С безграничным терпением и участием

Когда над деревней начинает валить чёрный дым и звучат громкие, очень громкие, очень возмущенные голоса викингов, которые кричат не совсем то, что стоило бы слышать детям, Брындис только тяжело вздыхает. Она не ускоряет шаг, продолжая медленно перебираться сквозь бурелом в сторону дома, с огромной корзиной грибов, небольшим платком, под завязку набитым сладкими, пахучими мелкими ягодками малины и даже отдельным туесочком с просто огромным шматом медовых сот, которые она с боем забрала из случайно увиденного улья. Этот день был просто замечательным, несмотря на то, что она поднялась до рассвета, поэтому она в самом деле не хочет снова оказаться там, когда Вождь ещё не закончил орать на её детей, за то, что их отцом, очевидно, был проклятущий Локи, ради развлечения принявший на день образ их отца, а последствия они расхлёбывали всем Олухом вот уже почти одиннадцать лет с того момента как близнецы сделали свои первые шаги. И, даже придя домой, что бы Брындис могла сделать, кроме как укоряющее посмотреть на своих детей – тонких, как молодые ветки на деревьях и таких же бледно-зелёных от того, что, кажется, успели до её прихода наесться на спор тухлой рыбы из мусорного ведра. Только с очередным вздохом подхватить их на плечи так, чтобы, если их стошнит, то не на неё и не друг на друга – были и не такие случаи в её долгом опыте материнства – и понести в избушку Готти, которая при виде её с близнецами на плечах тоже только тяжело вздыхает и уходит. В первую очередь – за пустыми вёдрами. С трудом можно было вспомнить хоть один день, когда Забияка и Задирака – уже года три как и сама Брындис называла их этими прозвищами, которые приклеились к её детям, как мокрые листья к заднице – ничего не подожгли, не взорвали, не сломали, не порвали или в очередной раз не выпустили овец Свена. Поэтому, когда целый день в деревне стоит подозрительная тишина, Брындис с мужем начинают нервничать, что совершенно объяснимо: вероятно, их дети где-то потерялись или, возможно, даже заболели и лежат где-то, бредят без сознания – больше без сознания, чем они обычно – но их волнения, конечно, никто не разделяет. Пока в сумерках не оказывается, что вместе с ними пропал и сын Вождя, и многие выдернутые из домов для поисков мужчины с секирами так же не разделяют и беспокойство вождя по поводу пропажи "рыбьей кости". И Брындис чувствует гордость за своего мужа, за то, что он без возражений поднимает свой молот и идёт в сторону большого зала, где собирается поисковая группа – в конце концов, они прекрасно понимают, что значит быть родителем ребёнка, которого все презирают. К общему счастью, но и недовольству, потому что викинги не любят собираться по глупым, несущественным поводам, дети возвращаются сами как раз, когда толпа уже собирается расходиться по лесу вокруг деревни. Сын Стоика выглядит таким же тонким, как близнецы, но он ниже едва ли не на целую голову, и ещё более бледный, чем его видели утром. А ещё он опирается на близнецов. Буквально висит на них на самом деле, потому что его руки у них на плечах и они тащут его, громко ругаясь, пока не встречаются нос к носу с вооруженной толпой викингов. Брындис, которая до этого случайно порвала три полотенца, чтобы хоть как-то справиться со страхом, разрастающимся черным склизким комом в её груди, бросается к ним сквозь эту толпу, потому что даже её маленькие несносные сорванцы пугаются, когда их встречают нахмуренные брови Вождя. И она никогда не скажет им этого, во имя Одина и спокойствия всего архипелага, но она гордится тем, что её дети не отступили и даже не подумали отпустить меньшего мальчика, продолжая поддерживать его между собой, пока Стоик рычал на них, требуя объяснить, где они были. Иккинг съёживается между близнецами, становясь ещё меньше, что было просто невозможно, но так и было, пока Задирака не начинает говорить, перебиваемый сестрой, в их раздражающей манере: – Утром мы подумали, что бы могли сделать, и пошли... – ...На северный уступ ловить этих... – ...Маленьких, белых и злобных чаек, чтобы... – Чайки н-не водятся на северном склоне – вставляет Иккинг тихим, но упрямым голосом, и Брындис на секунду думает, что Забияка сейчас стукнет меньшего ребёнка, но её безжалостная дочь только слабо щипает его за руку, которая всё ещё лежит на её плечах, крепко прижатая рукой самой Забияки. И, конечно, она не упускает момента подшутить над ним, но это выглядит, во имя Фреи, почти нежно, по сравнению с их обычными шутками, когда они снова начинают говорить: – Наш маленький Пи́кша совершенно... – ...Ни капельки... – ...Ничегошеньки... – Не понимает в маленьких, злобных чайках, которые, конечно,... – Совершенно точно водятся именно на северном склоне. – Именно поэтому вы их там и не нашли? – скептически фыркает Иккинг, и Брындис внезапно для себя слышит в этом мальчишеском, ломком голосе нотки недовольства Стоика. Иккинг, этот тоненький, маленький Иккинг, который каждую зиму грозится лечь с серьёзной простудой и просто умереть от холода, голода или любого неосторожного удара, но не умирает – Брындис внезапно думает, что этот мальчик будет прекрасным вождём в будущем. Но пока что ей, как единственной в толпе женщине и матери, действительно стоит побеспокоиться о том, почему он висит на плечах её близнецов, из всех возможных. – Это был НЕ ТОТ СКЛОН! – Это б-был даже не северный склон. – Именно! – радостно вскидываются Забияка и Задирака... И это многое объяснило ей, но только не Стоику. – КАК ПОСТРАДАЛ ИККИНГ?! – рычит мужчина, и Брындис, если бы могла сейчас встрять, уточнила бы, не хочет ли мужчина для начала выяснить, насколько его сын действительно пострадал и не нужна ли ему помощь. Потому что лично ей кажется, что у мальчика перелом, и это явно очень больно, и им бы стоило уже обратиться к Готти: уж в этом вопросе у Брындис опыта побольше даже с тем, что сын Стоика, казалось, постоянно влипает в неприятности на горе всей деревне. – Пап, я просто ходи... – Он проходил мимо, и мы взяли его с собой, чтобы пойти в деревню... – затягивает Задирака, но, видя, как Вождь хмурится ещё сильнее, скомкано лопочет, – Мы заблудились и было уже темно, и он споткнулся о ветку... – Вы-вы заблудились, а м-мы шли правильно, – шипит Иккинг, но его игнорируют. – ...И мы не оставили его в лесу одного, мы помогли ему вернуться... – Вы тр-ри раза сворачивали не туда, куда я говорил! – обиженно бормочет мальчик, но, очевидно, он слишком устал, чтобы действительно начать активно спорить. – Стоик, – начинает сама Брындис, не позволяя Вождю начать говорить, но и не перебивая, так что никому не упрекнуть её в плохих манерах, – Ему нужно к Готти. Похоже, это перелом. И вот тогда наконец-то хотя бы Плевака оказывается достаточно благоразумен для викинга, чтобы подхватить ребёнка буквально одной рукой, и понести в сторону избушки старейшины. Всего на секунду замешкавшись, глядя на близнецов, Вождь следует за ним быстрым шагом, позволяя медвежьей шкуре на своих плечах развиваться от холодного ветра. Толпа быстро расходится, а муж Брындис раздаёт их виновато бормочущим детям несколько профилактических подзатыльников, которые, как они все знают, ни на что не повлияют, но нужно хотя бы изобразить видимость контроля. Даже, если стихийное бедствие контролю не поддаётся в принципе – они не Боги, в конце концов. И когда уже поздно вечером к ним заходит Стоик с требованием, чтобы близнецы держались от Иккинга подальше? И Брындис, и её муж – на их общее благо и на благо их детей спокойный, как горный утёс посреди шторма – только пожимают плечами, пока две белобрысые макушки опасливо выглядывают из проёма, ведущего на чердак. Их ужин проходит в нервной тишине, когда Задирака и Забияка спешат запихнуть в себя побольше картошки, опасаясь, видимо, что сейчас их начнут отчитывать за травму Иккинга, но и Брындис, и её муж не собираются этого делать. Брындис вообще считает, что мальчику, видят Боги, не помешает общения со сверстниками, даже если это её маленькие катастрофы. Поэтому ужин проходит в тишине, и ещё два дня проходят в подозрительной тишине, а затем капустное поле Гнильца оказывается залито ячьей мочой и его вой и обещания кары небесной снова стоят на всю деревню, но, независимо от этого, после того дня Брындис начинает держать рядом с очагом третью детскую плошку для похлёбки, потому что уверена – она понадобится.

***

Первый раз Иккинг появляется на их пороге почти через три месяца: за окном бушует ужасная метель, отчего складывается ощущение, что солнце опустилось в море раньше положенного, хотя был только обед, и Брындис как раз закончила готовить сытную похлёбку с мясом забитого на прошлой неделе яка, когда дверь распахнулась, едва не слетев с петель, и Забияка с Задиракой тощими снеговиками ввалились внутрь. Признаться честно, она даже не сразу поняла, что ещё один белый снеговик, которого они настойчиво тянут за собой – Иккинг, так его занесло снегом. Мальчик спотыкается и заикается, виновато начиная извиняться даже не успев пересечь порог, о который он закономерно спотыкается – у Брындис на секунду ёкает сердце. Но Задирака ловко ловит мальчишку за шкирку одной рукой, словно не в первый раз, и ставит на ноги уже внутри дома, пока Забияка захлопывает за его спиной дверь и хлопает по спине с такой силой, что хлипенький Иккинг снова чуть не летит носом в занозчатый пол. Но во всяком случае с него слетает весь налипший снег, оставаясь тающими лужами на грубо смётанных досках, и за это Иккинг тоже спешит начать извиняться, пока Брындис не подходит, чтобы ласково потрепать его тёплой рукой по мокрым волосам. – Задирака, принеси ему запасную рубашку и переоденься сам. Забияка, ты тоже! И за стол! Все трое! И Иккинг молча садиться, предварительно смущённо переодевая собственную тунику на более грубую, но добротную рубаху Задираки, которая на нём висит немного мешковато, но в целом не так плохо, как могла бы та же рубашка, например, Сморкалы. И, по завершении обеда, Брындис думает, что Иккинг определённо немного похож на близнецов тем, что вокруг него постоянно что-то происходит, вынуждая других беспокоиться о нём. Возможно, она даже может понять Вождя: мужчины не умеют справляться с беспокойством и становятся излишне агрессивными, что естественным образом отталкивает тех, кто ещё этого не понимает. Вот и сейчас: Иккинг случайно роняет свою тарелку, смущённо лезет под стол поднять её, но неудачно стукается головой о край и все их миски летят на пол, а Брындис даже не может на него злиться, потому что и он, и её беспокойные дети сидели и спорили о том, можно ли запустить каким-то изобретением Иккинга овцу Гнильца в горы, с сияющими глазами и такими широкими, щербатыми от выпавших молочных зубов улыбками, что на них невозможно злиться. Настоящий хаос. К счастью, у неё уже было двое детей, определённо, от самого Локи, и, в отличие от них, Иккинг хотя бы действительно, действительно хотел и пытался помочь, а не сделать точно наоборот и посмотреть, что из этого получится. Просто у него не всегда получалось и не всегда у взрослых находилось достаточно терпения, чтобы понять это. Во всяком случае, Иккинг достаточно бережно и слишком опытно для одиннадцатилетнего мальчика мажет пахучий компресс на обожёную похлёбкой руку Забияки, искренне извиняясь, и Задирака поддерживает его, неся какую-то чушь про мужественные шрамы, пока сам за его спиной смазывает собственную ногу чуть ниже колена. И Брындис совершенно уверена, что разделяет со своими такими искренними и добрыми детьми чувство облегчения, что самого Иккинга не зацепило, потому что он был прикрыт столом. Потом дети сидят у горячего очага, поочерёдно грея бока о плотно сложенные камни, пока сохнет их одежда и прекращается снегопад. После этого Забияка снова тащит мальчишек на улицу – делать какую-то "снежную валькирию", и Брындис не убирает далеко сменные рубашки для всех троих, как и три детские миски занимают своё законное место сбоку от горящего очага. После этого Иккинг появляется у них всё чаще: кажется, тем чаще, чем чаще убеждается, что его не собираются гнать взашей стоит ему появиться на пороге, и никто не упрекнёт его за то, что он ест чужую еду. Ему никто не говорит и слова, но иногда Иккинг всё равно приносит с собой кусок мяса или немного крупы для каши или даже несколько свежих рыбин, оставшихся от подлёдной рыбалки, и Брындис всё ждала, когда же появится на пороге недовольный Вождь. Но Стоик всё не приходил, занятый круглые дни в Медовом Зале, а Иккинг неловко карабкался по узкой скрипучей лестнице на чердак, стабильно спотыкался на последней ступеньке и стабильно же руки близнецов ловко втягивали его наверх, не позволяя пересчитать носом все ступеньки до самого пола. Они так и засыпали, вповалку друг на друге, сопя сопливыми носами друг другу в макушки, под одним одеялом, и Брындис каждый раз удивлялась, как долго они могли так просидеть. Увидеть Забияку и Задираку мирно спящими было само по себе чудом для всех, кто хоть раз видел бьющий из их маленьких тел гейзер энергии и безумных идей, посланных своим чадам самим Локи, но мирно дремлющий между ними Иккинг только гармонично дополнял картину, пусть и заставлял беспокоиться: дети засыпали всё раньше и раньше, пока Брындис не застала их спящими под дырявым с подпалинами одеялом у очага ещё до ужина. (Однажды, уже после Сноглтога, она застала умилительную картину, как Иккинг начал клевать носом, согретый теплом огня, и в конце концов уронил свою голову на плечо сидящей рядом Забияке. Она и Задирака спорили о какой-то новой своей шутке достаточно громко, чтобы их было слышно во всём доме, но стоило им заметить спящего Иккинга, как они начали говорить тише. Забияка даже подтянула повыше теплое одеяло, в коконе из которого они все расположились, снова посадив Иккинга в середину и обвив со всех сторон длинными, по-подростковому неловкими конечностями. А потом они заговорили ещё тише. И ещё тише. И в какой-то момент Брындис обратила внимание на то, что они тоже заснули, сопя Иккингу в макушку и в шею, и это было самое милое, что она могла узнать о своих детях.) И всё равно Брындис, пусть и с болью в сердце, вынуждена была будить Иккинга с первыми сумерками, чтобы отправить домой, потому что знала, что любой хороший родитель будет волноваться, если ребёнок, тем более такой хилый и болезненный как Иккинг, не вернётся домой до темноты. Поэтому она будит его в первый раз. И во второй. И в третий. В четвертый раз она даже сама провожает его домой по темной деревне, кутаясь в старую, сыплющуюся медвежью шкуру и крепко сжимая рукой горящий факел, чтобы осветить им дорогу по свежему снегу, боясь, что слишком сонный ребёнок просто упадёт в какой-нибудь сугроб и там умрёт. Дом Вождя встречает их пустотой, тишиной и потухшим очагом, который Иккинг на её глазах неловко пытается затопить дрожащими от холода руками, но вместо искры высекает только каплю крови из собственного пальца. Брындис бережно отодвигает его от очага, оставляя клевать носом, пока она самостоятельно разжигает пламя и подкладывает дрова. Зола вся холодная, что значит – огонь потух давно, и она не позволяет Иккингу заползти на выстуженый чердак: поднимается сама, осмотрев помещение, слегка заметёное снегом из огромного, незатянутого проёма в крыше, забирает тонкое одеяло и пару шкур с грубо сбитой кровати и относит их вниз, чтобы положить перед очагом. Но сначала она заворачивает уже уснувшего мальчика в свою шкуру, нагретую человеческим теплом, и убеждается, что дров в очаге хватит, чтобы огонь горел до восхода солнца. Иккинг шумно вздыхает сопливым носом, съёживаясь в горе из шкур, и затихает, и только после этого Брындис забирает свой факел и выходит обратно на мороз, стараясь как можно плотнее закрыть за собой тяжёлую деревянную дверь на железных петлях, которые слиплись на морозе. Голос Стоика звучит откуда-то со стороны Медового Зала. И возможно, только возможно, Брындис понимает, почему мальчик болеет каждую зиму. И дело вовсе не в том, что он "не настоящий викинг". В следующий раз Брындис больше не будит Иккинга. Она молча позволяет ему остаться на долгую зимнюю ночь и проснуться утром, втянутым в мешанину рук и ног, в которую её дети превращались к утру, а потом громко и долго спорили, где и чья нога или рука, а иногда даже голова. Но незадолго до этого момента Брындис всё равно заходит проверить их, и обнаруживает умиротворяющую картину, которую никак не ожидала: Забияка и Задирака ещё сонно, а от того лениво и медленно – по утрам они всегда такие, особенно , если на улице холодно и солнечно – копошатся в постели, повыше натягивая тяжёлое одеяло на худые плечи и плотно прижимаясь к Иккингу с двух сторон, чтобы согреть его. Вчера мальчик пришёл к ним с насморком и кашлем, от которого, кажется, сотрясались стены, даже если он старался держать это в себе, и этим он, конечно, очень напугал близнецов. Брындис тоже переживает за его здоровье, но не так сильно: она видит, что он – сильный ребёнок, что бы там остальные не говорили, может даже сильнее всех его погодок, как бы они ни пыжились своими навыками обращения с топором или мускулами, доставшимися от отца вместе с единственной, передающейся из поколения в поколение семейной мозговой извилиной. Иккинг достаточно сильный, не телом, но духом, и этого достаточно, чтобы его не убила какая-то простуда, если немного о нём позаботиться, и Брындис уверена, что может с этим справиться, хотя бы потому что у неё два самых заинтересованных в этом помощника, пожалуй, во всей деревне. .