and Heaven knows i'm miserable now

– Не пялься, – шипит Каору, хмурясь. – Мне под твоим тяжёлым взглядом будет неприятно есть. Картинно закидывает ногу на ногу, пытается играть в гляделки, но позорно быстро сдается, находя для себя в данный момент рубиновые глаза слишком невыносимыми. Коджиро дергается и, проморгавшись, распахивает глаза. Выглядит так, будто находился на грани между жизнью и смертью и видел Бога. Или, в его случае, Сатану. – Я что, по китайски говорю? – Каору поддается вперед, уже готовый вцепиться пятерней в лицо напротив. – Отличий мало, – огрызается Нанджо, обиженно скрещивая руки на груди. Сакураяшики закипает. Он в паре шагов от совершения убийства. Сдерживает понимание того, что запачканные кровью руки это не то, чего желает видеть господин Тамаширо. – Я на работе, мудак. Не смей меня позорить, – процеживает сквозь зубы. По ощущениям, желчь из Черри прямо сейчас польется со всех дыр. Мистер Тамаширо, в свою очередь, неуклюже усаживается рядом, устало улыбаясь. Знать не знает о противоборствах каллиграфиста и владельца ресторана. И как только мужчина, нацеленный на диалог, в немом унынии открывает рот, его телефон предательски жужжит. Он смущенно извиняется и спешит ответить на звонок в уединении. А Каору чувствует себя странно, будто находится под наблюдением. Решает следить за чужим взглядом; он гуляет где-то ниже, приблизительно на ногах. Резко перемещается ровно в золотые глаза. И резко настолько, что Черри давится воздухом, потому что он, оказывается, тоже пялился. Нанджо на него точно влияет. Не хорошо и не плохо. Просто точно влияет. – Ты — причина потери моего самообладания. Неси за это ответственность, – хватает за рукав рубашки, тянет к себе и когда зеленоволосый осекается, наступает ему на ногу. Коджиро не терпит. Сжимает бледное плечо и тянет многослойные одежды вниз. Они нутром чуют, что Тамаширо посмотрит в их сторону. В мгновение ока оба оказываются на разных краях стойки друг от друга. Черри косолапо поправляет спавшую с плеча юкату, а Джо спокойно полосит ногой по полу, сбавляя в ней напряжение. Пару секунд мужчина смотрит сначала на розового, потом на зеленого. И этой пары секунд, кажется, хватает что бы Тамаширо начал подозревать их, но голос в телефоне явно желает полного сосредоточения на разговоре. Когда лишнее внимание к их персонам исчезает, Каору сдувает с лица выпавшую прядь. Зыркает на друга оценивающе, злобно щурится. – Выглядишь жалко, – звучит холодно, но на деле пытается сжечь. И Джо сгорел бы. Но не сейчас. Не сейчас, потому что в груди разлилось чувство, одновременно и отравляющее, и опьяняющее, не дающее совершенно никакой определенности и бросающее из крайности в крайность. – Я то? – вышло намного жалобнее и обиженнее, чем хотелось бы. И правда, жалко. Потому что каждый раз когда компанию ему составляет Каору, Нанджо смотрит, нет, откровенно пялится, – будто бы это входит в само сабой разумеющееся и ничем не наказуемое. Хотя по шапке получает каждый раз. Без исключений. А Сакураяшики не молчит, но и не спрашивает, – страшится подковырнуть корочку раны. Знает: из нее пойдет кровь. И знает: крови этой хватит на целое море, в котором суждено будет найти смерть им двоим. С Каору Нанджо говорит глазами, а смотрит ртом. И вряд ли кто то из них отважится изменить это.