето. Целое лето этой странной, двойной жизни. Где с одной стороны — тёплый круг у костра, а с другой — холодок необъяснимого знания, который ползёт по спине, стоит мне вспомнить слишком внимательный взгляд Джессики или слишком понимающую улыбку Анджелы. Перед сном я снова подошла к зеркалу. Девочка с большими глазами и короткими, редкими волосками на голове смотрела на меня. «Кто ты?» — спросил её взгляд. «И что ты принесла с собой в этот город?» Я не знала ответа. Знала только одно: эти лица, эти имена — Джессика, Анджела, Майк — они не случайны. Они были как надписи на карте, которой у меня не было. Указывали на что-то. Но на что? Я легла в кровать и укрылась одеялом с головой, как делала в детстве, когда боялась темноты. Но сейчас боялась не темноты. Боялась этого знания без понимания. Оно висело в воздухе, как обещание грозы. Пока — лишь далёкий гул. Но я уже чувствовала, как пахнет озоном.

***

— Ммм-аамм... — тихое, сонное мычание само вырвалось из горла ещё до того, как я открыла глаза. ​Проснулась я от того, что в комнату, пробиваясь сквозь щели в шторах, лился не привычный серый полусвет, а настоящий, золотистый луч солнца. Для дождливого, вечно затянутого тучами Форкса это было почти аномалией, редким подарком, от которого всё вокруг преобразилось. Он лежал на одеяле тёплым, пыльным прямоугольником и медленно полз по нему, согревая колено. Я лежала, не двигаясь, слушая редкие утренние звуки: где-то вдалеке заскрипела калитка, с крыши упала тяжёлая капля, в доме поскрипывали половицы. Тишина была не пустой, а густой и мирной, как парное молоко. Я перевернулась на спину, и закинулв руки за голову потянулась уже по-настоящему — долго, медленно, чувствуя, как позвонки один за другим с тихим щелчком становятся на место. Зевок накатил сам собой — глубокий, всепоглощающий, заставивший челюсть неприятно хрустнуть. После него я на секунду зажмурилась, ощутив легкую тошноту где-то под ложечкой, и провела рукой по лицу, сгоняя липкую влагу с век. В этом движении майка, и без того сидевшая на мне мешком, окончательно застряла рукавом где-то в складках одеяла, сползла с одного плеча и натянулась на груди, бесформенно обрисовывая контуры. Я просто вдохнула полной грудью запах чистого белья и лежала, глядя, как пылинки танцуют в солнечном столбе, пока это странное, слепящее чувство утреннего покоя не разлилось по всему телу тяжелым, приятным теплом. Я почмокала губами — во рту было сухо и противно, словно язык оброс ватой. Скривилась, пытаясь сглотнуть эту липкую горечь, и потянулась к стакану с водой на тумбочке. Сделала пару глотков, вода была прохладной и смыла часть гадкого привкуса, но ощущение лёгкой оскомины на зубах осталось. Потом, не открывая до конца глаз, я нащупала на полу скомканные, сползшие за ночь штаны, натянула их на одну ногу, потом на другую, подтянула на бёдра. И, не застёгивая, побрела вниз, в кухню, ведомая запахом кофе, как сонная муха на мёд. Пальцы скользили по прохладным перилам, а зрение было мутным, словно затянутым плёнкой — я видела всё как сквозь воду, края предметов расплывались, и мир казался мягким и необязательным. Я сползла на последнюю ступеньку и, шаркая босыми ногами, завалилась в кухню. Ричард сидел за столом, в уже отглаженной рубашке, но без пиджака, уткнувшись в развёрнутую газету. Шея у него была загорелая и крепкая, а волосы, чуть тронутые сединой у висков, взъерошены от того, что он в задумчивости проводил по ним рукой. Он что-то бормотал себе под нос, просматривая колонки новостей. — М-р-р-р-р… — снова нечленораздельно промычала я, проходя мимо него к столу. Мама, стоя у плиты и помешивая кашу, лишь кивнула мне в ответ, улыбнувшись уголками губ. Я плюхнулась на стул, и тело само собой приняло самое удобное, самое разваленное положение. Спина прилипла к спинке стула, одна нога автоматически подтянулась, и пятка упёрлась в край сиденья, обнажив колено. Штаны, не застёгнутые до конца, сползли ещё ниже на бёдра, майка съехала набок, обнажив плечо и ключицу. Я даже не подумала об этом. Просто было удобно. Просто было хорошо. Воздух был тёплым, солнце ласкало щёку, а в голове гудело приятное, сонное безмыслие. — Кажется, кто-то сегодня проснулся солнечным зайчиком, — проронила мама, ставя передо мной тарелку с парящей манной кашей и брызнув сверху ложкой домашнего варенья. Рядом появился стакан апельсинового сока. — М-м-м, — я уже могла издавать более членораздельные звуки, потянувшись за соком. Сделала большой глоток, почувствовала, как кислинка разгоняет остатки сна. — Спасибо. — Ну как вчера? — спросила Клара, присаживаясь напротив с собственной чашкой кофе. Я, всё ещё в полудреме, с набитым ртом, начала рассказывать. И рассказ пошёл сам собой — ленивый, обрывистый, но полный красок. Не так, как вчера вечером, когда всё переживалось слишком остро, а именно так, как вспоминается утром — через призму лёгкой усталости и удовлетворения. — Да нормально всё… Мира, та ещё заводила, всех раскрутила. А этот Майк… — я фыркнула, и капля варенья осталась на губе. Я слизнула её. — Он, представляешь, застрял на своей… как её… тачке, на старой лесной дороге. И вместо того чтобы звать на помощь, подкладывал под колёса свои же учебники! Говорит, «всё равно бесполезны»! — Я расхохоталась, уже более живо, вспоминая его отчаянную пантомиму у костра. — А потом, говорит, патруль проезжал. И они такие смотрят на него, весь в грязи, а он им… «Добрый вечер, офицер, просто практикую бездорожье!» Я жестикулировала ложкой, не замечая, как каша летит на стол. Моя нога на стуле качалась в такт словам, и от этого движения майка съехала ещё больше. Я была вся — в этом рассказе, в утреннем солнце, в этом странном, лёгком состоянии, когда ещё не проснулась до конца, но уже не спишь. Была расслаблена, как никогда с тех пор, как оказалась здесь. Была почти что… своей. Ричард за своей газетой, казалось, целиком поглощён статьёй о каких-то местных дебатах. Но в тот момент, когда я, захлёбываясь смехом, описала, как Майк шлёпнулся в лужу, он медленно, почти незаметно опустил газету. Не сразу. Сначала его взгляд скользнул по моей развалившейся позе, по ноге на стуле, по съехавшей майке. Потом он посмотрел мне прямо в лицо — на сияющие глаза, на широкую, неприкрытую улыбку. И его собственные губы дрогнули, тронутые лёгкой, одобрительной усмешкой. — Кажется, — произнёс он тихо, но очень отчётливо, перекрывая мой смех, — общение со сверстниками идёт тебе на пользу, солнышко. Всё. Всё остановилось. Мой смех застрял, превратившись в нелепый выдох. И в гробовой тишине, воцарившейся после слов отца, пришло жгучее осознание. Боже, да как же я сижу! Пятка на стуле, голое колено, сползшая одежда... Всё это «ленивое раздолбайство», в которое я так неосмотрительно погрузилась, было теперь у всех на виду. Меня поймали с поличным. И не на чём-то дурном, а на этой самой простой, такой желанной нормальности. На расслаблении. От этой мысли стало не по себе — не страшно, а стыдно до мурашек, по-девичьи смущенно. Щеки вспыхнули пожаром, а в ушах поднялся шум. Я ахнула, судорожно сдернула ногу со стула, попыталась одним движением и поправить майку, и застегнуть штаны, и отодвинуться к спинке, приняв «приличную» позу. Получилось нелепо и суетливо. Столкнула ложку со звоном. Капля сока капнула на скатерть. — Я… — выдавила я, глядя куда-то в стол. Голос звучал тонко и глупо. — Просто… утро… Ричард ничего не сказал. Он просто… медленно, с преувеличенной серьёзностью, снова поднял газету перед лицом. Но я увидела. Я увидела, как уголки его глаз, видимые над газетным листом, чуть заметно сморщились. Как его плечи слегка дёрнулись. Он прятал улыбку. Он изображал полную погружённость в чтение, но вся его поза, этот притворный интерес к муниципальным новостям — всё кричало о том, что он всё видел, всё понял и… и ему это было приятно. Он не стал смеяться вслух, не стал подкалывать. Он просто констатировал факт, который обрадовал его, а теперь давал мне возможность справиться со своим смущением. Мама, наблюдающая за этой сценой, мягко кашлянула в кулак, скрывая собственную улыбку, и встала, чтобы налить себе ещё кофе. Я сидела, красная, как маков цвет, уставившись в свою полуостывшую кашу, и чувствовала, как этот жар стыда потихоньку, очень медленно, начинает превращаться во что-то другое. Во что-то тёплое и колючее одновременно. Он заметил. Он увидел во мне не больную девочку, не осторожную гостью из другого мира, а просто… дочку. Которой хорошо. Которая может валять дурака за завтраком. И это его обрадовало. «Общение со сверстниками идёт тебе на пользу». Эта простая фраза вдруг стала ключом. Она открыла дверь не только в его отношение, но и в моё собственное. Да, это было правдой. Я была расслаблена. Я была… почти счастлива. И это было так ново, так непривычно, что тело отреагировало смущением — защитной реакцией на неприкрытую уязвимость счастья. Я сделала глубокий вдох, подняла глаза. Ричард всё так же «читал» газету, но я видела, как его рука, держащая лист, чуть дрожит от сдерживаемого смешка. И вдруг мне тоже захотелось улыбнуться. Сначала робко, несмело, глядя на этот дрожащий край газеты. Потом шире. Я снова взяла ложку, уже не так судорожно, и ковырнула кашу. — Да, пап, — тихо сказала я в тарелку, и голос уже не дрожал. — Кажется, идёт. Над газетой мелькнул знакомый, добрый, чуть лукавый взгляд. Он встретился с моим на секунду — и мы оба поняли всё без слов. Потом он снова спрятался за шуршащими страницами, но в воздухе уже висело это новое, тихое, солнечное понимание. И смущение постепенно таяло, оставляя после себя лишь это тёплое, смутное чувство, которого я не могла назвать, но которое было очень похоже на то самое «дома». Смущение постепенно таяло, оставляя после себя лишь это тёплое, смутное чувство, которого я не могла назвать, но которое было очень похоже на то самое «дома». Мама, словно уловив этот сдвиг в атмосфере, осторожно вернулась к разговору, но уже с другой стороны. — Значит, всё же понравилось? — спросила она, ставя передо мной ещё кусочек хлеба с маслом. Её взгляд был тёплым, изучающим, но без давления. — Да, — ответила я уже твёрже, глядя на расплывающееся масло. — Они… обычные. Весёлые. Говорили о школе, о каких-то глупостях… Это было… нормально. Слово «нормально» прозвучало громче, чем я планировала. Оно повисло в воздухе, и Клара его подхватила. — Нормально — это прекрасно, солнышко. — Она обменялась быстрым взглядом с газетой, за которой скрывался Ричард. — И знаешь, раз уж речь зашла… Мне кажется, тебе действительно было бы полезно больше общаться. И не только у костра. Учебный год ведь не за горами. Моя спина, только что начавшая расслабляться, снова незаметно выпрямилась. Школа. Тема, которую я вчера отогнала счастливым смехом, вернулась, но теперь в другом, практическом ключе. — Мы с отцом говорили, — продолжила мама, её голос стал мягким, но деловым — тем голосом, которым она вела переговоры с врачами. — Программу ты, конечно, из-за всего этого… из-за болезни, сильно пропустила. Ничего страшного. Мы уже связались с окружным управлением образования. Там идут навстречу. Учителя в Форкс Хай знают о твоей ситуации. Они готовы помочь с материалами, с индивидуальными заданиями, особенно в начале. Будешь нагонять постепенно, без спешки и лишнего стресса. Она говорила это так спокойно, с такой уверенностью, будто речь шла не о вступлении в новый, пугающий мир, а о простой логистике. «Без спешки и лишнего стресса». Фраза, которая должна была успокоить, но вместо этого внутри что-то екнуло. Индивидуальные задания. Учителя, которые «знают о ситуации». Меня уже заранее помечали как «особенный случай». Слабую. Ту, за которой нужен глаз да глаз. Но вместе с этим едва уловимым уколом досады пришла и волна странного облегчения. Не придётся сразу бросаться в общий поток. Будет буфер. Возможность приноровиться. Это было разумно. Это было по-матерински мудро. — Спасибо, — тихо сказала я. — Я… я попробую. Нагонять, имею в виду. — Конечно, попробуешь, — Клара улыбнулась, и в её улыбке было столько веры, что мне стало неловко за свою внутреннюю панику. — Ты же у нас боец. Просто сейчас битва другая — с логарифмами и синтаксисом, а не с… Она не договорила, махнув рукой, сметая в сторону все прошлые кошмары. Ричард наконец отложил газету, его лицо было серьёзным, одобрительным. — Главное — не геройствовать. Спросишь — помогут. Всё уладим. Я кивнула, чувствуя, как их уверенность обволакивает меня, как тёплое одеяло. И в этот миг, под этим одеялом, снова вылезла наружу мысль, чёрная и колючая, как проволока. 2001 год. Никакого интернета под рукой. Ни «Википедии», чтобы глянуть дату, ни переводчика, ни даже толкового поиска по учебникам. Сплошные библиотечные каталоги, бумажные справочники и собственная, подведённая болезнью, память. Какая же это, к чёрту, «другая битва»? Это возвращение в каменный век с пустой головой. Досада, острая и мгновенная, кольнула под рёбра. Я чуть не вздохнула вслух, но вовремя поймала себя. Нет. Нет. Я впилась ногтями в ладонь под столом. Тупая боль вернула фокус. Это был мой старый, проверенный якорь. Запрещено, — холодно и чётко приказала я себе. Запрещено переживать из-за таких мелочей. После всего, через что ты прошла. После палат, капельниц, после того, как тебе дали второй шанс дышать, просто дышать, — ты будешь ныть из-за отсутствия Google? Это был внутренний рывок, почти физическое усилие. Я оттолкнула от себя поток тревоги и раздражения, как отталкиваешь надоедливую собаку. Не сейчас. Не здесь. Не в этой солнечной кухне, за запахом кофе, под взглядами этих двух людей, которые подарили мне этот шанс и теперь так старательно выстраивали для меня безопасные мостки в будущее. Вторая жизнь, доставшаяся словно в долг, чужая и драгоценная, была слишком важна, чтобы тратить её на пустую тревогу. Не паника, а просто жизнь — вот чего она требовала. Я медленно разжала ладонь и сделала глубокий, ровный вдох, вспоминая не больничные инструкции, а вкус вчерашнего смеха у костра и тепло этого утра. Этого было достаточно, чтобы снять спазм. — Ладно, — сказала я вслух. Голос получился не натянутым и пустым, как я боялась, а немного сбивчивым, настоящим. Уголки губ сами дрогнули, складываясь в неловкую, почти смущённую улыбку. — Значит, догонять. Поняла. Это… даже интересно. Вроде как вызов. Последнее слово повисло между нами — безопасное, ни к чему не обязывающее. А внутри пронеслось совсем другое: квест. Без интернета, без подсказок, только я и мой мозг. Я не стала это озвучивать, не стала тут же оправдываться или переигрывать сказанное. Пусть останется просто «вызов». Я подняла глаза и встретилась с маминым взглядом. Она смотрела внимательно, но без тревоги. В её глазах было спокойное, глубокое понимание — будто она видела не только меня, но и тот короткий, суматошный внутренний спор, что только что отгремел у меня в голове. — Вот и умница, — сказала Клара наконец В её голосе было не столько одобрение, сколько облегчение. Она встала, чтобы убрать со стола, и на секунду её рука коснулась моей головы. Легко, почти невесомо. Ладонь скользнула по короткой щетине, по мягкому новому пушку — ещё слабому, но упрямо возвращающему себе место после болезни. Жест был простой, совсем без пафоса, но в нём было принятие. Не только меня — всей. И этой моей неловкой попытки быть не вечной выживальщицей, а просто дочерью. Той, которая может бояться школы и всё равно улыбаться солнечному утру. Звонок раздался, когда я домывала тарелку. Вода шумела, пальцы уже начали мёрзнуть, и потому резкий, металлический трезвон стационарного телефона в прихожей ударил почти физически — как если бы кто-то хлопнул дверью слишком близко. Я вздрогнула, выключила кран и вытерла руки о полотенце. В доме было тихо: Ричард уехал на работу ещё затемно, Клара возилась где-то наверху. Телефон продолжал надрываться, нетерпеливый, старомодный. — Алло? — сказала я, прижимая трубку к уху. — Хелейна! — голос Миры ворвался сразу, без раскачки, живой и бодрый, будто она уже бежала куда-то, а не стояла с трубкой. — Ты как, ещё не передумала насчёт школы? Мы тут с Лией и Оскаром собираемся заехать туда. Лие нужно какие-то бумажки занести, а мы просто… ну, прокатиться. Хочешь с нами? Заодно глянешь, что тебя осенью ждёт. «Что тебя ждёт». Я прислонилась плечом к стене и посмотрела в окно, на серое утро, на мокрые ветки елей. — Я… да, — ответ вырвалось легко, почти неожиданно. — Только мне переодеться надо. — Вообще идеально, — обрадовалась Мира. — Мы минут через двадцать будем. Одевайся потеплее, сегодня ветер как бешеный. Через двадцать минут я стояла у калитки, кутаясь в тёплую, чуть растянутую кофту, и ждала. По дороге показалась машина — старенькая, тёмная, с характерным подвыванием мотора. Машина Оскара. Она подпрыгнула на выбоине и остановилась у обочины. Мира тут же высунулась из окна и помахала рукой так, будто мы не виделись лет десять. — Ну всё, запрыгивай! Экскурсия выходного дня! Я села назад, рядом с Мирой. Она тут же подалась в мою сторону, освобождая место, и заговорщически подмигнула. Лия уже сидела спереди; когда я захлопнула дверь, она обернулась, коротко улыбнулась мне и кивнула — будто ставя галочку: принята. Оскар бросил на нас взгляд в зеркало, завёл двигатель, и машина тронулась. Мира что-то рассказывала — её голос был как бегущий рядом ручей, быстрый и звонкий, не требующий ответа. А я смотрела в окно. Машина мягко качалась, как колыбель. За стеклом плыл мир — не картинка, а настоящее течение: сосны, отступающие вспять, серый асфальт, вбирающий в себя колею, редкие крыши, мелькавшие, как тихие приветствия. И я плыла вместе с ними. Не в сторону дома, а куда-то дальше. Внутри было... лёгкое. Не пусто, нет. А будто кто-то внутри выпрямился, расправил плечи, вдохнул полной грудью и замер — не от страха, а от... ожидания. Такого тихого, когда в горле щекочет, а ладони становятся чуть влажными не от паники, а от нетерпения. Это была та самая щемящая дрожь, которая бывает, когда подходишь к огромному, незнакомому дому в сумерках. Ты знаешь, что там живут люди, слышишь смутный гул жизни за стенами, видишь свет в окнах. И тебе не страшно. Тебе дико, до глупости любопытно. Хочется приложить ладонь к холодному стеклу, заглянуть в щель занавески, украдкой вдохнуть чужой запах — пыли, варенья, старого паркета. Так и сейчас. Школа была тем самым большим, тёмным домом. А меня везли к его порогу не как жертву, а как... ну, как экскурсанта. «Посмотри, вот так тут у нас бывает». И это «посмотри» било в самую точку. Оно переворачивало всё с ног на голову. Не я шла на смотр, где меня будут оценивать. Это я шла смотреть. Как на экспонат. На живую, дышащую диковинку под названием «обычная подростковая жизнь». Я поймала в стекле своё отражение — смутный силуэт с большими глазами — и вдруг чётко, почти осязаемо почувствовала: меня несут течением. Несёт от вчерашнего костра к завтрашним коридорам. И на этом коротком отрезке пути, между точкой «было» и точкой «будет», можно просто... позволить. Позволить этому странному, лёгкому волнению быть. Не давить его, не прятать за маской безразличия. А ощутить его вкус на языке — терпкий, как незрелая ягода, щиплющий, как газировка. Вкус чего-то нового. И вместо привычного желания свернуться калачиком, отступить в тень, возникло другое. Оно вынырнуло из самой глубины, из того тёмного угла, где обычно пряталась осторожность. Оно было простым и ясным, как утренний свет: Интересно. Просто интересно. Как оно там, внутри? Как пахнет в раздевалке? Как скрипит мел по доске? О чём шепчутся за спиной у учителя? Хочу посмотреть. Хочу узнать. Хочу одним глазком. Как будто подглядываю в замочную скважину в целый другой мир, который теперь, по какому-то нелепому чуду, может стать и моим. Форкс проплывал мимо — знакомая уже усталость сосен, редкие крыши, заправка, где один-единственный грузовик дремал на пустом пятачке. Всего минут десять, и вот оно. Форкс Хай Скул вырос на горизонте, как суровая, кирпичная глыба. Длинное, приземистое, без намёка на изящество. Похожее больше на складское помещение или цех — место для работы, а не для романтики. По углам лепился тёмный, влажный мох. Табличка с названием была выцветшей, будто школа сама хотела стереться с лица земли. Машина Лии, скрипнув тормозами, встала на почти пустой парковке. — Прямо в декорации к постапокалипсису, — констатировала Мира, распахивая дверь. — Тебе повезло. В обычный день тут такой базар, что тебя бы растерзали взглядами ещё на подходе. Новеньких тут чуют нутром. Я вышла следом. Ветер встретил меня полной грудью — холодный, пронизывающий, с океанской солью на губах. Я втянула воздух. Пахло мокрым асфальтом, хвоей и… чем-то другим. Чем-то казённым. Краской, бетоном, пылью. Запахом места, где жизнь течёт по расписанию. Мира, заложив руки за голову, обернулась к зданию. — Ну, встречайте. Главный инкубатор местных трагедий, триумфов и слухов. Твои новые пенаты. Тишина была гулкой, неестественной. Только ветер стонал в растяжках флагштоков, да где-то за лесом гудела невидимая трасса. Мы поднялись по скользким от влаги ступеням. Лия, не теряя времени, растворилась в полутьме главного входа с папкой в руках. Мы с Мирой и молчаливым тени Оскаром последовали за ней. Внутри пахло. Сильно и однозначно: едкой химией для полов, старой бумагой, немытым деревом парт и подвальной сыростью. Воздух был неподвижным, спёртым. Где-то в недрах здания монотонно, как больное сердце, гудел котёл. Длинные коридоры уходили в полумрак, их линолеумный блеск казался потускневшим, припорошенным серой пеленой безлюдья. — Вот она, священная тишина, — прошептала Мира, и её шёпот гулко отдался от голых стен. — А представь, что тут творится в девять утра. Адский гул. Ор, хохот, хлопанье шкафчиков. Сейчас же… будто все вымерли. Я шла, не отрывая глаз от деталей. Вот шкафчики — синие, зелёные, с вмятинами и надписями шариковой ручкой. Жизнь оставила на них шрамы. Вот доска объявлений — пожелтевшие листы о давно прошедшем сборе макулатуры и концерте школьного оркестра. Дверь в столовую с потускневшей табличкой «Кафетерий». Каждая мелочь была как улика, свидетельство чужой, кипящей здесь жизни. Это не пугало. Это затягивало. Как затягивает разглядывать брошенное жилище, пытаясь угадать по оставшимся вещам, кто здесь жил. Мира вела нас, почти крадучись по скрипучему, слишком ярко натёртому полу. — Справа — царство цифр и формул. Честно? Скучнейшее место на земле. А вот тут, — она кивнула на поворот, — получше. Языки, история, литература. Иногда даже интересно бывает. Старина Джефферсон, если его не допекли жизненные неурядицы, рассказывает такое, что дух захватывает. Я протянула руку, провела кончиками пальцев по холодной, ребристой поверхности шкафчика. Тактильно. Реально. Никаких декораций. Это и есть та самая американская школа из сотен фильмов, только без грима и софитов — грубая, потёртая, живая. Мы вышли к огромному окну в торце коридора. За ним лежало пустое, промокшее спортивное поле, а за ним — уже знакомый, бесконечный и тёмный стеной стоял лес. Мира прислонилась к стеклу. — Ну? Каково? Жутковато? Я посмотрела на это огромное, безлюдное пространство, на низкое небо, на хлопья мокрого мха на крыше соседнего корпуса. И чувство, которое копилось с момента въезда на парковку, наконец оформилось в слова. — Похоже на ангар, — тихо сказала я. — Огромный ангар, где собирают… или ремонтируют людей. До состояния «готов к взрослой жизни». Мира повернулась ко мне, её глаза блеснули в полутьме одобрением и лёгкой иронией. — Точнее не скажешь. Ангар. Беру на вооружение. В этот момент из-за угла возникла Лия, молча кивнув. Дело сделано. Пора. На обратном пути я смотрела в окно уже другими глазами. Сосны по обочинам больше не были границей, забором. Они стали вехами, отметками на пути. Дорогой туда и обратно. Туда — в тот кирпичный «ангар», где через несколько месяцев начнётся что-то, что я уже не могла назвать просто «учеба». Это был процесс. Как сборка сложного механизма. И меня, новую, незнакомую деталь, теперь должны были в него встроить. Мира что-то оживлённо рассказывала о предстоящем пикнике у озера, Оскар изредка вставлял односложные реплики, машина мерно гудела. А я думала, что школа — это всего лишь место. Как кухня в родительском доме. Как костёр в ночном лесу. Просто ещё одна точка на карте этой новой, необъятной жизни. И от этой мысли на душе стало не страшно, а на удивление спокойно. Даже любопытно.