С безграничным терпением и участием

Канун Сноглтога приносит морозы ещё более крепкие, чем были несколько лун до этого, и Брындис всерьез обсуждает с мужем возможность провести несколько дней в Медовом Зале, как обычно делает их племя в особенно холодные зимы, когда проще согреть для всех огромный зал, чем небольшие домики, но в итоге они решают ещё немного подождать: запирать Задираку и Забияку в огромном, но всё-таки закрытом помещении без возможности выскочить на несколько часов на улицу, с целой толпой раздражённого таким соседством народа и стадами овец и выводками кур, определённо плохая идея. Самым естественным для семьи Торстон образом Иккинг оказывается между близнецами на их импровизированной кровати рядом с очагом, которую они никогда не убирают, даже если Иккинг, как по-настоящему хороший ребёнок, всё ещё пытается. Брындис больше не позволяет им спать на чердаке, потому что там слишком холодно, и они даже закрывают досками и плотной шкурой проход туда, чтобы детей не продуло: Иккинг всё ещё пьёт лечебные травы, которые им передала Готти с самым довольным выражением лица, какое у неё вообще видели, когда Брындис аккуратно спросила про его лечение. Тем не менее Иккинг больше не кашлял и даже не хрипел на вдохе, несмотря на то, что дети ежедневно бегали валяться в снегу, закидывать друг друга снегом и лепить снежных викингов недалеко от смотровых площадок. Кажется, Иккинг назвал это "обманом зрения" и "физуальной ловушкой", но Брындис не совсем поняла что это, зато её близнецы довольно радостно отнеслись к этой идее, так что почему бы и нет. На радость всей деревне они бегали по крышам, устраивая настоящие снежные лавины, когда огромные пласты снега начинали сходить с косых черепиц, и это, пожалуй, был тот случай, когда шалости близнецов безоговорочно одобрялись всей деревней, ведь под слишком толстым слоем снега крыша могла и не выдержать, а отстроить дом до летнего сухостоя не будет ни единого шанса. И это в том случае, если Стоик не решит снова отправить свою армаду на поиски драконьего гнезда – на этом месте Брындис могла бы тяжело вздохнуть, но она не стала. Иккинг только что наконец-то доел свою законную, полную до краёв плошку наваристого супа, и она не хотела, чтобы он подумал, будто она упрекает его в этом. Нет, потому что на самом деле она гордилась тем, что этот воробушек наконец-то съедает положенную ему порцию целиком, поэтому она позволяет себе ласково потрепать его по голове. – Отличная работа, маленький викинг, – говорит ему она, потому что может и хочет, особенно когда он так мило смущается. – Спасибо, тётушка, – отзывается этот чудный, ласковый ребёнок, ластясь к её руке, а не отпрыгивая, как раньше, напуганным рысёнком, и это тоже греет её материнское сердце. Брындис была уверена, что Валка была бы рада знать, что с её маленьким сыном всё хорошо. Относительно, конечно, потому что иногда Забияка и Задирака могли нести опасность всем окружающим, даже если это не было их основной целью в конкретный момент. Прямо как, например, сейчас, когда они напрыгнули на неё со спины, обнимая за живот и притягивая заодно и Иккинга. – Обнимашки ТОРСТОНОВ! – с торжественным видом закричали они, и Брындис не смогла отказать себе в том, чтобы потрепать их по головам, не прикрытым дома шлемами. – Ну маааааааааам, – застонала Забияка, практически отбиваясь от большой, мозолистой руки, и прикрывая свою вытянутую в плечи голову ладошками, словно это могло её спрятать. – Мои волосы! Ты СНОВА растрепала мои волосы! – заламывал руки Задирака, закатывая глаза так, словно мог увидеть беспорядок на своей макушке сквозь голову. Что, как думала Брындис, вполне вероятно было возможно, если речь шла о её мальчике. Иккинг, очевидно, если и не придерживался того же мнения, то во всяком случае не видел ничего страшного в растрёпанных волосах. Возможно, конечно, это из-за того, что сын Вождя всегда ходил немного встрёпанный, и даже Брындис, вооружившись гребнем, так и не смогла добиться какого бы там ни было эффекта: кончики волос всё равно стояли дыбом, словно у их четвероюродного дедушки Бридиса, которого в детстве ударила молния. – Они и так были вороньим гнездом, – указывает Брындис, снова в шутку пытаясь положить ладони на головы своих детей, чтобы потрепать их ещё немного, – Теперь это просто стало гнездом чайки. – Чайки - зло... – тихо хихикнул за её спиной Иккинг, за что был немедленно погребён под "обнимашками Торстонов", хотя в данном случае это больше походило на большую свалку, когда Иккинг пытался отбиться от близнецов, и в итоге клубок из трёх детей катался по всему дому с тихими визгами и писками, пока не врезался в ножку стола, с которого с грохотом полетел глиняный кувшин с только что растопленным снегом. К счастью, у Брындис был широчайший опыт в ловле потенциально опасных падающих предметов, так что даже часть выплеснувшейся воды попала только на жалобно крякнувший табурет. – Ой... – глубокомысленно изрекли все трое ребят, медленно отползая под лестницу, где и обосновались в скором времени. Брындис только проверила их через полчаса, в очередной раз с приятным удивлением обнаружив, что её шалопаи сидят, словно завороженные, пока Иккинг вещает тихим голосом что-то про драконов – как бы он не цитировал выдержки из Книги Драконов по памяти – и заплетает какую-то сложную косу из волос Забияки, бережно перебирая пряди и расчёсывая их, пропуская между пальцами. Брындис хотела было предложить ему гребень, но поняла, что отвлекать его сейчас не стоит: близнецы только сонно расслабились, в очередной раз растекаясь по Иккингу, как Жуткие Жути по нагретому камню. Похоже, теперь перед Сноглтогом Брындис нужно будет найти минутку, чтобы зайти к скорняку и кузнецу: на таких сложных косах, похожих на сплетёные канаты, прекрасно будут смотреться кожаные тесёмки с маленькими железными головками булавы на концах. Их, при необходимости, будет очень удобно использовать в качестве оружия – её боевой дочери прекрасно подойдёт. Для Задираки у них уже была подготовлена тяжёлая рогатина с десятком железных шариков. Для Забияки на всякий случай у них была подготовлена такая же, но, похоже, в этот раз они могут себе позволить сделать детям разные подарки на праздник: в этот раз они врядли подерутся (конечно же, в последний перед зимовкой визит Йохана, они с мужем выторговал у старого прохиндея новый блокнот для Иккинга за пару заячьих шкур). Задирака как раз сонно пробормотал, что ему бы что-нибудь "не такое вычурное", что бы это не значило, но, к счастью, Иккинг понимал близнецов куда лучше, потому что через несколько мгновений он уже снова начал говорить тихим, умиротворённым голосом, который вскоре, вместе с треском новых подброшенных в огонь поленьев, убаюкал даже Брындис. Женщина проснулась рывком от смутного чувства, которое холодком поползло по позвоночнику. Оказалось, правда, что это сползло на пол наброшенное ей на спину одеяло. Огонь в очаге весело потрескивал, в воздухе витала уличная холодная свежесть, словно кто-то недавно открывал входную дверь, а у огня стояли два ведра с не до конца растаявшим снегом. – Тётушка... – раздалось из темного угла и Иккинг, обложенный конечностями спящих близнецов, завернутых в одеяла, неловко помахал ей рукой с зажатым в ней блокнотом, – Мы убрали суп и принесли снега. Я ещё послежу за огнём. Идите спать. И всё, что Брындис может, это устало вздохнуть о том, что этот чудесный ребёнок слишком рано стал чересчур самостоятельным для своего же блага, и, стараясь ступать как можно тише, подойти и погладить его по снова встрёпанным волосам – вероятно, Забияка снова решила, что так Иккинг выглядит более воинственно, что, конечно, было не так. Но Брындис не смела произнести вслух, что так он похож на встрепанного воробья: если это придавало ребёнку уверенности, она готова даже помочь ему наносить на волосы рыбий жир, чтобы они стояли торчком весь день, но, к счастью, до этой мысли дети ещё не дошли, и Брындис может со спокойным сердцем уснуть в своём углу. Муж уже несколько дней оставался в Медовом Зале на ночь, чтобы рано по утру ходить проверять с группой охотников охотничьи силки. Нет ничего удивительного, когда он не остаётся дома и на Сноглтог: в Медовом Зале шумят и пьют медовуху до самого утра, пока боги не сменят гнев на милость, а в их доме всего через пару часов после заката устанавливается уютная тишина. Дети лежат вповалку у самого огня, уснувшие с радостным предвкушением от ожидающих их по утру подарков. Брындис разрешила им выпить по глотку разогретого эля в честь праздника, и тепло горящего очага стремительно сморило их с непривычки, оставляя женщину в одиночку доедать залитую по такому случаю кипятком высушенную с лета малину и чернику. Кисло-сладкие, мягкие ягоды истекали в пальцах водянистым соком цвета крови, но Брындис с детства не любила сладкого – ей по душе больше была солёная рыба или редкие в их местности семечки совсем небольших тыкв, которые ещё её мама, а до этого и её мама, обжаривали с морской солью, которая потом иногда неприятно хрустела на зубах. Она уже думает, не кинуть ли размокшие ягоды в котелок с пряными травами, чтобы на утро детям был готов теплый отвар, когда во входную дверь тихо стучат несколько раз. Слышно, как при каждом стуке тоненько звенят замороженные железные гвозди, которыми сколочены доски, и она заранее знает, кому собирается открыть дверь. Даже с этим знанием, Брындис немного медлит, оглядываясь на спящих детей, прежде чем открыть тяжёлый засов, и впустить в нагретое нутро дома кузнеца. К счастью, Плевака понимает, что пришёл достаточно поздно, и при всей своей неуклюжести и неловкости, вызванной наличием двух протезов, умеет двигаться достаточно бесшумно, чтобы под ним не скрипнула даже старая табуретка, когда он тяжело опускается на неё в дальней от очага части стола. Он бросает быстрый и острый взгляд в сторону спящих детей и почти неуловимо расслабляется, замечая в куче из тел тёмную макушку Иккинга. – Знал, что найду его здесь, – хрипло шепчет кузнец, кивая в сторону детей, и откашливается, бегая взглядом по дому, от очага, до прикрытого тканью угла с постелью старших Торстонов, – Значит эта... Кхм. Спасибо, что ли? Что к себе Иккинга того. Стоик, сама понимаешь, занят, дела Вождя, ответственность... Кхм. Брындис надеется только, что у неё достаточно выразительный взгляд в этот момент, чтобы даже отсутствующему с ними в комнате Вождю стало неловко. В самом деле, мужчины почему-то искренне считают, что какая-либо другая ответственность может быть больше, чем ответственность за жизнь и здоровье собственного ребёнка – Брындис же считает, что если племя не может три-четыре часа в день прожить без личного присмотра Вождя, то это плохое племя, а про Лохматых Хулиганов она не могла сказать подобного даже в худшие их годы. К сожалению, не могла она так же сказать и о том, что Вождь, у которого нет времени и внимания для собственного сына – плохой Вождь; и отнюдь не потому, что это грозило бы ей проблемами в племени: Брындис была дочерью в семье викингов с тремя старшими братьями-викингами, она могла прямо сейчас взять топор в руки и посмотреть, хватит ли этим викингам смелости сразиться с ней. Она бы давно высказала Стоику всё, что думает о промороженном насквозь доме, отсутствии у ребёнка готовой, тёплой еды и банального родительского участия, особенно в тёмные и холодные зимние ночи. Задирака только на прошлой седьмице пожаловался, что Иккинг всё ещё проводит час иди два в день у себя дома, пытаясь протопить стылые брёвна и вычистить чердак от снега. Забияка же обмолвилась, что они даже помогли затянуть шкурой окно в крыше, чтобы по весне заново наметённый сугроб не начал таять прямо в доме, и Брындис понимала ворчливое недовольство своих детей: Стоик явно был слишком занят, чтобы позаботиться о базовых потребностях собственного дома, куда там думать о сыне. Брындис ещё не подняла скандал только по одной причине: Иккинг всё ещё крайне болезненно переносил чужое повышенное внимание к себе. Ни к чему ребёнку оказываться в центре этого конфликта. Приятно было то, что Плевака, кажется, тоже это понимал. Именно поэтому он сейчас крехтел и неловко ерзал на маленьком табурете в тихом домике на окраине деревни, а не залихватски горланил застольные песни в Медовом Зале, размахивая своей специальной рукой с грубо промасленной пивной кружкой. Брындис ещё сомневается несколько мгновений, но всё-таки разливает на две кружки остатки разогретого для детей эля, который так и не убрала от огня. Протянутая Плеваке кружка очень похожа, если не на примирение, то во всяком случае на небольшое перемирие, заключённое в общих интересах – интересах Иккинга. – Я вообще пришёл того... – тихо крякает кузнец, махом опрокинув в себя половину напитка и утирая локтем пенку, осевшую на усах, – С весны хочу Иккинга взять подмастерьем. Ну, в кузню. Надо бы мальчишку к делу приставить уже, да чтобы под присмотрим был, а у меня-то он всяко не пропадёт. Паренёк-то смышлёный.... – Это верно. Но мне-то это зачем знать? Иккинг бы и сам рассказал, – отзывается Брындис, тоже делая несколько мелких глотков: алкоголь приятно согревает желудок, но голова остаётся ясной, – Лучше сначала говорить об этом со Стоиком, и самим Иккингом. – С Иккингом я поговорю попозже, ближе к весне, сейчас у меня даже огня не развести, так всё промёрзло, а Стоик... Хотел поговорить с ним, но ты ж знаешь, он всё занят, – вздыхает Плевака, а Брындис действительно понимает. – И разочарован, разочарован и занят, – также вздыхает Брындис, и, несмотря на тепло пышущего жаром очага, её охватывает какая-то зябкость, – Тогда что ты от меня хочешь, Плевака? – Ааа, так это... Кхм, – кузнец удивительно смущённо для своей внешности и комплекции бегает маленькими, глубоко посаженными глазками, не цепляясь ни за что конкретно, и, кажется, начинает переминаться с ноги на ногу, судя по скрипу половиц, – Разрешение? Брындис тихо ахает, выпуская из рук кружку – благо, она держала её невысоко над столом, и по всему дому разносится громкий стук. Она быстро ловит раскачивающуюся посудину и оглядывается на детей, проверяя, но, кажется, их сон они не потревожили. Это и к лучшему: не надо им слышать этого разговора. – Моё? – сипло уточняет женщина, боясь поднять кружку, чтобы смочить горло. Как бы руки опять не подвели. – А чьё ж ещё мне спрашивать? – наигранно жмёт плечом Плевака, но смотрит так, что Брындис пробирает мороз по коже: взгляд у Плеваки колючий и прозрачный, как ледники далеко на севере, и Брындис знает, что это взгляд того, кто по праву занимает место в совете племени. Совету, который вполне может осудить её за то, что привечает чужого ребёнка; не принято у них сманивать из семьи детей, но как тут остаться безучастной? Как выгнать ребёнка в голод и холод якобы родного дома? – Совет решил?... – Совет... Склоняется к тому, чтобы закрыть пока глаза на происходящее. В любом другом вопросе решающее слово всё ещё за Стоиком, – мрачно кивает кузнец, но внезапно светлеет лицом и задорно подмигивает, – Но если он вдруг будет буянить по этому поводу, мы найдём, что ему противопоставить. Не переживай. И дети пусть не переживают лишний раз, не их это ума дело, тут старшим надо кумекать. – И то верно... – вздыхает Брындис, чувствуя, как схватившая за сердце тревога медленно отпускает. Иккинг может остаться у них. Иккинг должен остаться у них: она не позволит загубить судьбу её маленького рысёнка, во имя самого Иккинга и доброй памяти Валки, что помогала выхаживать её близнецов, сама будучи на сносях. – Так чего? Разрешишь? – Плевака смотрит ей в глаза несколько долгих мгновений, пока Брындис не отворачивается, бросая ласковый взгляд через плечо на детей, тихо сопящих у очага, и кивает. – Если сам захочет. А и не захочет, не беда. Здесь его всегда будут ждать, что бы не произошло. – припечатывает она, и на этом разговор заканчивается. Когда за Плевакой закрывается тяжёлая дверь, за окном медленно наливается багрянцем поздний зимний рассвет. (Чего Брындис не знает, и не может знать, так этого того, что Иккинг не спал. С того самого момента, как Плевака постучал в дверь семьи Торстонов, Иккинг не спал.) Когда, через три седьмицы Плевака приходит поговорить с Иккингом о том, чтобы тот стал подмастерье кузнеца, мальчик выражает решительное согласие. Брындис смотрит на него с тревогой, но и с гордостью, ведь как она может не гордиться своим маленьким рысёнком? Только вчера он и близнецы вернулся с охоты с её мужем, и Иккинг был так горд тем, что смог сам подстрелить целых двух упитанных зайцев – даже если ради этого они почти две седмицы морозили носы за деревней на околице, тренируясь в стрельбе из детских луков, и отморозили себе носы и пальцы. И вот теперь он даже не заикается, когда отвечает Плеваке, несмотря на то, что тот угрожающе нависает над ним с выставленным вперёд железным крюком. – Ты уверен, сынок? Спешить некуда: ты можешь подумать пару дней, посоветоваться там с... – для Брындис очевидно, что Плевака хочет намекнуть на Стоика. Для Иккинга, наверное, это тоже очевидно. – Нет. Я буду подмастерьем. – решительно встряхивает головой мальчик, и Брындис в очередной раз уверяется, что ей не кажется: в Иккинге так много Стоика, что это почти больно, и ещё больше Валки, отчего на сердце ещё больнее. Но до знаменательного дня начала обучения ещё бесконечно много темных, зимних вечеров, когда дети будут сбиваться в кучу у очага, рассказывая друг другу истории, половина из которых звучит на каком-то вымышленном языке, который Брындис не поймёт, даже если захочет. К счастью, Иккинг схватывает все идеи своих старших на лету, и Брындис иногда даже удивляется, как ему удаётся перевести некоторые из них во вполне мирное русло. Поэтому, когда они уносятся посреди дня на улицу строить снежный форт вместо того, чтобы облить соседа кипятком – потому что Задирака "выдвинул теорию", чтобы это не значило, что горячая вода быстрее замерзает – Брындис только облегчённо вздыхает. Иккинг – чудесный ребёнок, который творит чудеса вокруг себя. Иначе даже не объяснить, почему у Брындис в последние месяцы улучшились отношения с соседями. Приятно погрузиться в домашние хлопоты без риска быть застигнутый разъярённой толпой викингов по локоть в муке и тесте, например. От того звуки уличной драки и того, что её сорванцы называют "боевым кличем Торстонов", а сразу после – тонкий, девчачий визг, пугают Брындис даже сильнее, чем грозный окрик Стоика. Она бросается на улицу прямо с огромной сковородой, на которой собиралась пожарить бараньи рёбра на ужин. Она никогда не слышала, чтобы её дочь кричала так тонко, и от того особенно пугается, пока не добегает до места, откуда слышался звук... И, как это не постыдно, она определённо сразу понимает, что кричала ни в коем случае не Забияка, а Сморкала. Мальчик весь вывален в снегу и грязи, за шиворотом у него отчётливо видно огромные куски мха – где только достали, а у одного из домов сиротливо валяется булава – Брындис помнит, как мальчик хвастался подарком от отца. Очевидно, владеть он ей так и не научился. Не то, чтобы это могло помочь, когда Забияка с Задиракой на полном серьёзе шли в бой. Они тоже стоят рядом, встрёпанные и взъерошенные, без своих любимых шлемов и тихо рычат. Ёжащегося Иккинга она замечает чуть в стороне и... Решает не вмешиваться. У мальчика на скуле наливается краснотой будущий синяк, и она бы хотела прямо сейчас надрать уши и Сморкале, и его отцу за отвратительное воспитание, но, к сожалению, проблемы между детьми решаются не так. Поэтому пока что. Пока что, она может подождать. – В-вы чего?! Вступаетесь за этого! Этого задохлика?! – задыхаясь, кричит Сморкала, и у него от обиды краснеют глаза. – Он. – Не. – Задохлик.... – ОН - ПОЧЕТНЫЙ ТОРСТОН! – ОН - ПОЧЁТНЫЙ ТОРСТОН! – рявкают её дети в один голос так, что у ближайших домов дрожат редкие стёкла, и если даже мать Сморкалы, тоже подошедшая на шум, и собирается что-то сказать им, то при виде Брындис с тяжёлой сковородкой на перевес, она для своего же блага решает промолчать. И даже если ровно через полгода, когда Иккинга наконец подпускают к огню в кузнице, в первый же день звучит отчётливый взрыв? Брындис будет гордиться своими детьми – всеми тремя – бодро улепётывающими от разъярённого Плеваки, покрытого с головы до ног копотью. К чести Иккинга, он такой же грязный: на чернющем лице видно только белозубую счастливую улыбку и огромные зелёные глаза, сверкающие готовым вырваться из груди смехом, который уже подхватили близнецы. И Брындис всё ещё будет молча смотреть им вслед, думая, что из её детей выйдут прекрасные викинги. Возможно, не такие, как все вокруг привыкли, конечно, но всё-таки замечательные викинги. – "А из Иккинга," – думает она, – "Получится прекрасный вождь. Нужно только дать ему немного уверенности и времени, и что бы там не говорил Слюнявый". Ожидает ли она, что меньше чем через год Иккинг впервые убьёт дракона? Что меньше чем через год Иккинг первый из викингов оседлает дракона? Конечно, нет. Но, безусловно, даже тогда она не усомниться в нём ни на мгновение; пусть глупое материнское сердце и замрёт от страха, глядя на тонкую, как веточка руку, такую беззащитно протянутую к пасти Ужасного Чудовища.