навстречу

                    Дверь в квартиру с номером 1202 захлопнулась. — Ритсу. — Такано поцеловал его в уголок губ, не глядя стаскивая с ног обувь и с нескрываемой жаждой выжидая, пока Ритсу последует за ним. Квартиру Ритсу он знал уже как свои пять пальцев, но сейчас медлил, не желая отрываться от Ритсу ни на миллиметр, и, как итог, они едва не столкнулись в коридоре и на полпути к спальне несколько раз. — Ты выглядишь уставшим. — И с чего вдруг, интересно?       Близилось завершение цикла, где с каждым днём напряжение в плечах, в мыслях и в самом офисе росло, а звонки авторам и всем задействованным в редакции и печати лицам становились эмоциональнее и короче. По рекомендации Такано, Ритсу предстояло ещё одно собрание с отделом продаж, уже завтра, и голова его шла кругом. Такано изобразил задумчивость, а после — подтолкнул к кровати. — Я помогу тебе расслабиться.       Ритсу ощутил мягкость уложенного в спешке с утра одеяла под собой и, затаив дыхание, уставился на Такано. Правильно ли было называть его Такано, по старой привычке, хотя, по правде говоря, не такой уж и старой? Всего год с небольшим назад он узнал о смене чужой фамилии, и с каждым совместно проведённым днём он больше узнавал в сварливом начальнике того замкнутого бунтаря-одиночку из библиотеки.       Сага-семпай.       Такано-сан.       Такой же высокий, с тяжёлым взглядом и с непослушной копной тёмных некрашенных волос, напоминавшей Ритсу большого пса. Такой же невыносимый. Такой же… близкий, сколь далеко они бы ни расходились.       У него, конечно было имя. Такано Масамунэ. Теперь они могли, могли быть ближе, во всех смыслах, и Ритсу наверняка тоже мог попробовать, сократить эту дистанцию ещё сильнее?       Сделать шаг навстречу. Навстречу настоящему.       Ритсу вздрогнул от поцелуя рядом с ухом. Он успел замечтаться, думая о прошлом и настоящем одновременно.       Разграничить прошлое и настоящее было не так сложно.       Сага-семпай был сам себе на уме, не заморачивался с нежностями украдкой и редко смеялся (редко но метко, кольнуло где-то под сердцем и так же быстро пропало). Сменивший его Такано-сан не просто так слыл деспотичным начальником, одновременно внушая тревогу своим громким хриплым голосом и вызывая обожание со стороны женской части коллектива издательства Марукава. Скрепя сердце, Ритсу признавал его привлекательность (особенно когда тот молчал). Самовольный Такано-сан брал желаемое, желал Ритсу, о чём не раз говорил ему сдавленно и жарко — и брал его тоже, следуя этим желаниям, но…       Что-то смягчилось. Или в нём, или же в самом Ритсу.       Ритсу отчаянно желал сделать шаг, на который не решался вот уже несколько месяцев (если не лет). — Масамунэ-сан… — зачарованно соскользнуло с его губ. Мягко, так мягко.       Такано… Масамунэ замер над ним, пытаясь стянуть галстук. Его тёмные глаза были раскрыты непривычно широко, а грудь вздымалась под лёгкой рубашкой. — Ритсу, — прогудел он, и, забыв про галстук, торопливо примкнул к губам Ритсу в ещё одном коротком но влажном поцелуе. Его руки беспокойно сминали рубашку Ритсу, наполовину расстёгнутую ещё в коридоре, а горячее дыхание заставляло Ритсу покрыться мурашками и поверхностно, жалобно выдыхать от малейшего движения. — Ритсу, Ритсу, Ритсу…       Он зажмурился. — Ритсу, я… — Масамунэ дышал через рот, явно на эмоциях. Это Ритсу льстило: собранный, невозмутимый начальник Такано-сан, вооружённый рулончиком из черновиков в их офисе, сейчас — сейчас он дрожаще звал Ритсу по имени в тишине его спальни, отчего-то путаясь в пряжке ремня Ритсу, который он умелым движением расстёгивал за секунды.       Причина этому, конечно, была.       Причина, по которой Ритсу вот уже который день не ночевал в одиночку, но без следа прежнего укора, адресованного самому себе. Причина, по которой он уже в который раз перестилал бельё у себя в комнате, а в шкафу лежали выстиранные рубашка и футболка Така… Масамунэ. Причина, по которой Ритсу перестал убегать от Масамунэ и самого себя.       Причина из шести букв и двух слогов. Однажды первая и теперь настоящая. — Я люблю Вас, Масамунэ-сан, — едва слышно выдохнул он, и Масамунэ залился краской. Ритсу нравилось вызывать у него такую реакцию тоже. — Давай займёмся любовью? — Масамунэ боднул его в шею и на пробу лизнул полоску кожи над воротником. — Хах? — Ритсу прикусил губу. — Вот так, без предупреждения? — съязвил он. Попытался: возбуждение кружило ему голову, и тело сладко ныло в ожидании знакомой жадной ласки. — Тебя больше заводит, когда я спрашиваю, — охотно напомнил Масамунэ, толкнувшись в его пока одетые бёдра, и Ритсу едва удержался от стона; ткань его брюк красноречиво топорщилась. — А меня ещё больше заводит то, как ты зовёшь меня по имени. Жду не дождусь услышать, как ты кончишь, зовя меня, малыш, — прошептал он в ухо Ритсу, и его самого повело. — Кх-х-х, — Ритсу слабо пихнул его в плечо, без особой злобы. — Ладно, — тихо буркнул он, больше от смущения, которое не уходило даже после всех попыток секса. Не просто попыток. То был полноценный, жаркий и регулярный… — Чего ты хочешь, м? — прогудело так же ему в ухо. Сегодня Масамунэ неприлично долго сдерживался, едва он расправился с ремнём Ритсу и теперь навис над ним с улыбкой, из-за которой он казался моложе и как будто более озорным. Озорство это плескалось и в его взгляде, когда Ритсу с запозданием отметил: Масамунэ вынуждал его говорить вслух. Говорить о том, как трахнуть Ритсу, услышать это от самого Ритсу.       Заняться любовью звучало из его уст непривычно романтично. Ритсу не мог пожаловаться. Вот только щёки его обожгло ничуть не слабее.       Масамунэ мазнул носом по его щеке; Ритсу вынырнул из дымки, заполонившей его мысли, где Масамунэ претворял самые разные свои пошлые фантазии в жизнь, с ним, Ритсу. Делало ли это Ритсу извращенцем?       Вероятно. Мысль эта, к ужасу Ритсу, не казалась уже такой инородной. Небо было голубым, трава — зелёной, Ритсу был извращенцем. Уже много, много лет.       Опустевшая и душноватая школьная библиотека, прогретая, но не затонированная машина Масамунэ, дверь собственной квартиры, за которой ещё слышны были голоса, под своей вспотевшей спиной — всё это раздражающе заводило как минимум Ритсу. Наверняка Масамунэ получал особое удовольствие от риска, и подвергал Ритсу этому же. Точнее, прежний Масамунэ. Масамунэ нынешний жадно стискивал его в объятиях, целуя, кусая и вытягивая из Ритсу звуки, от которых самого Ритсу бросало в жар, на разворошённой кровати. Дома.       Масамунэ уже не раз намекал съехаться вместе, а Ритсу с некой слабостью заглядывался на его пока пустое место на левом безымянном пальце. — Просто будьте рядом, — вопреки своим внутренним метаниям прошептал Ритсу, силясь не отводить взгляд хотя бы от лица Масамунэ в каких-то сантиметрах над своим. Было сложно. — А ещё? — поторопил его Масамунэ. — Прошу, Ритсу, конкретнее. — Будьте нежнее, у меня завтра совещание и звонок Фуджиширо-сан. — И-и-и?       Ритсу не выдержал, пряча лицо в локте. — Просто сделайте то, что Вы делаете обычно! — То есть, целую тебя? — судя по голосу, Масамунэ лучился улыбкой. — Н-нет, внутри… Когда Вы… — Ритсу тяжело сглотнул, не в силах открыть глаза. — Внутри меня. Держѝте… меня… за руку, н-не отпускайте, — совсем тихо закончил он. Не уходите, забилось что-то ранимое и однажды обожжённое в его груди.       От этих слов — Ритсу хотелось бы надеяться — Масамунэ захрипел, приникая к его шее с новым запалом, кусая, облизывая и спускаясь за расстёгнутый ворот. — Конечно. Ты меня с ума так сведёшь, — добавил он сдавленно, сжав бока Ритсу. — Люблю тебя, Ритсу. — сказал уже громче. — Я Вас т-тоже.       Масамунэ вновь поцеловал его, глубоко и мокро, и голову Ритсу заполонил туман.       Его руки сами нащупали чужую шею, обвились вокруг неё, не давая Масамунэ отстраниться — заставляя, моля целовать ещё и ещё, пока у Ритсу не закружится голова.       И Масамунэ охотно следовал его безмолвной просьбе. Расстёгивал рубашку, на какие-то пару мгновений оторвался, жарко прошептав «прости», лишь чтобы избавиться от своей собственной одежды. Даже в полумраке, даже сквозь туман в собственной голове, Ритсу не мог не заметить чужой румянец, разлившийся по щекам и спустившийся на шею.       Его Масамунэ-сан выглядел таким радостным, таким ласковым, таким…       Счастливым.       По скромным наблюдениям Ритсу в отделе сёдзё-манги весь прошлый год, Масамунэ не был романтиком. Обычно — не был. В редкие моменты — скользкая лестница недалеко от библиотеки и рождественский снегопад из тех, что приходили на ум — может, он и был таковым. Обходительным. Гораздо чаще побеждало возбуждение вкупе со стрессом, и характерных для сёдзё трепетных моментов с подготовкой и нужной атмосферы и не было почти. Но сейчас Ритсу содрогался от щемящей нежности, с которой Масамунэ покрывал его кожу поцелуями, шептал о своих желаниях и признавался ему в любви снова, и снова, и снова. Его требовательные касания, следуя просьбе, мольбе Ритсу, раззадоривали тем больше, чем ниже они спускались, а его слова вполголоса напоминали Ритсу о том, каким бессовестным был Масамунэ, особенно наедине с ним. — Надо в душ, — слабо прошептал Ритсу, стоило тумбочке, где хранилась смазка, характерно скрипнуть. — Потом, — заверил его Масамунэ, отставив бутылёк с лубрикантом на тумбочку и принимаясь за брюки Ритсу. — Вы хотите…? — Ритсу не закончил фразу, осёкшись. — Хочу. — Масамунэ провёл кончиками пальцев по натянутой ткани его белья. Ритсу задрожал. — Позволишь, Ритсу? Хочу сделать тебе хорошо, — пообещал он, уже подцепив тёмную резинку. — О-ох, чёрт, да. Пожалуйста, — Ритсу покорно сдавался, вверял себя ловким рукам Масамунэ, которые знали его тело даже лучше него самого.       И, стоило сказать, Масамунэ становился всё лучше и лучше в том, чтобы довести Ритсу до пика. Сегодня он не мучил Ритсу: принялся ласкать его член языком и пальцами, смял ягодицу свободной ладонью, и тихо-тихо, но стонал вокруг его возбуждения сам, вынуждая Ритсу подрагивать в ожидании сладкой неги после разрядки. — Я… Я скоро… — М-м-м.       Этот едва похожий на скептическое «ну-ну» звук заставил Ритсу насторожиться. И именно когда Ритсу, запрокинув голову, готов был кончить — Масамунэ несильно сжал его пальцами и облизнулся. Ритсу не задержал поплывший взгляд на его припухших розовых губах. Ничуть нет. — Этого «хорошо» будет слишком мало, не думаешь? — охрипло пробормотал Масамунэ, легко подув на налитую кровью головку. Ритсу подавился стоном. — Просто возьмите меня уже, Масамунэ-сан! Ах, то есть… Кх-х-х! — Ритсу… Конечно. Конечно…       Масамунэ не заставил себя ждать. Разумеется. Ловил момент, когда у Ритсу вновь закончится терпение, закончатся колкости, закончится самообладание — чтобы сделать ровно то, о чём его просил Ритсу. Не в своей ленивой с недавних пор манере, а точно изголодавшийся волк, Масамунэ растягивал его как будто в спешке — не мог же он настолько переволноваться сам? Спустя столько встреч с целью просто переспать, снять напряжение, почувствовать чужое тепло и с горечью вспомнить былую влюблённость, Масамунэ перешёл от граничащей со стыдом (по крайней мере, для Ритсу) похоти к желанию выразить свою привязанность — любовь — более понятно, приятно для Ритсу…       …и Ритсу наконец растаял.       Скользкие пальцы Масамунэ выбивали из него стон за стоном, пока Ритсу не притянул Масамунэ к себе, смазанно целуя. Кажется, Масамунэ говорил ещё что-то, смешливо щурясь из-под длинной лохматой чёлки, но Ритсу мог только ахнуть или очарованно заикнуться, стоило Масамунэ толкнуться внутрь. Переплести их с Ритсу пальцы.       И все мысли в голове Ритсу остановились. Кроме одной.       Наконец-то.       Было жарко. Липко. Немного душно. Но прежде всего: свободно.       Кажется, губы Ритсу шептали что-то похожее на «люблю» вторя стучавшей о стену спинке кровати. Кажется, Масамунэ сцеловывал горячую влагу с его щёк, и двигался в нём чуть менее сдержанно с каждой секундой, и говорил ему щекочущие, обжигающие желания прямо в ухо. — Ты чувствуешь меня? Вот здесь? — Масамунэ мазнул большим пальцем от бедра, придерживая его, к низу его живота, вбиваясь в него снова и снова, и Ритсу вскрикнул, переполненный ощущениями, жаром и самим им. — Т-така— — Масамунэ. — Масамунэ-сан! Ах! Я—       Ритсу содрогнулся, сжался, не менее крепко сжав вспотевшую ладонь Масамунэ в своей и сжав его пульсирующий член внутри. Разрядка выбила из него все немногие слова, что он вот-вот сказал бы снова, и снова, теперь, когда ему не нужно было сдерживаться. — Я люблю Вас, — слабо проговорил он, возвращаясь, чувствуя тяжёлое дыхание в мокрую от пота и слюны шею, а также вязкую липкость, где Масамунэ ещё не вышел из него. Ритсу немного повело, как от короткого разряда, стоило тому выйти, и по бёдрам потекла смазка.       Они опять позабыли про контрацепцию — по крайней мере, Ритсу точно забыл. По тому, как тяжело дышал Масамунэ, ему это было даже в радость: клеймить Ритсу так глубоко, быть с ним так, так невозможно близко. Ритсу… отчего-то не был против. Но чуть позже ему стоило привести себя в порядок (или можно было попросить Масамунэ… плавно перейдя к ещё одной прелюдии и всему… вытекающему).       Масамунэ приподнялся, и Ритсу наконец посмотрел на него; раскрасневшийся, с влажной растрёпанной чёлкой, закрывающей один глаз, он скалился довольно и сыто, едва ли не светясь, несмотря на видимую усталость. — Ри-и-итсу, — протянул он своим бархатистым голосом. — Ты кончил, позвав меня по имени. Я так счастлив.       Если до этого Ритсу клонило в сон, то сейчас он практически моментально пришёл в себя. — Такано-сан! — Ещё минуту назад ты получил оргазм, зовя меня по имени! Ты так жесток, Ритсу. — Вы невыносим. — Но ты меня любишь, — напомнил Масамунэ. — Сам сказал. Девять раз, — довольно уточнил он.       Возразить на это Ритсу было нечего. — Люблю, — скупо ответил он, едва морщась от липкости и резко накатившей усталости. — Десять, — Масамунэ скрипуче хохотнул. — Люблю тебя, Ритсу.       После короткого звонкого поцелуя в нос Масамунэ направился в ванную, чтобы вернуться с влажным мягким полотенцем и новыми идеями на оставшуюся ночь.       Теперь, когда Ритсу шагнул ему навстречу, беспокойные мысли наконец отступили. Масамунэ же, напротив, не отступал, а только сокращал дистанцию, словами и телом, и в чуть более уверенном жесте целовал его ладонь в месте, предназначенном для металлического ободка. И Ритсу — Ритсу был не против, отвечая ему скромной улыбкой.