and Heaven knows i'm miserable now

Рутина после закрытия в ресторане в этот раз, как и во все разы, не наделена чем-то сверхъестественным. Коджиро ненароком вспоминает голоса и разговоры девушек, посещавших заведение. Они западают в душу больше всех других – нравится слушать нежный девичий лепет. Не нравится, когда этот лепет адресован кому то другому – не ему. Нан-джо, – скандирует Черри, как-то по девчачьи восклицая. – Слышишь меня? Каору вертит перед носом пустой бокал, явно намекая на то, что его следует наполнить. – Ты сбежал из больницы, в которой за тобой ухаживали, что бы я обслуживал тебя? – Джо смотрит с укором, сведя брови у переносицы и теребя в руках тряпку с бокалом. Взгляд врезается в бинты. В голову против воли ломится воспоминание о дне, когда Адам уничтожил последнюю надежду больше Сакураяшики, чем самого Нанджо, на их по старому доброе будущее втроем. Как тогда, когда они, будучи совсем юными, беззаботно коротали скучные студенческие дни вместе, ни о чем не думая и не жалея. Раздумия о Адаме завязывают внутри узел печали, гнева и тоски. По мозгам бьёт образ: безжизненный взгляд светящихся от желания раздавить янтарных глаз, но при этом наполненный обидой и нескончаемым ужасом. Рваная маска и распластанные вокруг него грязно-розовые волосы, словно у трупа. Он помнит как тогда обмякло тело его напарника, как безучастно болтались его руки и ноги, как он был легок и холоден. Помнит все. От мыслей отвлекает щелчок по лбу. Гадать не приходится, кто это был. На самом деле, Коджиро благодарен этому щелчку-спасителю. Кто знает, насколько долго и глубоко Джо погружался бы в эту кошмарную бездну памяти. Каору на взводе. Странно, что обошлось всего лишь безобидным щелбаном. Нанджо списал все на слабость после травмы и, порядком, нетрезвое состояние. – Больно, придурок, – прошипел, утирая место боли. И всё-таки силы на оскорбления нашлись. Для Каору они найдутся в девяноста девяти случаев из ста. – Меня не волнует, – фыркает недовольно, словно лис. – Ты наконец-то соизволил удостоить меня своим вниманием, – жалуется на поведение друга, разбавляя слова саркастическим тоном, что бы тот не радовался слишком. – А ты заскучал по нему? – в своей игривой манере мурлыкает Коджиро. Сакураяшики одаривает зеленоволосого злобным взглядом и через пару секунд он точно бы ощущался пулей в затылке, но лицо Каору резко выражает что-то неоднозначное. – Язвить пытаешься, а глаза у тебя грустные, – в голосе Черри не слышно сомнений ни на минуту. И от этого умозаключения Джо чувствует не пулю в затылке, а нож в спине. Напрягается. С другой силой сжимает в руках бокал, начинает в пятый раз надраивать сияющее стекло. Еще немного, и он станет первым человеком в мире, расплавившим стекляшку тряпкой. Старается сделать вид что не услышал, что все идет ровно так, как хотелось бы. Прочищает горло от скопившегося там волнения. Уходит, перед этим буркнув: "пойду за вином", но Каору точно все замечает. Чертов каллиграфист с айкью выше среднего. И в поисках бутылки Джо проводит намного больше времени, чем требуется. Потому что выпивка уже давно покоится в его руках, а он все сидит, всматривается в мелкий текст на кольеретке — успокаивает себя, оттягивает момент своей погибели. Неужели пытается смягчить приговор, который ему вынесен? Абсолютно нет. Он точно знает – Каору не забыл. Каору что то для себя решил. Каору понял. – Представляешь, последняя бутылка. Так долго искал, – далеко не последняя. Нагло врет, оправдывает свое непозволительно долгое отсутствие. А Каору лежит так неподвижно, что его можно счесть за мертвеца. Только иногда едва заметное вздымание груди и сопение позволяют понять, что он жив. Коджиро аккуратно и почти безмятежно приземляется на стул рядом с Черри, ставит локоть на стойку и подпирает щеку ладонью. Смотрит с такой нежностью, с которой не смотрел не на кого никогда. Осторожно тянет руку к чужому лицу, заправляет пару особо мешающихся вишневых волос за ухо и легко дует. А в мыслях снова Адам. Будь он проклят, бес. Выпала же на душу Нанджо эта неимоверно тяжелая ноша — помнить. Прямо сейчас хочется влить в себя пару бутылок крепкого и заснуть. Возможно, вечным сном. Главное не знать. Не слышать. Не помнить. – Сейчас Адам катается сам по себе, – Коджиро заботливо разливает добытое им вино по бокалам. – Он великолепный скейтер. Но не похоже, что он счастлив, – озабоченно вздыхает, чокаясь с еще нетронутым ни кем бокалом. – И вот каким он стал. Коджиро не знает наверняка, — он это говорит Сакураяшики, явно прибывающему сейчас где то за гранью астрала, или самому себе. Потому что если он попытается самостоятельно переварить эти мысли, его желудок откажет, а мозг взоврется. – Но знаешь, мы же с тобой не одиноки, Каору. – и когда Джо так смотрит на своего такого друга, его переполняет. Переполняет тем, о чем вслух не говорят. Он не говорит. Тем, что он не признает и яро подавляет. Тем, что, кажется, называется... Two lovers entwined pass me by And Heaven knows, I'm miserable now I was looking for a job and then I found a job And Heaven knows, I'm miserable now