На скорости

      Ночь. Пронизывающий ветер пробирается под кожу, заставляя плотнее запахнуть куртку. Трасса, петляющая на окраине города, освещается только фарами припаркованных вдоль обочины машин и редкими огнями спонтанно возникших и исчезнувших фонарей. Здесь не место кричащим вывескам — ночные гонки проходят в тени закона и городских властей, куда полицейские наведываются только в случае чьего-то анонимного звонка. Здесь правит адреналин, скорость и деньги. Крупные купюры меняют владельцев по одному щелчку пальцев.       Вэй Усянь прикуривает, неторопливо поднося зажигалку к сигарете, зажатой между губ. Пламя выхватывает из темноты его острые скулы, отражается в глазах, придавая им опасный блеск. Рядом с ним стоит Лань Ванцзи — воплощение сдержанности и спокойствия среди этого хаоса нелегальных гонок. Его светлая одежда кажется почти неуместной в этом полумраке, наполненном запахом бензина, резины и копоти.       — Не думал, что ты согласишься прийти, — Вэй Усянь выдыхает горький дым и слегка толкает Лань Ванцзи плечом, наблюдая за происходящим вокруг них. — Серьёзные ставки сегодня.       Тот едва заметно хмурится, но не отстраняется.       — Это опасно.       — Всё интересное в этой жизни опасно, — Вэй Усянь ухмыляется. — Я поставил крупную сумму на Цзян Чэна. Целое состояние.       Лань Ванцзи переводит взгляд на линию старта, где уже выстроились ревущие мотоциклы.       — Ты ни секунды не сомневаешься в его победе.       — Я просто знаю его, — отвечает Вэй Усянь и находит взглядом фигуру в тёмной кожаной куртке с фиолетовыми вставками. Цзян Чэн готовится к заезду, проверяя свой мотоцикл.       Словно почувствовав на себе взгляд, он оборачивается. Даже на расстоянии Вэй Усянь чувствует напряжение, исходящее от него волнами, — концентрированное, почти осязаемое. Они смотрят друг другу в глаза. Эта короткая секунда растягивается, как будто бы до бесконечности, и Вэй Усяню кажется, что вокруг них внезапно образуется пустота — глухой вакуум, где нет ни рёва моторов, ни выкриков букмекеров, ни свиста ветра. Только они двое, связанные невидимой нитью, которую ни один не решается разорвать.       Цзян Чэн надевает шлем, не отводя взгляда, и вновь обращает внимание на свой мотоцикл.       — Что между вами? — Неожиданно спрашивает Лань Ванцзи. Его вопрос застаёт Вэй Усяня врасплох.       Повисает неожиданная тишина. Бросающаяся в глаза неловкость. Вэй Усянь затягивается в последний раз и бросает недокуренную сигарету на асфальт, растаптывая ботинком. Воспоминания накрывают волной, яркими вспышками, словно редкие прожектора на ночной трассе.

***

      Офис «Юньмэн Цзян» занимает верхние этажи стеклянной башни в деловом центре города — величественного строения из тонированного стекла и хромированной стали. Когда эта башня только строилась, отец Цзян Чэна лично контролировал проект.       Его нет уже пару лет. Он ушёл внезапно — автокатастрофа, которую никто не мог предсказать. Цзян Фэнмянь погиб на месте, а его жена, Юй Цзыюань, скончалась в больнице, не приходя в сознание. Об этой трагедии ходили слухи, мол, конкуренты сделали что-то с машиной, но кто знает? Расследование не выявило причастных.       Поэтому двадцатидвухлетний Цзян Чэн теперь несёт на своих плечах груз ответственности за империю, выстроенную не им.       Кабинет генерального директора «Юньмэн Цзян» оформлен в сдержанных тонах: серые стены, чёрная кожаная мебель, панорамные окна, за которыми открывается захватывающий вид на город. Минимум декора — только несколько картин современных художников.       Вэй Усянь полулежит в массивном кожаном кресле напротив рабочего стола из тёмного дуба, закинув ноги на его глянцевый край, и лениво наблюдает, как младший названный брат просматривает документы. Цзян Чэн делает пометки резкими, отрывистыми движениями руки, которые выдают его крайнее раздражение. Тёмно-фиолетовый костюм безупречно сидит на нём, но слегка помятый воротник белоснежной рубашки и ослабленный галстук явно намекают на то, что рабочий день длится уже слишком долго. В воздухе висит едва уловимый аромат дорогого парфюма — сандал, бергамот и что-то ещё терпкое, но не слишком навязчивое. Вэй Усянь неосознанно вдыхает глубже, запоминая этот запах.       — Убери ноги с моего стола, — не поднимая головы, произносит Цзян Чэн сквозь стиснутые зубы. Его голос звучит низко, с едва сдерживаемой злостью.       — Или что? — Вэй Усянь растягивает губы в озорной ухмылке, но ног не убирает — напротив, располагается ещё удобнее, демонстративно потягиваясь всем телом. Его красная рубашка небрежно задирается, обнажая полоску бледной кожи над поясом брюк. — Накажешь меня, А-Чэн?       Цзян Чэн нахмуривается и медленно поднимает взгляд от бумаг, в котором Вэй Усянь видит опасный блеск, и от этого внутри разливается приятное тепло. Тёмные круги под глазами младшего названного брата выдают бессонные ночи — между управлением многомиллионной компанией днём и участием в подпольных гонках ночью у него практически не остаётся времени на сон. Это придаёт его взгляду особую остроту.       — Или пожалеешь, что спровоцировал меня, — тихо произносит он сквозь зубы.       Наступает тишина. Секретарша за дверью что-то говорит по телефону — её мелодичный голос доносится приглушённо, как из другого мира. В другом углу помещения работает кондиционер, заполняя тихость кабинета едва слышным гулом.       Вэй Усянь медленно опускает ноги на пол, но не отводит взгляд — это было бы равносильно поражению, а он не привык сдаваться. Его движения плавные, почти кошачьи, когда он поднимается с кресла и медленно обходит стол.       — Ты слишком напряжён, — говорит он, останавливаясь за спиной у названного брата. Голос звучит тише обычного, от чего Цзян Чэн непроизвольно напрягает плечи. — И не спишь уже третьи сутки. Ты же себя угробишь так.       Тёплые пальцы касаются напряжённых плеч, ощущая твёрдые мышцы под тонкой тканью дорогой рубашки, резким движением приспустив расстёгнутый пиджак. Вэй Усянь начинает массировать их, чувствуя, как под уверенными прикосновениями напряжение постепенно ослабевает. А затем вырисовывает большими пальцами круги на коже затылка, поднимаясь выше — длинные волосы Цзян Чэна собраны в высокий пучок, давая больше доступа.       Против воли тот закрывает глаза, а его дыхание становится глубже. На мгновение строгое лицо с резкими чертами разглаживается, становясь почти мальчишеским — таким, каким Вэй Усянь помнит его в детстве, до смерти родителей, до груза ответственности, превратившего неопытного юношу в жёсткого, несгибаемого мужчину.       — Опять поедешь сегодня на свою гонку? — Спрашивает он, наклоняясь так близко, что горячее дыхание обжигает ухо Цзян Чэна. Чувствует, как младший названный брат под его руками вздрагивает. — Или уделишь внимание чему-то более… интересному?       Вэй Усянь чуть ли не мурлычет последнее слово, скользнув пальцами вниз по плечам, к ключицам, под ткань рубашки, коснувшись кожи.       Цзян Чэн вдруг широко распахивает глаза. Он резко разворачивает кресло, и Вэй Усянь, не ожидавший такого внезапного движения, отшатывается, чуть ли не теряя равновесие, но тот ловит его за запястья и притягивает к себе на колени одним требовательным рывком, сжимая его руки с такой силой, что становится больно, но Вэй Усянь даже не морщится — ему нравится эта боль. Даже воздух, кажется, становится горячим. Зрачки Цзян Чэна расширены настолько, что радужка превратилась в тонкое кольцо вокруг бездонной черноты. Дыхание сбилось, и Вэй Усянь чувствует, как быстро бьётся его сердце — частый, неровный ритм выдаёт его возбуждение в некоторых моментах даже надёжнее, чем твёрдость под тонкой тканью классических брюк.       — Думаешь, можешь просто так заявляться и отвлекать меня от работы? — Голос Цзян Чэна звучит тихо и с явной хрипотцой от недосыпа. Или от возбуждения. Вэй Усянь слабо ёрзает у него на коленях, чтобы проверить свою догадку, и видит, как младший названный брат на мгновение закатывает глаза, словно пытаясь сохранить контроль над собственным телом. — У меня контракт на миллионы юаней, а ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, которому не хватает внимания!       От этих слов внутри разливается жар, поднимающийся от низа живота выше, к груди, к шее, заставляя кровь приливать к лицу. Вэй Усянь знает Цзян Чэна достаточно хорошо, чтобы понимать: таким тоном тот разговаривает, когда на пределе — от усталости, от ответственности, от желания. И сейчас он явно на пределе по всем параметрам.       — Да, в последнее время мне не хватает твоего внимания, — признаётся он, не пытаясь даже вырвать руки из крепкой хватки. — Ты целыми днями в офисе, ночами — на гонках. А когда возвращаешься, то падаешь и засыпаешь, не успев даже раздеться. Как думаешь, долго так протянешь?       Он видит, как Цзян Чэн поджимает губы. Видит, как его взгляд на мгновение смягчается, прежде чем снова стать жёстким, и Вэй Усянь замечает в нём отражение своего собственного голода.       — Думаешь, я не знаю? — Огрызается Цзян Чэн, но в его голосе больше усталости, чем злости. — Думаешь, мне нравится эта жизнь? Думаешь, у меня есть выбор?       Вэй Усянь высвобождает одну руку из ослабевшей хватки и нежно проводит по щеке Цзян Чэна пальцами, скользя по гладко выбритой коже.       — У тебя всегда есть выбор, — он наклоняется ещё ближе, почти касаясь его губ своими. Цзян Чэн чувствует, как от него пахнет мятной жвачкой и чем-то терпким, возможно, виски, который тот пил перед приходом в офис. — И сейчас тоже.       Терпеть становится невозможно. Цзян Чэн рывком притягивает его к себе вплотную, впиваясь в мягкие губы жёстким, почти болезненным поцелуем, и Вэй Усянь чувствует металлический привкус крови, но не может определить — его или младшего брата. Это заводит ещё сильнее. Он стонет сквозь поцелуй, прижимаясь ближе, обнимая руками за шею, путаясь пальцами в уложенных волосах, почти распуская тугой пучок.       Но Цзян Чэн отстраняется сам, первым, тяжело дыша. Его губы припухли, покраснели, а в глазах — лихорадочный блеск.       — Запри дверь, — приказывает он, доставая ключи от своего кабинета из ящика стола.       Вэй Усянь ухмыляется, медленно поднимаясь с его колен и направляясь к двери широкими, уверенными шагами. Его походка слегка развязная, в ней есть что-то от уличного мальчишки, несмотря на дорогую одежду и высокое положение в компании. Он нарочито неторопливо поворачивает ключ в замке, наслаждаясь тем, как Цзян Чэн следит за каждым его движением.       Щелчок звучит в тишине кабинета слишком громко, а за дверью всё ещё слышны приглушённые звуки работы. Вэй Усянь прислоняется спиной к лакированному дереву и начинает расстёгивать рубашку — пуговица за пуговицей, обнажая бледную кожу.       — Подойди, — очередной приказ, от которого вдоль позвоночника проходит крупная дрожь. Но Вэй Усянь не двигается с места, продолжая неторопливо обнажаться, наслаждаясь своей маленькой властью над Цзян Чэном в этот момент. Он видит, как тот сжимает кулаки с такой силой, что белеют костяшки, как сводит брови к переносице в непритворном раздражении, как рваный выдох от нетерпения срывается с губ.       Неподчинение имеет свою цену — и он готов заплатить её сполна.       Цзян Чэн решительно поднимается из-за стола и в пару резких шагов оказывается рядом, вжимая Вэй Усяня в дверь своим телом. Он совсем не ласковый — жёсткий, властный, требовательный, а движения рук достаточно грубые в тот момент, когда рывком стягивает со старшего брата уже расстёгнутую рубашку, отбрасывая её в сторону.       — Решил поиграть? — Шипит он, впиваясь зубами в нежную шею, оставляя яркий след, который не получится скрыть никаким воротником. Горячее дыхание обжигает влажную от поцелуев кожу. — Решил проверить, насколько хватит моего терпения? Моего самоконтроля?       — А его хватит надолго? — Судорожно выдыхает Вэй Усянь, запрокидывая голову и охотно подставляясь под новые укусы, которыми Цзян Чэн покрывает его шею, ключицы, плечи. — Твоего хвалёного самоконтроля? Или ты сорвё… Ах!       Он не успевает закончить фразу, потому что Цзян Чэн грубо прихватывает зубами сосок. Колени предательски слабеют, и Вэй Усянь хватается за его плечи, чтобы не упасть, — ткань дорогого до сих пор неснятого полностью пиджака мнётся под пальцами, но в такой момент он совсем об этом не беспокоится.       — Сейчас узнаешь.       Цзян Чэн резко разворачивает его лицом к двери, прижимаясь всем телом к спине так, что тот задницей ощущает напряжённый член сквозь слои одежды. Одной рукой он удерживает Вэй Усяня за затылок, слегка надавливая, заставляя прижаться щекой к прохладному дереву, другой — расстёгивает его ремень и брюки, спуская их вместе с бельём вниз до колен. Прохладный воздух кондиционированного офиса касается обнажённой кожи, заставляя вздрогнуть. Вэй Усянь чувствует себя невероятно уязвимым в этой позе — полуобнажённый, прижатый к двери, с выпяченной задницей, полностью во власти своего младшего названного брата. И это ощущение потрясающее — знать, что тот, кто обычно держит всё под контролем, сейчас настолько возбуждён, что забывает о работе, об ожидающих документах. Даже о том, что стены в офисе тонкие, и по другую сторону двери находятся сотрудники.       — Это твой кабинет, — шёпотом напоминает Вэй Усянь, хотя сам не верит в то, что это остановит обоих. — За дверью работают твои люди. Что они подумают, если услышат странные звуки из кабинета молодого генерального директора?       — Тогда тебе лучше быть тихим, — Цзян Чэн ощутимо кусает его за плечо, одновременно проводя рукой по его члену — уже твёрдому от возбуждения, и Вэй Усянь с трудом сдерживает стон, прикусывая губу до крови. — Или все узнают, чем на самом деле занимается их генеральный директор со своим… братом.       Последнее слово он выделяет особенно, и Вэй Усяня прошибает дрожь. Запретное, неправильное, то, что они скрывают ото всех годами. И от этого только острее ощущения.       Он слышит тихий шорох. Цзян Чэн отстраняется на какое-то жалкое, короткое мгновение. Звук расстёгиваемой молнии брюк. Шуршание фольги презерватива. У них уже давно всё отработано — в офисе, в машине, даже в номерах дешёвых мотелей, куда они иногда заезжают после гонок, не в силах дотерпеть до дома. У Цзян Чэна всегда с собой всё необходимое — и от этой его предусмотрительности, от его постоянной готовности взять Вэй Усяня в любом месте и в любое время, внутри разливается приятный жар, волнами проходящий от паха по всему телу, заставляя дрожать от предвкушения.       Цзян Чэн проводит влажными от смазки пальцами между ягодиц Вэй Усяня, касаясь сжатого кольца мышц, и тот приглушённо стонет, утыкаясь лбом в прохладную поверхность двери.       — Тише, — едва слышно шепчет Цзян Чэн ему на ухо, обдавая кожу горячим дыханием. Сначала он медлит, поглаживая анальное отверстие, а затем, требовательно надавив, с резкостью вводит внутрь палец, затем почти сразу второй, нетерпеливо растягивая тугие мышцы. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Или, может, наоборот хочешь?       Последнюю фразу он произносит с придыханием, и тут же прикусывает мочку уха, сразу зажимая её мягко губами и касаясь кончиком языка. Это почти что нежное прикосновение яро контрастирует с жёсткими, почти грубыми движениями пальцев внутри. Вэй Усянь кусает губы — сильно, до крови, пытаясь сдержать стоны, но Цзян Чэн умело находит пальцами то самое место внутри, от прикосновения к которому перед глазами всё плывёт, а колени подгибаются — и он бы уже рухнул на пол, если бы названный брат крепко не удерживал его свободной рукой.       — Ещё, — выдыхает он, подаваясь бёдрами назад, насаживаясь на пальцы и чувствуя, как они проникают ещё глубже. — Сделай это уже… Сейчас! Пожалуйста.       Он почти не узнаёт собственный голос — настолько он тихий, хриплый от желания. Цзян Чэн редко заставляет его умолять или просить, но в этот раз, кажется, был настроен совершенно на другой исход событий.       — Нетерпеливый. — Он вынимает пальцы, но почти сразу заменяет их собственным членом, медленно проникая на всю длину тягучим, неторопливым движением.       Вэй Усянь закусывает кулак, чтобы не закричать — это ощущение настолько сильное, что балансирует на грани боли, но эта боль сладкая, желанная, переходящая в удовольствие. Цзян Чэн даёт ему немного времени привыкнуть, замерев внутри, тяжело дыша в изгиб обнажённой шеи, а затем начинает двигаться — сначала медленно, дразняще, почти издевательски, но стоит только с мольбой в голосе произнести его имя, как он срывается. Его движения становятся резкими, почти болезненными, отчаянными, но именно так любит Вэй Усянь — чтобы на грани, чтобы до синяков, чтобы помнить об этом ещё несколько дней, ощущая приятную боль при каждом движении.       — Ты до сих пор такой тесный, — по голосу Цзян Чэна слышно, как он близок к краю и как изо всех сил старается продлить удовольствие. — Такой горячий…       Вэй Усянь хочет ответить что-то колкое, что-то в своём стиле, но не может собрать мысли в кучу; не тогда, когда Цзян Чэн трахает его с такой силой, что он вжимается в дверь при каждом толчке — бёдрами, грудью, лбом, беспомощно хватаясь пальцами за гладкое дерево. Если кто-то проходит мимо, то наверняка слышит приглушённые стоны, но сейчас это волнует меньше всего.       Цзян Чэн опускает ладонь с его поясницы ниже, сжимает пальцами влажный от естественной смазки член, лаская в том же ритме, в каком вжимается бёдрами, и от этого Вэй Усянь чувствует, что не сможет долго терпеть — слишком сильны получаемые ощущения. А всё потому, что младший названный брат знает его тело как своё собственное: знает, какие прикосновения доводят до исступления и потери контроля, и умело пользуется этим, чтобы довести до предела, а затем остановиться, когда вот-вот наступит оргазм.       — Пожалуйста… Дай мне кончить. Не издевайся, А-Чэн…       Цзян Чэн с тихим сдавленным рычанием впивается в его плечо, оставляя яркий след. Он больше не останавливается — не может, не хочет, ведь самому тоже приятно, самому тоже слишком хорошо. И Вэй Усянь чувствует, как низ живота горит, как напряжение достигает предела, и с протяжным стоном, заглушаемым собственным кулаком, кончает в ладонь брата. Тот продолжает ещё двигаться, впиваясь пальцами в бёдра, оставляя покрасневшие следы от своей крепкой хватки и ногтей, продлевая удовольствие на столько, на сколько только можно, пока сам не достигает пика, глухо застонав, уткнувшись лицом ему в затылок.       Они стоят так ещё несколько минут после всего, восстанавливая дыхание и силы. В офисе явно пахнет сексом и дорогим одеколоном, смешанными в неповторимый аромат.       Цзян Чэн аккуратно отстраняется, снимает презерватив, завязывает его в узел и выбрасывает в мусорную корзину.       Вэй Усянь медленно разворачивается и наблюдает за ним из-под полуприкрытых век — за тем, как названный брат приводит себя в порядок, как застёгивает брюки, как поправляет полурасстёгнутую рубашку и пиджак, как пытается собрать растрёпанные волосы обратно в узел. Его движения чёткие, выверенные — ни следа той страсти, что была минуту назад, словно какой-то переключатель щёлкнул в голове Цзян Чэна, возвращая его в прежний режим генерального директора.       И только глаза выдают его — всё ещё затуманенные, с расширенными зрачками, с блеском, который бывает только после такой близости.       — Приведи себя в порядок, — бросает он, возвращаясь к своему столу. И добавляет деловым тоном, опускаясь в своё кресло, словно между ними только что не произошло ничего особенного: — И запиши в мой календарь встречу с представителями «Ланьлин Цзинь» на следующей неделе.       Вэй Усянь хмыкает, подбирая с пола свою рубашку и неторопливо одеваясь. Его тело всё ещё приятно гудит от пережитого удовольствия, мышцы ноют, на коже расцветают следы этой страсти. Он продолжает наблюдать за Цзян Чэном краем глаза, видя, как тот возвращается к своей роли — выпрямляется, расправляет плечи, как хмурость вновь появляется на его лице. Никакой нежности после секса, никаких объятий или поцелуев. Во всяком случае, не здесь, не в офисе. Только сухие указания и возвращение к работе. Но он давно привык к такому Цзян Чэну, и, честно говоря, ему это даже нравится. Ему нравится видеть его разным — властным генеральным директором, безрассудным гонщиком, неутомимым любовником, — и знать, что только ему одному известны все эти грани.       — Кстати, я сделал на тебя ставку, — говорит Вэй Усянь, медленно застёгивая пуговицы своей рубашки. Он с демонстративной небрежностью садится на край рабочего стола.       — Сколько? — Цзян Чэн даже не поднимает головы от бумаг, но заметно, как уголки его губ слегка дёргаются — верный признак интереса.       — Целое состояние, — Вэй Усянь ухмыляется, наблюдая за реакцией. — Не разочаруй меня.

***

      Воспоминание сменяется другим — более ранним, более острым. Более болезненным. Вэй Усянь помнит это так ярко, словно всё случилось вчера, а не пару лет назад.       В ту ночь дождь лил стеной, превращая город в размытое пятно огней и теней. Трасса была скользкой, опасной, и большинство гонщиков отказались от заезда в такую погоду. Но не Цзян Чэн и ещё пара безумцев. Он всё равно вышел на старт, игнорируя предупреждения и мольбы Вэй Усяня.       — Ты рехнулся?! — Вэй Усянь тогда схватил его за руку, пытаясь остановить, пытаясь вразумить. — В такую погоду даже профессионалы не рискуют!       — А я кто, по-твоему? — Холодно ответил Цзян Чэн, стряхивая его руку. — Дилетант? Я выиграл больше гонок, чем все они вместе взятые.       — Но не в такой ливень! Это самоубийство, А-Чэн!       — Мне нужны эти деньги.       — У тебя их и так до хрена! — Вэй Усянь почти кричал, перекрывая шум дождя и гул малочисленных зевак. — Компания процветает! Зачем рисковать жизнью ради какой-то суммы, которую ты получаешь за час работы?!       Цзян Чэн посмотрел на него таким тяжёлым взглядом, что внутри всё сжалось.       — Да дело даже не в них. А в том, что я чувствую, когда сажусь на этот чёртов мотоцикл. Тебе не понять.       Он отмахнулся, не дожидаясь ответа, и надел шлем.       Гонка была короткой и жестокой. Три мотоцикла почти сразу сошли с трассы, но без особых повреждений. Осталось всего два гонщика — в чёрно-фиолетовом и красном костюмах.       Цзян Чэн держался до последнего, но на финальном повороте его мотоцикл занесло, и он вылетел, не сумев удержаться, покатившись по мокрому асфальту.       Вэй Усяня словно парализовало. Он смотрел за этим, как в замедленной съёмке, — безвольное тело в кожаной куртке с фиолетовыми вставками скользит по трассе, ударившись об ограждения; и не мог пошевелиться. Только когда оцепенение прошло и осознание произошедшего ударило по голове, он бросился к нему прямо на трассу, расталкивая людей.       — Если ты умер, я тебя сам убью! — Кричал он, срывая с Цзян Чэна шлем. — Клянусь, я воскрешу тебя и убью снова!       Тот был без сознания. С уголка губ текла кровь, смешиваясь с дождевой водой. Вэй Усянь проверил пульс — слабый, но ровный. На миг он позволил себе коротко выдохнуть с облегчением.       — Вызовите врачей! — Крикнул он окружающим, но никто не двинулся с места. Нелегальные гонки и скорая помощь не сочетались. — Да чтоб вас всех!       Он достал телефон и дрожащими пальцами набрал номер частной клиники, с которой у «Юньмэн Цзян» был контракт. Они приехали быстро.       В клинике Цзян Чэна осмотрели, сделали необходимые обследования, наложили швы. Ничего серьёзного — сотрясение мозга, пара трещин в рёбрах, множество ссадин и ушибов. Могло быть гораздо хуже.       — Вы его брат? — Спросила медсестра, заполняя документы.       — Да, — ответил тогда Вэй Усянь, не моргнув глазом.       — Ему повезло. В такую погоду на мотоцикле… — она покачала головой. — Он мог погибнуть.       — Знаю… Можно мне остаться с ним?       — Конечно. Если что-то понадобится, нажмите кнопку вызова.       Он просидел у постели Цзян Чэна всю ночь, глядя на его бледное лицо с кровоподтёками, на забинтованную голову, на капельницу, введённую в вену. Злость кипела внутри, смешиваясь со страхом и облегчением.       Под утро Цзян Чэн открыл глаза. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, затем повернул голову и встретился взглядом с Вэй Усянем.       — Ты проиграл, — сказал тот вместо приветствия. — И мотоцикл разбил.       — Не ной, я же жив, — хрипло ответил Цзян Чэн.       — Ну надо же, какое достижение! — Вэй Усянь вскочил с кресла, начиная мерить шагами палату. — Ты едва не убился из-за своего чёртова упрямства! О чём ты думал?! Что будет с компанией, если ты сломаешь себе шею? Что будет с твоей сестрой? Что будет со мной?       Последний вопрос вырвался сам собой, и Вэй Усянь осёкся, резко замолчав. Сердце обеспокоенно пропустило удар. Цзян Чэн в тот момент долго смотрел на него с непроницаемым выражением лица.       — А что будет с тобой? — Спросил он тихо.       Вэй Усянь с шумным вдохом опустился обратно в кресло, внезапно ощущая невыносимую усталость.       — Я не знаю, что делать без тебя, — признался он, глядя в сторону. — И не хочу узнавать.       Цзян Чэн протянул руку, вяло поманив старшего названного брата к себе едва заметным движением указательного пальца, и Вэй Усянь, помедлив, взял его ладонь в свою.       — Иди сюда, — попросил тот, слабо потянув его к себе.       Вэй Усянь осторожно пересел на край кровати, стараясь не потревожить капельницу.       — Я злюсь на тебя, — сказал он, глядя Цзян Чэну в глаза. — Я так чертовски зол…       — Знаю. Ты… кричал на врачей.       — Ты слышал?       — Я бы услышал твой голос даже на том свете.       Вэй Усянь, не выдержав, рассмеялся, и напряжение, скопившееся за ночь, начало отпускать. Тогда он наклонился и, совершенно не задумываясь о том, что делал, осторожно поцеловал Цзян Чэна — легко, едва касаясь разбитых губ своими. В самом деле, это был первый поцелуй, но никто из них, казалось, в тот момент даже не обратил на это внимание. Это просто случилось — так, словно было естественным и нормальным жестом в их повседневной жизни.       — Больше никаких гонок в дождь. Обещай.       — Не могу. Но обещаю быть осторожнее.       Вэй Усянь вздохнул, зная, что это лучшее, на что он может рассчитывать.       — Ты ужасен, А-Чэн.       Цзян Чэн криво усмехнулся и провёл пальцем по его щеке.       — Останешься со мной?       — А куда мне идти без тебя? — Ответил Вэй Усянь, и в этот момент слишком остро осознал, что никогда и никуда в действительности не сможет уйти.       Их первый раз тоже случился именно там — в больничной палате, спустя три или четыре недели, когда Цзян Чэну стало лучше, но врачи всё ещё не отпускали его домой.       Вэй Усянь пришёл вечером — в одной руке он держал пакет с едой из любимого ресторана Цзян Чэна, а под курткой — бутылку виски, пронесённую контрабандой. Его длинные волосы были собраны в небрежный хвост, а на губах играла привычная лукавая улыбка.       — Тебе нельзя алкоголь, — с притворной строгостью сказал он, аккуратно закрывая дверь и убеждаясь, что не привлёк внимание медицинского персонала, а затем подошёл к прикроватной тумбочке и начал с демонстративной осторожностью разливать янтарную жидкость по пластиковым стаканчикам. — Но я решил, что немного не повредит. Возможно, даже поможет. Можно сказать, лечебная доза!       Цзян Чэн наблюдал за ловкими движениями его рук и не мог отвести от них взгляд.       — Ты плохо влияешь на мой процесс выздоровления. Как и на всю мою жизнь в целом, — хмыкнул он, но протянутый стаканчик взял, на мгновение соприкоснувшись пальцами с рукой Вэй Усяня и ощутив неожиданное тепло от этого мимолётного прикосновения. Янтарная жидкость переливалась в тусклом свете лампы, соблазнительно обещая временное освобождение от боли и от различных навязчивых мыслей, которые не давали ему покоя последние недели.       Они сидели на больничной кровати, тесно прижавшись друг к другу. Узкая, но достаточно мягкая, она не предназначалась для двоих, но они каким-то образом умещались, соприкасаясь плечами, бёдрами, коленями, учитывая, что Цзян Чэн постоянно ворочался и то полулежал, то садился, морщась от боли. Запах острой лапши из картонных коробок смешивался с непередаваемым ароматом больницы и тонким шлейфом одеколона Вэй Усяня — пряного, с нотами чего-то неуловимо экзотического. Они ели палочками, изредка обмениваясь кусочками — Вэй Усянь подцеплял особенно сочный кусок мяса со своей коробки и подносил его к губам Цзян Чэна, который тот принимал после секундного колебания чисто из своей природной вредности, позволяя пальцам старшего названного брата на мгновение дольше необходимого задержаться возле своих губ.       Разговор тёк легко и непринужденно — обо всём и ни о чём, избегая только одной темы — той гонки, которая привела Цзян Чэна на эту больничную койку. Алкоголь постепенно делал своё дело, расслабляя тело и разум, растворяя границы, притупляя бдительность.       Бутылка постепенно пустела, а пауз в разговоре становилось всё больше, но они не были неловкими, и когда их пальцы вновь случайно соприкоснулись, оба замерли, глядя на соединённые руки, словно не веря в то, что происходит.       Что-то явно изменилось. Возможно, дело было в приглушённом свете палаты. Возможно, в терпком аромате виски, смешавшимся с запахом лекарств и одеколона. Или в том, как обычно яркие глаза Вэй Усяня, потемнели, стали глубже, серьёзнее.       Вэй Усянь уже и не помнит, кто в тот момент потянулся первым. В его памяти этот момент остался смазанным, нечётким, словно кадр из старого фильма. Он помнит только ощущения — горький вкус виски на неожиданно мягких губах Цзян Чэна; его пальцы, сначала с неуверенностью путающиеся в длинных волосах, стягивающие резинку, позволяя им рассыпаться по плечам; его тихий, приглушённый стон, когда Вэй Усянь, поддавшись внезапному порыву, слегка прикусил его нижнюю губу, втягивая её между своими губами и чувствуя, как младший брат вздрагивает от этого. Следующий поцелуй был отчаянным и почти болезненным — тогда Цзян Чэн скользнул прохладной ладонью под его футболку.       Вэй Усянь помнит, как осторожно, почти благоговейно, расстёгивал пуговицы на больничной рубашке Цзян Чэна, обнажая бледную кожу, покрытую узором из синяков и ссадин.       Помнит, как постепенно опускался губами вниз по шее, задерживаясь на ключицах, обводя языком контур выступающих костей. Помнит, как покрывал кожу лёгкими, почти невесомыми поцелуями, стараясь не потревожить заживающие рёбра. По груди, чувствуя, как судорожно вздымается она под его губами и как учащается дыхание Цзян Чэна — как его пальцы всё крепче сжимались в волосах — почти что властно, направляя, требуя.       Но только когда Вэй Усянь опустился ещё ниже, задевая губами резинку больничных штанов, скользнув кончиком носа по мягкой коже рефлекторно втянутого живота, Цзян Чэн резко напрягся всем телом и слегка приподнялся, глядя на него с привычным хмурым выражением лица.       — Вэй Усянь, что ты делаешь? — Шепнул он, и его голос в тот момент прозвучал хрипло, надломленно. В тусклом свете палаты его глаза казались почти чёрными — настолько сильно расширились зрачки. — Что мы делаем?       Вэй Усянь замер в тот момент, подняв взгляд снизу вверх. Он никогда ещё не видел Цзян Чэна таким — открытым, уязвимым, с растрёпанными волосами и припухшими от поцелуев губами.       — То, чего оба хотим, — ответил он с непривычной серьёзностью в голосе, без обычных ноток легкомыслия. Он поднял руку и, чуть привстав, провёл кончиками пальцев по лицу Цзян Чэна — по его щеке, по линии подбородка, по нижней губе, слегка надавив, чувствуя, как тот вздрагивает от этого прикосновения. — Скажи, если я не прав, и ты хочешь остановиться. Я пойму.       Цзян Чэн молчал. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным, неровным, и Вэй Усянь отчётливо видел, как тот борется с собой — желание против разума, страсть против осторожности; а затем что-то изменилось в его взгляде, и он положил ладонь на затылок Вэй Усяня, снова путая пальцы в длинных прядях, — движение было уверенным, решительным, молчаливо направляя его ниже.       Он помнит, как улыбнулся тогда и как подчинился этому безмолвному приказу, опускаясь ниже, стягивая с Цзян Чэна больничные штаны вместе с бельём, обнажая его возбуждённую плоть. Вэй Усянь на мгновение задержался тогда, просто разглядывая его член в мягком свете больничной лампы — длинный, твёрдый, с набухшими жилками и влажной от предэякулята головкой. Возбуждение Цзян Чэна было доказательством его желания, и Вэй Усянь почувствовал прилив гордости от осознания, что это он, его прикосновения, его поцелуи довели обычно сдержанного и контролирующего себя младшего брата до такого состояния.       Он наклонился и медленно провёл кончиком языка по головке, пробуя на вкус первые капли естественной смазки. Цзян Чэн резко выдохнул, непроизвольно дёрнувшись бёдрами вверх. Вэй Усянь положил руку ему на живот, слегка надавливая, придерживая, чтобы не допускать резких движений, одновременно обхватывая губами головку его члена и медленно — очень медленно, чересчур — принимая плоть глубже в рот.       Цзян Чэн сделал глубокий резкий вдох, откидывая голову на подушку; его кадык судорожно дёрнулся, когда он с трудом сглотнул. Пальцы снова сжал в длинных волосах, не направляя, но безмолвно требуя, и Вэй Усянь чувствовал, как подрагивают его бёдра от усилия сдержаться, не толкнуться глубже, и почему-то это он нашёл невероятно трогательным в тот момент. Он брал член глубоко, расслабив горло, наслаждаясь каждым сдавленным стоном и каждым судорожным вздохом, невольно срывающихся с губ. Было достаточно ощутимо то, как Цзян Чэн напрягается, как, несмотря на все усилия, всё же подаётся слабо бёдрами навстречу и как пульсирует его член во рту, истекая солоноватой смазкой.       Больничная палата была наполнена влажными звуками, тихими стонами, прерывистым дыханием. Где-то в коридоре слышались приглушённые голоса медсестёр, звук шагов, но всё это казалось далёким, нереальным. Только спустя время Вэй Усянь понимает, насколько опасна была та ситуация, но тогда…       Тогда он чувствовал, как напрягаются мышцы живота Цзян Чэна под его ладонью, как его дыхание становится всё более рваным, как усиливается его хватка в волосах, и это дурманило лучше всякого алкоголя. Тогда он ускорил темп движений, одновременно обхватывая основание члена рукой, лаская одновременно и ладонью, и губами, и языком, закатив на мгновение глаза от того, что сам испытывал нечто схожее с удовольствием от собственных действий.       — Вэй Ин, — выдохнул в тот момент Цзян Чэн, оттягивая его за волосы почти до боли. Его голос дрожал, почти срывался. — Вэй Ин, стой…       Цзян Чэн почти никогда не называл его по первому имени, и это прошибло Вэй Усяня острой волной возбуждения. Он не остановился — не мог остановиться в тот момент — наоборот, сжал губами член плотнее, двигая ладонью быстрее, скользя по влажной от слюны и смазки плоти. Цзян Чэн кончил тогда с глухим стоном, зажав себе рот тыльной стороной свободной руки, выгнувшись на кровати так сильно, что Вэй Усянь на миг испугался, широко распахнув глаза, не повредит ли это заживающим рёбрам.       Горячее семя заполнило рот, но он проглотил всё до последней капли, не отрываясь, продолжая ласкать языком пульсирующую плоть, растягивая полученное удовольствие до тех пор, пока Цзян Чэн не начал дрожать от чрезмерной стимуляции.       Только тогда Вэй Усянь выпустил его член изо рта, давая время отдышаться и прийти в себя.       — А-Чэн, ты в порядке?       Он осторожно поднялся, чувствуя, как собственный член болезненно пульсирует в тесных джинсах, но в тот момент это было не столь важно — важнее было выражение лица Цзян Чэна: расфокусированный нечёткий взгляд, приоткрытые, искусанные, но влажные губы, выбившиеся из низкого хвоста растрёпанные волосы.       А потом Цзян Чэн проморгался и посмотрел на него так, словно видел впервые. Бледные щёки покрывал румянец, глаза блестели после пережитого удовольствия, и Вэй Усянь подумал, что никогда ещё его младший названный брат не выглядел красивее, чем в этот момент абсолютной открытости и уязвимости.       — Иди сюда, — едва слышно произнёс Цзян Чэн, сдвигаясь ближе к краю и протягивая руку, отпуская его волосы, и Вэй Усянь подчинился, поднимаясь и ложась рядом с ним на узкую больничную кровать. Места было мало для двух взрослых мужчин, и им пришлось прижаться друг к другу теснее.       Цзян Чэн тогда поцеловал его — глубоко, чувственно, слегка нахмурившись от привкуса собственной спермы, и Вэй Усянь застонал ему в губы, чувствуя, как собственное возбуждение становится почти болезненным от такой близости, когда Цзян Чэн уверенно скользнул в его рот языком. В тот момент Вэй Усяню казалось, что он мог бы кончить только от этого — от вида обычно сдержанного, холодного младшего брата, целующего его с такой страстью и с такой нуждой.       Одновременно с этим Цзян Чэн опустил руку между их телами, находя ладонью многозначительную твёрдость на джинсах Вэй Усяня, уверенным движением сжимая её через ткань. От этого прикосновения тот едва не вскрикнул, непроизвольно дёрнувшись бёдрами навстречу. Но это было слишком.       — Не надо, — с трудом выдохнул Вэй Усянь в тот момент, через силу останавливая руку Цзян Чэна, накрывая её своей. Он знал, что названный брат всё ещё слаб и что любое неосторожное движение может навредить. — Ты не поправился. Не стоит…       — Руки у меня в порядке, — усмехнулся тогда Цзян Чэн, и в его голосе зазвучали знакомые нотки упрямства.       Не дожидаясь ответа, он резким движением скинул ладонь Вэй Усяня и расстегнул пуговицу на джинсах, затем потянул вниз молнию, и запустил руку под ткань одежды, высвобождая его член. От первого прикосновения — кожа к коже — тот едва не кончил. Вэй Усянь был настолько возбуждён, что даже этого лёгкого прикосновения было почти достаточно, чтобы оргазм накрыл его.       Цзян Чэн, казалось, понимал это. Он начал двигать рукой, крепко сжав пальцы, — сначала медленно, затем быстрее, находя идеальный ритм. Его ладонь двигалась уверенно, словно он делал это тысячи раз раньше, хотя это был первый раз, когда Цзян Чэн прикасался к нему именно так. Вэй Усяню пришлось закусить губу, чтобы не стонать слишком громко — они всё-таки были в больнице, и ему не хотелось рисковать быть услышанным проходящей мимо медсестрой. Но это оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд — каждое движение отзывалось острой волной удовольствия, каждый резкий поворот запястья, каждое нажатие большого пальца на чувствительную головку срывали с губ сдавленные стоны.       — Не сдерживайся, — шепнул Цзян Чэн ему на ухо, обжигая взмокшую кожу. — Хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе правда хорошо.       И Вэй Усянь подчинился. Он в моменте перестал сдерживать себя — стонал, выгибался, подавался навстречу руке Цзян Чэна, шептал его имя снова и снова, цепляясь пальцами то за свои волосы, то за больничную простынь, не позволяя себе прикоснуться к брату, чтобы не навредить.       — А-Чэн, я… я… — Он даже не мог нормально говорить в тот момент, полностью отдавшись во власть получаемому удовольствию.       Голос Цзян Чэна был хриплым, низким, звучал прямо около уха, но Вэй Усянь не мог разобрать слов, вздрагивая от ощущения горячего рваного дыхания.       Он не протянул долго, не смог — прогнулся в пояснице, напрягаясь всем телом, и едва ли не вскрикнул, уткнувшись в плечо Цзян Чэна, чтобы приглушить звук собственного голоса.       Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем снова смог нормально дышать, нормально мыслить. Когда первая волна удовольствия сошла и взгляд вновь стал чётким и осмысленным, Вэй Усянь понял, что лежит, мелко дрожа, под боком у Цзян Чэна, который одной рукой обнимает его за плечи, а другой — осторожно вытирает сначала свою ладонь, а затем его живот салфетками, лежащими на прикроватной тумбочке среди пустых коробок из-под еды и недопитой бутылки виски.       Этот простой, заботливый жест почему-то тронул больше, чем всё то, что произошло ранее.       Они лежали потом вместе на этой узкой кровати, слушая тихие звуки за дверью и спокойное дыхание друг друга. Не было нужды в словах — всё и так было понятно.

***

      Ещё одно воспоминание — более недавнее. После очередной удачной гонки.       Вэй Усянь не поставил на него в тот раз — он никогда не ставил на самом деле; это было их маленькой шуткой, своеобразным ритуалом перед каждым заездом.       «Я поставил на тебя. Много. Всё, что у меня есть. Целое состояние».       Он никогда не говорил, что это «целое состояние» — жизнь младшего названного брата. Никогда и не скажет. Вслух, по крайней мере.       Цзян Чэн был в эйфории от победы, адреналин бурлил в его крови, делая нетерпеливым, почти грубым. Они едва успели сесть в машину, как он набросился на Вэй Усяня, резко притягивая к себе, опустив ладонь на затылок и целуя с такой страстью, что губы саднило. С жадностью он путал пальцы в длинных распущенных прядях, дыхание его было горячим и прерывистым.       — Не здесь, — шепнул тогда Вэй Усянь, с трудом отстраняясь, не обращая внимания на крепкую хватку в своих волосах, упираясь ладонями в грудь Цзян Чэна, пытаясь хоть немного сбавить его пыл. — Слишком много людей.       Он бросил быстрый взгляд на парковку, заполненную людьми. Кто-то мог их увидеть, а этого допускать было нельзя. Их отношения были тайной, которую они оба тщательно берегли.       Цзян Чэн с нескрываемым раздражением рыкнул что-то неразборчивое, прикусив нижнюю губу Вэй Усяня напоследок, а затем резко отстранился, завёл машину и тронулся с места так стремительно, что тот инстинктивно схватился за дверную ручку. Шины взвизгнули, оставляя чёрные следы на асфальте. Цзян Чэн вёл быстро, почти на грани допустимого, ловко лавируя между другими автомобилями, словно продолжая гонку. До побеления костяшек он сжимал пальцами руль, хмурясь и судорожно дыша — верный признак того, что он едва сдерживает эмоции.       — Сбавь скорость, — сказал Вэй Усянь, положив руку на его колено. Жар тела Цзян Чэна ощущался даже через ткань толстых брюк. — Нам некуда спешить.       — Есть куда, — грубо отрезал Цзян Чэн, не сбавляя скорость и бросив на Вэй Усяня такой взгляд, от которого по телу прошла дрожь. — Я хочу тебя. Сейчас.       От этих слов, произнесённых таким жёстким тоном, в паху болезненно запульсировало. Кровь моментально начала приливать к щекам, а затем — вниз. Цзян Чэн по своей сути был прямолинеен, но эта откровенная похоть в его голосе… она сводила с ума.       Вэй Усянь медленно повёл ладонью от его колена выше, к бедру, чувствуя, как сильнее напрягаются мышцы под его пальцами. Он намеренно растягивал движение, наслаждаясь тем, как от возбуждения темнеет взгляд Цзян Чэна, как он сильнее сжимает руль, как стискивает зубы и хмурится, пытаясь держать себя под контролем. Вспыльчивому по своей натуре мало нужно, особенно в те моменты, когда адреналин в крови зашкаливает. Есть в этом какое-то своё особое очарование.       — Перестань! — Выкрикнул он, ударяя раскрытой ладонью по рулю, когда Вэй Усянь коснулся подушечками пальцев его паха. — Я за рулём.       Но голос выдавал его — он звучал хрипло, надтреснуто, словно ему не хватало воздуха, и Вэй Усянь усмехнулся, заметив, что младший названный брат действительно задерживает дыхание.       — А я пытаюсь тебе помочь расслабиться, — он улыбнулся той самой улыбкой, которая была способна довести Цзян Чэна до бешенства. Он накрыл ладонью его пах, чётко ощущая затвердевший член под плотной тканью. — Сейчас тебе это нужно…       — Сейчас мне нужно, чтобы ты был подо мной, — процедил тот отчётливо каждое слово, на мгновение прикрыв глаза. Машина слегка отклонилась от курса, но Цзян Чэн моментально опомнился и быстро выровнял её.       — Это можно устроить, — шепнул Вэй Усянь, медленно наклоняясь ниже — головой под руки Цзян Чэна.       Умело справившись с пуговицей и молнией на брюках, Вэй Усянь запустил ладонь под ткань, ловко высвободил член, и, не давая тому времени опомниться, наклонился, вбирая плоть в рот. Он почувствовал солоноватый привкус, от которого на мгновение закатил глаза, и услышал, как Цзян Чэн резко втянул воздух через сжатые зубы. Машина вильнула, чуть не съехав на обочину.       — Ты с ума сошёл?! — Цзян Чэн опустил одну руку, вцепляясь в длинные волосы, но даже не делая попытку отстранить его от себя. — Чёрт возьми, Вэй Усянь, я за рулём!       Его голос предательски дрожал, поэтому Вэй Усянь на секунду оторвался от своего занятия, облизывая припухшие от губы, и посмотрел на него снизу вверх с откровенной провокацией во взгляде, заметив, как отчаянно брат сжимает зубы.       — Вот и следи тогда за дорогой, — игриво произнёс он с той дерзкой улыбкой, которую Цзян Чэн часто называл «проклятой». — А я займусь тобой.       А затем вновь опустил голову обратно, с неприкрытой жадностью обхватывая губами горячий член, медленно вбирая его в рот до тех пор, пока головка не скользнула в горло. Он чувствовал, как плоть пульсирует, становясь всё твёрже, чувствовал дурманящий привкус солоноватой влаги, смешивающейся с собственной слюной. Языком он медленно и почти что лениво, но с умелой точностью обводил набухшую головку, скользя по чувствительной уздечке, дразня её короткими, влажными касаниями, и то втягивал член глубже, позволяя ему заполнить рот полностью, то плавно отстранялся, оставляя только головку между губ, посасывая её со слишком пошлым для слуха звуком.       Цзян Чэн выдохнул что-то сдавленное, неразборчивое, до боли стискивая между пальцев чёрные пряди волос, направляя, требуя брать глубже в рот. Ощутимая боль от этого только сильнее раззадорила Вэй Усяня.       — Хоть сбавь скорость, — пробормотал он, несильно одной ладонью ударяя Цзян Чэна по руке в своих волосах, заставив немного ослабить хватку, чтобы можно было отстраниться и сделать глубокий вдох. Он обхватил член другой рукой, медленно скользя пальцами по влажной, скользкой плоти, растирая слюну и сочащуюся естественную смазку. — Не хочу, чтобы мы разбились.       — Ты слишком хорош в этом, — но Цзян Чэн послушался, снижая скорость до разумного предела. Он стоически старался не отвлекаться и смотреть на дорогу, но каждые несколько секунд всё же бросал быстрый взгляд вниз, между своих ног. Вид Вэй Усяня, его губ, сжимающих член, языка, который то обводил налитую кровью головку, то скользил по набухшим жилкам сверху вниз и обратно, был невыносимо горячим. — Бери глубже.       Он вцепился с новой силой в тёмные пряди, и надавил на затылок, заставляя того взять в рот член до самого основания. Вэй Усяня плотнее сжал губы, обхватывая его плоть, и Цзян Чэн невольно выгнулся на сиденье, стиснув зубы. Вэй Усянь издал сдавленный стон, но не сопротивлялся — наоборот, поддался, позволяя задавать ритм, не пытаясь отстраниться даже тогда, когда член упирался в горло, а слюна — стекала с уголков губ.       Да, Вэй Усянь уже знал, как довести того до грани. Он то ускорял темп, заглатывая глубже, то замедлялся, дразня головку лёгкими касаниями языка, словно играясь, наслаждаясь этой маленькой властью, когда ладонь в его волосах задрожала и пальцы немного ослабили крепкую хватку. Он упивался каждым хриплым стоном, каждым судорожным вздохом и чувствовал, как младший названный брат напрягается, как невольно подаётся бёдрами вверх, как напряжённый член пульсирует. И да, Вэй Усянь откровенно наслаждался тем, как мог заставить Цзян Чэна дрожать и терять контроль над собственным телом.       — Так стараешься, словно это тебе, а не мне нужно кончить.       Вэй Усянь только промычал в ответ, не отрываясь от своего дела, но его полуприкрытые глаза сверкнули озорством. Он ускорил движения головой, позволяя младшему брату вновь направлять его за волосы, и это стало последней каплей — Цзян Чэн резко крутанул руль одной рукой, сворачивая с главной дороги на узкую лесную. Вэй Усянь заметил это, чуть не подавился, но не останавливался до тех пор, пока Цзян Чэн не заглушил двигатель одним резким движением ключа и не выключил фары. Только тогда с тихим мычанием он немного приподнял голову, облизнувшись, и посмотрел в окно: вокруг были только деревья и кусты — они оказались на какой-то заброшенной лесной дороге, скрытой от посторонних глаз густой листвой.       Цзян Чэн за волосы оттянул его сильнее от своего члена, запрокидывая его голову, глядя потемневшими от страсти и продолжающего разливаться по венам адреналина глазами. Свободной рукой он сжал подбородок Вэй Усяня, большим пальцем проведя по его влажным, припухшим губам.       — На заднее сиденье, — приказал он хриплым, не терпящим возражений голосом. — Быстро.       Вэй Усянь улыбнулся и послушно кивнул, перелезая назад через сиденье с дразнящей кошачьей грацией, намеренно вильнув затянутыми в узкие джинсы бёдрами. Цзян Чэн не стал тратить время — выскочил из машины, и через секунду уже ввалился на задний ряд, закрывая за собой дверь с громким хлопком. Он влажно целовал его шею, кусал обнажённые плечи, оставляя красные отметины от зубов, срывал одежду — ткань красной футболки Вэй Усяня затрещала от его нетерпеливого рывка.       — Не терпится? — усмехнулся он, запрокидывая голову и послушно подставляя шею под жадные поцелуи, подрагивающими от возбуждения руками помогая Цзян Чэну избавить их обоих от одежды, которая казалась в тот момент такой лишней и такой ненужной.       — Заткнись, — Цзян Чэн впился в его губы почти болезненным поцелуем, прикусывая нижнюю губу до крови.       И Вэй Усянь послушно замолчал — слова были лишними, когда всё тело горело от желания и от готовности отдаться. Цзян Чэн почти всегда был таким после своих гонок — диким, необузданным, словно часть той скорости, той ярости, которая двигала им на трассе, оставалась внутри, требуя выхода. И Вэй Усянь с готовностью принимал это, помогал ему выпустить напряжение, превратить его в страсть, в наслаждение.       Цзян Чэн перевернул его с той грубой силой, от которой всегда перехватывало дыхание, заставил встать на колени, врезаясь в жёсткую обивку, на узком заднем сиденье. Теснота только добавляла остроты. В бардачке для таких моментов давно лежали презервативы и смазка — очередная их маленькая тайна.       Вэй Усянь услышал характерный звук рвущейся фольги, когда Цзян Чэн вскрыл упаковку презерватива, а затем лёгкий щелчок крышки лубриканта. Через короткое мгновение прохладные пальцы, скользкие от геля, коснулись анального отверстия, медленно и уверенно проталкиваясь внутрь — движение было быстрым, почти резким, но Вэй Усянь только поджал губы и прикрыл глаза, стараясь расслабиться, упираясь лбом в сидение. Один палец вскоре сменился двумя, затем тремя, растягивая мышцы с методичной точностью. Цзян Чэн был уверенным в том, что делал, почти сразу находя чувствительное место внутри, от касания к которому с губ Вэй Усяня срывались тихие, хриплые стоны, пока он прогибался в пояснице и подавался бёдрами навстречу.       — Давай уже, — выдохнул он, чувствуя, как собственное возбуждение становится почти болезненным. — Не медли, я готов…       — Уверен? — Цзян Чэн ввёл пальцы глубже, намеренно замедляя движения, массируя простату круговыми, почти мучительными прикосновениями. Вэй Усянь стиснул зубы, но не смог сдержать стон, когда новая волна удовольствия прокатилась по телу, вынуждая руками вцепиться в кожаную обивку.       — Да… Ах! — Вэй Усянь вскрикнул, утыкаясь лицом в сгиб своего локтя, мелко дрожа. — Да, чёрт возьми! Возьми меня уже!       После этого пальцы с дразнящей медлительностью выскользнули из подготовленного отверстия, и Вэй Усянь невольно поморщился от внезапного ощущения пустоты — колени его дрожали от напряжения, как и согнутые в локтях руки; но через несколько мгновений он яро почувствовал, как горячая — даже через тонкий слой латекса — головка члена скользнула между ягодиц. Цзян Чэн вошёл в него за пару резких, сильных толчков до самого основания так, что Вэй Усянь ощутил жжение, от которого нахмурился. Но оба застонали одновременно — Цзян Чэн от облегчения и от того, как туго и горячо напряжённую плоть сжали горячие мышцы, а Вэй Усянь — от сильного чувства наполненности и безусловного контроля со стороны своего младшего названного брата.       И Цзян Чэн начал двигаться — сперва медленно, давая короткую возможность привыкнуть, но вскоре его самоконтроль окончательно исчез: темп ускорился, каждое движение становилось глубже, сильнее; руками он сжимал упругие бёдра, оставляя алые следы от пальцев на бледной коже, пока вбивался внутрь с нарастающей настойчивостью. Вэй Усянь дрожал от каждого толчка, пальцами судорожно цепляясь то за ручку дверцы, то за спинку сиденья до боли, до побелевших костяшек. Стоны, которые он пытался сдерживать, всё равно вырывались сквозь стиснутые зубы, становясь громче и отчаяннее. Резким движением, разметав по спине и плечам распущенные волосы, он запрокинул голову, когда особенно сильный толчок попал по чувствительной точке внутри. Цзян Чэн, заметив реакцию, намеренно повторил такое глубокое движение, надавив ладонью ему на поясницу, наслаждаясь тем, как Вэй Усянь выгибается и дрожит под ним.       — Громче, — он наклонился ниже, касаясь губами взмокшего плеча и укусив, оставляя видимый след, обжигая горячим дыханием кожу. — Хочу слышать тебя. Хочу, чтобы ты кричал моё имя.       И Вэй Усянь кричал — от удовольствия, от боли, от того, как безоговорочно он отдавался этой страсти. Выкрикивал его имя, теряясь в собственных ощущениях, когда Цзян Чэн сжал пальцами его член, лаская в такт резким толчкам; когда тот оставлял следы на его шее, плечах, спине — те самые, которые придётся скрывать под одеждой.       — А-Чэн… — выдохнул он, чувствуя, как напрягается всем телом, как сжимается всё внутри, как приближается оргазм, подкатывая волнами удовольствия.       Цзян Чэн не ответил, но его движения стали более прерывистыми, более глубокими. Пальцы сильнее сжал на пульсирующей плоти, кусая мягкую кожу на изгибе шеи, свободной рукой вновь схватив чёрные длинные пряди и намотав на кулак, заставляя сильнее запрокинуть голову.       И Вэй Усянь кончил ему в ладонь, неконтролируемо сжимая член Цзян Чэна внутри себя, остро ощущая его. Перед глазами на миг потемнело, а по всему телу прошла крупная дрожь. Этого было почти достаточно — через несколько толчков с глухим стоном тот излился и сам, отпуская длинные волосы, но крепко сжав плечо.       Цзян Чэн прижимал Вэй Усяня к сиденью, но тот и не возражал — ему нравилось чувствовать его вес, его тепло, его близость. Только когда дыхание немного восстановилось, выравнявшись, а сердцебиение в груди успокоилось, Цзян Чэн осторожно отстранился, вызвав у того тихий стон, и, морщась, снял презерватив.       Они полулежали так ещё несколько минут с закрытыми глазами.       — Нам нужно ехать, — произнёс едва слышно Цзян Чэн, подбирая свою одежду, одеваясь. Его движения были уже не такими резкими, скорее, ленивыми, расслабленными. В старшего названного брата он кинул красную футболку, но тот лишь отмахнулся. — Уже очень поздно, мне рано на работу.       — Всегда так торопишься, — Вэй Усянь лениво потянулся, явно не спеша подниматься или даже пытаться найти свои остальные раскиданные по салону вещи. — Не можешь просто насладиться моментом?       Цзян Чэн посмотрел на него — растрёпанного, с засосами по телу, с покрасневшими и припухшими губами, с влажными волосами, обрамляющими лицо, с горящими от удовольствия глазами. Такого открытого, такого чувствительного, такого… его.       — Я наслаждаюсь, — в его голосе, несмотря на хрипотцу, появилась необычная мягкость, которую Вэй Усянь редко слышал в обычные моменты, а строгий взгляд на миг лишился привычной жёсткости. — Но нам действительно пора.       Тот вздохнул с наигранной обидой и начал одеваться, морщась от ощущения влажной кожи, соприкасающейся с тканью. Его футболка была безнадёжно измята, свои джинсы он нашёл под сиденьем и с трудом натянул их, хмурясь от ощущения жжения между ног.       Они переместились на передние сиденья, и Цзян Чэн завёл машину, включая кондиционер. Прохладный воздух приятно остудил разгорячённую кожу.       Перед тем как тронуться с места, он внезапно наклонился и поцеловал Вэй Усяня — нежно, почти целомудренно, совсем не так, как несколько минут назад.       — Спасибо, — шепнул он, глядя ему в глаза.       — За что? — удивился Вэй Усянь.       — За то, что ты есть.       И, не дожидаясь ответа, Цзян Чэн вывел машину на дорогу, направляясь к дому, где они жили. Вместе. Как братья — на бумаге. И как любовники — за закрытыми дверями.

***

      — Вэй Ин, ты меня слушаешь? — голос Лань Ванцзи возвращает Вэй Усяня в реальность. Тот моргает, отгоняя невольные воспоминания, и снова концентрируется на происходящем вокруг. Мотоциклы на старте, ревут моторы, толпа гудит в предвкушении зрелища.       — Прости, отвлёкся, — Вэй Усянь улыбается, беззаботно махнув рукой. — Ты спрашивал о чём-то?       — Что между вами?       Вэй Усянь смотрит на старт, где Цзян Чэн занимает позицию, готовясь к началу.       — А что между нами? — С неприкрытым безразличием он пожимает плечами, не отводя пристального взгляда от фигуры в чёрно-фиолетовой куртке. — Он мой младший брат.       Раздаётся выстрел сигнального пистолета, и мотоциклы срываются с места, оставляя за собой клубы пыли и запах жжёной резины. Цзян Чэн сразу же вырывается вперёд — его мотоцикл словно летит над трассой, не касаясь асфальта.       Ночь продолжается на скорости, уносящей прочь от реальности. Туда, где правят только адреналин и страсть.