Тени Брюсселя

Тишина в их спальне была тёплой и живой, нарушаемой лишь ровным дыханием Элиаса. Александр лежал без сна, прислушиваясь к этому звуку. Он никогда не мог наслушаться. Два года. Два года с тех пор, как тишина в его голове стала просто тишиной. Его. А не пустотой, оставленной чужим присутствием. Луна заливала серебристым светом комнату, выхватывая из полумрака знакомые очертания: грубые деревянные балки на потолке, книжные полки, забитые до отказа . Они жили теперь здесь, в этом доме на окраине Брюсселя, с большими окнами и маленьким садом. Доме, который пахнет кофе, масляными красками и их общим бытом. Элиас ворочался во сне, его рука бессознательно потянулась через простыню, ища привычное тепло. Александр улыбнулся и придвинулся ближе, чувствуя, как спина Элиаса прижалась к его груди. Он обнял его, вдохнул знакомый запах его кожи — чистый, с лёгкими нотами мыла и чего-то неуловимо своего, элиасова. С тех пор, как проклятие исчезло, всё в Александре обострилось. Краски стали ярче, звуки — чище, а прикосновения... прикосновения Элиаса отзывались в нём сокрушительной волной. Как будто годы жизни в полумраке научили его по-настоящему ценить каждую крупицу света, каждое проявление жизни. И особенно — это. Его руки медленно скользнули по твёрдому животу Элиаса, чувствуя под пальцами шрамы — память о той последней битве. Он наклонился и прикоснулся губами к одному из них, к тому, что на плече, чувствуя, как Элиас вздрагивает во сне. Его губы переместились на шею, на чувствительное место у самого основания, и он почувствовал, как участился пульс под его губами. Элиас издал сонный, неразборчивый звук и потянулся, как большой кот. Его тело, всегда такое собранное и контролируемое днём, сейчас было расслабленным и податливым. — Алекс...? — его голос был хриплым от сна. — Тссс, — прошептал Александр ему в ухо, проводя кончиком языка по его мочке. — Спи. Просто сон. Но Элиас уже просыпался. Он перевернулся на спину, и в лунном свете его глаза блестели, полные сна и внезапно вспыхнувшего осознания. — Ты не спишь, — он улыбнулся, его рука поднялась, чтобы коснуться щеки Александра. — Не могу уснуть. Мешаешь, — солгал Александр, целуя его ладонь, затем внутреннюю сторону запястья, чувствуя под губами ровный, сильный стук крови. — Я? Чем это? — Элиас приподнялся на локте, его лицо было совсем близко. Его пижамные штаны сидели низко на бёдрах, обнажая V-образную линию, сводившую Александра с ума с первого же раза. — Тем, что ты есть. Тем, что дышишь так громко. Тем, что пахнешь так... — Александр наклонился и впился губами в его губы, прерывая собственные слова. Поцелуй был не нежным, а голодным, требовательным. Два года, а  жажда этого человека не утихала ни на секунду. Наоборот, она только росла, углублялась, становясь такой же необходимой, как воздух. Элиас ответил ему с той же страстью, его руки впились в волосы Александра, притягивая его ближе. Они рухнули на подушки, сплетаясь в единый клубок конечностей, сбитого дыхания и скинутого одеяла. Александр оказался сверху, прижимая Элиаса к матрасу, чувствуя всей длиной тела его возбуждение, отвечающее его собственному. — Я тебя хочу, — прошептал он, отрываясь от его губ и принимаясь целовать его челюсть, шею, ключицы. — Всегда. Постоянно. Это ненормально. Элиас закинул голову, обнажая горло, и тихо застонал, когда губы Александра нашли его сосок. — Тогда перестань..... говорить и займись уже мной. Его слова, обычно такие чёткие и выверенные, сейчас были размыты желанием. Это сводило Александра с ума. Он сдернул с Элиаса пижамные штаны одним резким движением, обнажая его. В лунном свете его тело выглядело высеченным из мрамора — твёрдое, рельефное, идеальное. Александр замер на мгновение, просто глядя, пьянея от этого зрелища. — Что? — прошептал Элиас, его грудь вздымалась. — Ты просто невероятно красив, — голос Александра сорвался. — Иногда я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты мой. Элиас потянул его за собой в очередном поцелуе, более мягком, но не менее страстном. — Я твой, — он прошептал ему в губы. — Всегда. Только твой. Его руки скользнули вниз, сжимая ягодицы Александра, прижимая его к себе, и они оба застонали от возросшего давления. Александр почувствовал, как теряет остатки контроля. Ему нужно было быть ближе. Максимально ближе. Он потянулся к тумбочке, слепой рукой нащупывая флакон, но Элиас остановил его. — Не надо. Я хочу... просто почувствовать тебя. Как можно больше. Его слова, тихие и немного смущённые, ударили Александра прямо в солнечное сплетение. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и смочил собственные пальцы, готовя себя быстро и не слишком аккуратно, потому что ждать больше не было сил. Потом он взял Элиаса за бёдра и вошёл в него одним медленным, но непрерывным движением. Воздух вырвался из их легких одновременно. Элиас зажмурился, его пальцы впились в простыни. Александр замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как каждый мускул внутри Элиаса сжимается вокруг него, горячий и невероятно тесный. Он наклонился и поймал его губы в поцелуе, безмолвно умоляя расслабиться. — Хорошо? — он прошептал, едва отрываясь. Элиас кивнул, открыл глаза. В них не было боли, только тёмная, бездонная страсть. — Двигайся. Пожалуйста. Это было всё, что нужно было Александру. Он начал двигаться, сначала медленно, находя ритм, потом быстрее, глубже. Каждый толчок заставлял Элиаса издавать сдавленный, хриплый стон, который был лучше любой симфонии. Александр ловил эти звуки своими губами, пил их, как умирающий от жажды. Он чувствовал всё — каждое сокращение мышц Элиаса, каждый вздох, каждый стук его сердца, прижатого к его собственной груди. Это было больше, чем просто физическое соединение. Как будто после всех битв и потерь они, наконец, нашли единственное место, где были по-настоящему цельны, — в объятиях друг друга. Элиас обвил ногами его поясницу, принимая его ещё глубже, его руки скользили по спине Александра, ощущая напряжённые мышцы, оставляя на коже красные полосы. — Алекс... я... — он задыхался, его глаза были полны слёз от переполнявших его чувств. — Я знаю, — прошептал Александр, ускоряя движения, чувствуя, как нарастает знакомое, неудержимое давление внизу живота. — Я тоже. Я с тобой. Всегда. Их оргазмы нахлынули почти одновременно, волной, сметающей всё на своём пути. Александр услышал собственный крик, приглушённый кожей Элиаса, к которому он прижался лицом. Мир сузился до точки, до этого человека, до этого мгновения полного, абсолютного единения. Он рухнул на него, стараясь не раздавить своим весом, и они лежали, сплетённые воедино, пытаясь отдышаться. Сердце Александра колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и слиться с сердцем Элиаса. Через несколько минут Элиас пошевелился под ним и слабо хмыкнул. — Ты точно мешаешь мне спать. Александр поднял голову и увидел его улыбку — счастливую, расслабленную, такую редкую и такую драгоценную. — Жалуешься? — Ни за что на свете, — Элиас потянулся и поцеловал его в лоб, затем в нос, затем в губы — нежно, почти благоговейно. Они помылись в тишине, перемещаясь в ванной комнате в слаженном, привычном танце, и вернулись в постель. Теперь уже Элиас притянул Александра к себе, обняв сзади, прижавшись грудью к его спине. — Спи, — прошептал он ему в волосы. — У тебя же завтра выставка. — Мне не спится, — признался Александр, наслаждаясь теплом его тела. — Нервничаю. — Зря. Они будут в восторге. Выставка. Его первая большая персональная выставка в крупной галерее. Не его кошмары. Его свет. Его работы, наполненные жизнью, цветом, надеждой. И любовью.  — Ты будешь там? — спросил он, хотч уже знал ответ. — Куда я денусь? — Элиас фыркнул. — Мне придётся терпеть всех этих критиков в чёрном и притворяться, что я понимаю что-то в «пост-импрессионистическом символизме». Александр рассмеялся. — Ты прекрасно всё понимаешь. — Я понимаю, что ты талантлив. А всё остальное — просто слова. Они замолчали. За окном запела первая птица. Рассвет уже был не за горами. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо сказал Элиас. — О чём? — О том, как мы встретились. Как я пришёл к тебе в галерею, чтобы допросить тебя. — А я пытался тебя соблазнить, — ухмыльнулся Александр. — И у тебя прекрасно получилось. — Элиас прижался губами к его плечу. — Я тогда чуть с ума не сошёл от тебя. И от твоих картин. И от всего этого безумия. — А теперь? — Александр перевернулся к нему лицом. — А теперь я просто с ума схожу по тебе. Однообразно, предсказуемо и до самого конца жизни. — Он произнёс это просто, как констатацию факта. Без пафоса. Так было и так будет. Александр поцеловал его. Медленно, сладко, без всякой спешки. У них впереди была целая жизнь. Целая вечность таких рассветов. ... Вечером галерея действительно была полна. Свет софитов, блеск бокалов, гул голосов. Александр стоял в центре, окружённый людьми, но чувствовал себя спокойно. Тихо. У него за спиной, прислонившись к косяку двери, стоял Элиас. Он был в своём самом официальном, самом неудобном костюме, и время от времени поправлял галстук. Его взгляд, тёплый и гордый, был прикован к Александру. Его якорь. Его безопасная гавань. К Александру подошла Валери в элегантном платье. Она обняла его и поцеловала в обе щеки. — Горжусь тобой, — сказала она просто. — И рада, что ты наконец-то рисуешь что-то кроме призраков и теней. — Призраки остались в прошлом, — улыбнулся Александр. — Они точно? — она кивнула в сторону Элиаса. — По-моему, один ещё тут остался. Самый упрямый. Александр рассмеялся. — Этот мне нравится. пусть остаётся. Когда толпа немного рассеялась, Элиас подошёл к нему. — Ну? Как успех? Много продали? — Не в деньгах счастье, Дорогой , — снова ухмыльнулся Александр. — Скажешь это мне, когда придёт счёт за твои масляные краски, — парировал Элиас. — Они чертовски дорогие. Они стояли перед центральной картиной выставки. Она была большой, написанной в тёплых, золотистых тонах. На ней были они оба. Не в виде портрета, а скорее как две сплетённые фигуры, две силы — твёрдая, устойчивая земля и лёгкий, переменчивый воздух. Они были разными, но составляли одно целое. И вокруг них цвёл сад. Яркий, полный жизни. — Я назвал её «Дом», — тихо сказал Александр. Элиас взял его за руку и сжал её. Он не сказал ничего. Ему и не нужно было. Всё уже было сказано. В его взгляде. В его прикосновении. В тишине, что всегда была между ними — тёплой, живой и принадлежащей только им. Тени прошлого остались далеко позади. Впереди была только светлая, написанная яркими красками жизнь. Их жизнь.