Между строк тишины

— Ради пациента, — Шварц отчеканил слова, словно ударил молотом. — Который три дня ничего не ел. Который вздрагивает при виде белого халата. Который, если вы не заметили, скорее умрет, чем попросит о помощи. Вы это называете «ради кого-то»? Наступила тишина, такая плотная, что звенела в ушах. Илья слышал, как бешено колотится его сердце. Он прижал ладонь к груди, пытаясь унять эту безумную дробь. — Сегодня кровь возьму я сам, — продолжил Шварц, уже спокойнее. — И если еще раз усомнитесь в моих решениях, можете жаловаться главврачу. Но учтите: ответственность несу я. А вы лишь подписываете бумаги. Дверь распахнулась с силой. Рыжеволосая и круглолицая медсестра убежала в свой кабинет, едва не опрокинув поднос с лекарствами. Шварц вошел к Илье в палату, сжимая в руке пробирки и жгут. Его взгляд сразу же нашел Илью — тот замер, притворившись спящим, словно мышь, застигнутая врасплох. — Вы слышали, — это не было вопросом, скорее констатацией факта. Шварц бесшумно придвинул стул к койке, достал из кармана спиртовую салфетку. — Не переживайте. Она просто боится потерять место из-за несоблюдения инструкций. Илья попытался отстраниться, вжаться в стену, но Шварц не стал приближаться. Вместо этого он снял часы и положил их на тумбочку. — Видите? Тринадцать часов десять минут. Уже не утро. Никто не ворвется с иглой, пока вы спите. — Он разорвал упаковку с вакуумной пробиркой, и звук целлофана заставил Илью невольно вздрогнуть. — Но анализы необходимы. Я возьму кровь сейчас, если позволите. Илья уставился на жгут в руках врача. Дыхание участилось, в ушах зазвенело, словно рой встревоженных пчел. Шварц заметил это, положил жгут на край кровати. — Я расскажу вам, что собираюсь делать. — Он поднял руки ладонями вверх, словно демонстрируя отсутствие угрозы. — Обработаю антисептиком вашу руку. Наложу жгут. Найду вену. Введу иглу. Три пробирки — не больше. Вы почувствуете лишь легкий укол, почти без боли. Готовы? Илья медленно вытянул левую руку, закатал рукав больничной пижамы. Дрожь предательски выдавала его, но Шварц тактично сделал вид, что ничего не замечает. — Спасибо, — врач аккуратно протёр кожу спиртом. Холодок заставил Илью невольно скривиться. — Знаете, в студенческие годы я до ужаса боялся брать кровь. Дрожал так, что пациенты умоляли сменить меня на кого-нибудь другого. Жгут охватил плечо. Шварц осторожно постучал пальцами по внутренней стороне локтя, в поисках вены. Илья зажмурил глаза. — Потом один старик сказал мне: «Страх — это не слабость, сынок. Это лишь повод двигаться чуть медленнее». — Игла вошла под кожу, Илья судорожно втянул воздух. — Глубоко вдохните… Темная, густая кровь медленно наполняла первую пробирку. Шварц сменил ёмкость, его движения были выверенными и точными, почти нежными. — Почему вы не едите? — спросил он вдруг, не глядя на Илью. — Боитесь, что еда – это приманка? Что вас накормят, а потом заставят говорить? Илья напрягся. Пробирка наполнилась. Шварц вынул иглу и прижал к ранке ватный шарик. — Я не стану расспрашивать о вашем прошлом, — он заклеил место укола пластырем с нарисованным мишкой — детским, нарочито несерьёзным. — И не буду заставлять вас говорить. Но еда… Она необходима вам, чтобы у вас были силы ненавидеть меня дольше. Илья посмотрел на пластырь с мишкой, потом перевел взгляд на Шварца. Врач улыбнулся — впервые за три дня. Улыбка получилась кривой и усталой, но искренней. — Сегодня на обед грибной суп. Я принесу его в два часа. Если вы выльете его в окно — я принесу вам еще. — Он поднялся с места, собрав пробирки. — Но, пожалуйста, попробуйте. Хотя бы ложку. Дверь закрылась. Илья разжал пальцы — он даже не заметил, как вцепился в простыню. На тумбочке остались часы Шварца — старинные, серебряные, с гравировкой. Илья потянулся к ним, но остановился, словно боялся обжечься. В четырнадцать ноль-ноль Шварц вернулся с тарелкой. Аромат грибов вился над супом, наполняя палату запахом влажного леса после дождя. — Вот ложка, — врач поставил еду рядом с кроватью и сел у окна. — Я не смотрю. Илья медленно поднял руку. Ложка тихо звякнула о край тарелки. Первый глоток супа обжег язык, но он проглотил. Потом еще один. Шварц, глядя в окно, тихо заговорил: — Моя мама готовила такой суп. Она говорила, что грибы — это земные звезды. Они находят тех, кто заблудился. Илья замер с ложкой в руке. Врач обернулся. Его глаза странно блестели в потоках заходящего солнца. — Вы не обязаны отвечать мне. Но… Спасибо, что едите. Он вышел, оставив дверь открытой. Илья допил суп до дна, тайком, словно совершал что-то запретное. Потом взял часы Шварца, долго вертел их в руках, пока стрелки не показали пятнадцать тридцать. Когда вечером заглянула медсестра, тарелка была пуста. А на тумбочке, рядом с часами, лежала записка — кривые буквы, выведенные дрожащей рукой: «Грибы… недосолены». Шварц, прочитав это, рассмеялся так громко и искренне, что санитары в коридоре обернулись. А Илья, впервые за три дня, заснул с тихой надеждой, что завтрашний «грибной суп» стоит попробовать еще раз.