О!ШUБКА

Девятого марта в Сеуле тепло, солнечно, ясно. Юнги, пасмурный, поникший, смотрит растерянно в окно, застегивая запонки на рукавах белоснежной рубашки. Никогда в жизни у него не было такого тоскливого Дня рождения. И вот уж точно он никогда в жизни представить не мог, что день свадьбы одного из его лучших друзей превратится в настоящее испытание, в персональный праздник лицемерия, когда за кажущимся хорошим настроением альфа будет прятать вселенскую тоску. Никогда в жизни ему так, как сегодня, не хотелось ни одного человека видеть, за исключением того единственного, кого увидеть было невозможно. А ведь еще пару недель назад Юнги был уверен, что придет на свадьбу Чонгука и Тэхена вместе с Чимином. Он мечтал в этот вечер, когда они вдвоем останутся, сделать омеге предложение. Он уверен был, что Чимин примет его. Он надеялся даже, что его парень позволит ему намного больше обычного. И уж точно тот самый настоящий поцелуй у двоих состоится. И Юнги все представлял с нежностью, которая в страсть переходила, как будет целовать и вести в поцелуе. Умело, властно, но непременно давая инициативу Чимину, и загораться, и гореть от его неумелой чистоты и робкой нежности. И пробовать омегу снова, наслаждаться мягкостью пухлых губ, сталкиваться, дразнясь, своим, с язычком пары, по деснам проходить, вылизывая их, снимая сладкую омежью влагу. Юнги головой встряхивает, гонит фантазии прочь: раньше они были желанно-сладкими, а теперь только тяжестью в душе откликаются. Все пошло не так, и сейчас к Юнги с каждым днем все активнее присматривается новая пара. И не то, чтобы она альфу уж очень устраивала, просто других альтернатив нет. И не предвидится. Одиночество кажется сейчас Юнги вполне подходящей парой. Молчаливой, не требующей слов и эмоций. Да вообще ничего не требующей. Юнги закрепляет запонки. Пиджак накидывает. Выходит из спальни, даже не взглянув на себя в зеркало. Ему вообще по барабану, как он выглядит. Даже несмотря на то, что на бракосочетании будет стоять недалеко от Чонгука. Хосок был приглашен на свадьбу с Хвараном, и церемонию поэтому намеревался смотреть, сидя в зале со своим цветочком прекрасным. Намджун же будет свидетелем, и его место рядом с женихом. Нами, кстати, вчера утром экстренно сорвался в Тэгу, на мальчишник к брату. Старший Ким через три недели тоже вступал в брак, и слышать не хотел о том, чтобы любимый младшенький проигнорил его последнюю холостяцкую вечеринку. И все бы было прекрасно, вот только мальчишник внезапно сдвинулся на неделю вперед, и для Намджуна прошел под знаком абсолютной трезвости. Он в Тэгу поехал на своем авто, и в день гуковой свадьбы с самого утра должен был за рулем сидеть. В костюме и бабочке. Чтобы, не теряя времени, сразу в Сеульский столичный Дворец бракосочетаний отправиться. Свидетелю Ким Тэхена в день торжества тоже до Сеула предстояло добираться не один час. У Тэ с друзьями как-то не сложилось: омега, едва в столицу приехал, встретил Чонгука, съехался с ним довольно быстро и почти все свободное время пара проводила вместе, а иногда с друзьями альфы. Тэ поэтому попросил своего единственного любимого кузена, жившего в Кёнсу, быть его свидетелем. Юнги, узнав о том, что со стороны Тэхена в церемонии бракосочетания только брат будет участвовать, просил Чонгука дать ему возможность из зала наблюдать за росписью, но тот обиделся очень, забубнел, что хен первым познакомился с Гуком, и поддержал его первым, когда в универе проблемы были, и от компании пьяных альф отбил когда-то в одиночку. И вот в такой важный момент его рядом не будет. Юнги вздохнул и не стал спорить. Пару часов – он забьется на банкете подальше ото всех в какой-нибудь закуток, посидит немного и домой поедет. Он и пить, само собой, не собирается, поэтому на своем автомобиле отправляется во Дворец бракосочетаний. Паркуется, в комнату жениха направляется и тут же Гук прижимает его крепко к себе, тараторит поначалу не без трагедийных нот в голосе: – Хен, во-первых, с Днем рождения. Подарок будет непременно, но немного позже. Тэ все приготовил самолично, даже меня отстранил от покупки. Во-вторых, у Джуна машина сломалась в двадцати километрах от Тэгу. – Только этого не хватало, – Юнги звучит и смотрит обалдело-расстроенно, и даже поблагодарить за поздравление забывает мелкого. – Ну, не все так плохо, – торопится успокоить Чонгук. – Какой-то омега добросердечный подхватил Намджуна на трассе, так что он уже недалеко от Сеула, но к началу церемонии совершенно точно не успевает. Понимаешь, о чем я? – Гук, – Юнги хмурится. – Совсем никаких альтернатив? – Я обижусь сейчас, – ворчит младший. – И настроение в такой важный день у меня опустится ниже плинтуса. И не только настроение! – Хен, сам понимаешь, без вариантов, – разводит руки Хосок, который чуть раньше Юнги появился в комнате жениха. – Придется выручить мелкого. Все, Гука, я пошел, удачи, – обнимает крепко, переводит взгляд на старшего альфу, улыбается широко, счастливо и, кажется, немного лукаво. – Выше нос, дружище. Жизнь вообще полна сюрпризов. И не только грустных. Мин смотрит недоуменно, Хосок же скорым шагом выходит из комнаты. А через четверть часа Чонгук и Юнги, которому заботливый младший, несмотря на недовольное хеново бурчание, успевает еще причесать и немного уложить волосы, и на губы нанести бесцветный блеск, тоже направляются в зал торжественных церемоний. *** – Тэхен, ну как же так? Какой из меня свидетель? – Прекрасный. А что еще делать, сам посуди? Сокджина задержали после ночной смены в больнице, он выехал на сорок минут позже и уже на подъезде к Сеулу, но мы и так церемонию на десять минут задерживаем. Слава Небу, хоть ты приехал вовремя. Так что выручай. Тэхен, облаченный в белоснежный элегантный костюм, обнимает старшего омегу, одетого в свободные белые брюки и нежно-зеленую, расстегнутую на две верхние пуговки рубашку с высоким воротником-стойкой, с широкими манжетами, которые обхватывают плотно узкие запястья, подчеркивая их хрупкую красоту. – Ты прекрасно выглядишь, не робей. И, – смеется, – тренируйся. Омега улыбается грустно. – Тэхен, какое там тренируйся, когда я не знаю даже, что будет через пару минут. – А что тут знать? Я, Чонгук, ты, Юнги – мы все будем очень счастливы. Если только господин Мин, – хохочет, – не загнется от удивления, а потом и ревности. У Гука ведь Намджун свидетель. Мой альфа очень хотел, чтобы это был Юнги, но тот отказался категорически, так что теперь пускай кусает себе локти. А Намджун, он очень хороший. Да ведь ты же знаешь его немного. Омеги замолкают, вздыхают тяжело, но Тэхен тут же руками машет. – Прочь, прочь грустные мысли, у меня свадьба сегодня! – заходится в низком счастливом урчании, берет со столика букет – микс пушистых нежно-розовых пионов и крохотных белых роз. И такой же в точности, только очень маленький, передавая свидетелю. – Время быть счастливыми, Чимина, на выход, – сияет, распахивая дверь комнаты жениха, направляясь в церемониальный зал. *** Юнги, опустив голову, стоит рядом с Чонгуком в паре метров от стойки регистрации, стараясь не думать о том, что сам мечтал вот так же и очень скоро находиться здесь в качестве жениха. И говорит себе безмолвно, что ему ни пышное убранство зала, ни роскошная свадебная церемония, ни торжественные речи, ни подарки не нужны бы были. Только чтобы любимый омега, а потом и любимый муж находился рядом. – Хен, а хен... – Чонгук касается предплечья друга, пыхтит, как паровоз, и не говорит ничего больше. А Юнги, даже несмотря на свой непраздничный настрой, не может не улыбаться, глядя на мелкого, большие глаза которого распахнуты теперь до невероятных размеров. Чонгук оборачивается непрестанно, смотрит на открытую дверь в конце нарядно украшенного, заполненного гостями зала. После взглядом ищет Хварана и Хосока. Омега улыбается ему, а Хоби ладонь сжимает в ладони крепко, поднимает над головой, салютует. Гук свои потирает, похрустывает костяшками пальцев. Бросает на Юнги взгляд, в котором волнение через край хлещет, поуркивает тревожно. Мин смеется негромко, хлопает по плечу друга: – Гука, если ты уже сейчас так волнуешься, может, ну его нафиг, отменим все, пока не поздно. Младший замирает, глаза в очередной раз распахивает, руками взмахивает: – Хен! С ума сошел! Телефон в кармане белоснежных брюк вибрирует: – Джуни! Ты где? На парковке уже, ну, слава Небу! Бегом в зал! А что довольный такой? Опаздываешь на свадьбу друга, а в голосе счастья – море. Ты что? Вы? Что значит вы вместе? Не понял! Ведущий церемонии в этот момент бросает строгий взгляд на Чонгука, хорошо поставленным голосом объявляет: – Уважаемый гости, прошу приветствовать жениха. Господин Ким Тэхен. С отцом и свидетелем. Чонгук поворачивается в сторону двери, сияет ярче июльского солнца и, кажется, вот-вот готов сорваться с места и лететь к любимому омеге, не дожидаясь, пока тот сам подойдет к стойке. Юнги цыкает тихонько на без пяти минут мужа и поворачивается. И тут же ноги подгибаются у альфы, и открываются широко глаза. И пальцы он подносит ко рту, и выдох резкий ударяется теплом о суховатую кожу ладоней. А потом руки падают безвольно, и «соль» дурацкая помимо воли щиплет глаза. И Юнги, как Чонгук мгновения назад, хочет бежать, лететь, нестись. Но не может. Альфа застыл сейчас, окаменел будто, и только сердце бежит, летит, несется в груди. И никаких вопросов, никаких мыслей, почти никаких слов в эти секунды. И все, что может, глядя на одного-единственного – потому что нет вокруг никого больше – шептать едва слышно: – Прости, прости, прости, люблю, люблю, люблю. Чимин. Его? Не его? Чимин. Стройный, грациозный, прекрасный, как наступившая в Сеуле весна. В светлых брюках, в рубашке цвета первой нежной листвы, с маленьким букетом в руках движется медленно между рядов, перед собой глядя. А за ним Тэхен в белоснежном наряде под руку с отцом. Но Юнги по-прежнему не видит никого, не слышит тихого счастливого урчания Чонгука, не замечает мягких улыбок Хосока и Хварана. И Намджуна, что стоит, безмерно удивленный, в дверях церемониального зала рядом с высоким, очень красивым омегой. Весь мир Юнги сузился до одного человека, вся жизнь, вся любовь, все дыхание – до одного. Он не спрашивает себя по-прежнему, почему, как оказался здесь Чимин. Он говорит себе с надеждой, надежда шепчет ему: «Чимин здесь, чтобы дать шанс Юнги. Себе. Обоим». *** Чимин заходит в зал, небыстро по проходу движется, сжимая букет в подрагивающих пальцах. Перед собой смотрит, хотя хочется левее. Туда, где знает, стоит альфа, которого он так и не смог выкинуть из души и сердца. О котором не переставал думать все эти, казавшиеся вечностью, дни. Которого ненавидел сильно, но любил еще сильнее. Которого за все слова несправедливые, за все оскорбления, хотелось кулачками в грудь бить, но несравнимо больше – к этой груди прижаться, ощутить тепло и надежность тела, и аромат теплый вдыхать, и ощущать на спине руки сильные и поглаживания нежные. «Я все был готов доверить тебе, себя даже, а вот проблему не смог, не захотел, сам должен был. И, не доверяя, ошибся. Прости, прости, прости, люблю, люблю, люблю». Омега идет, держа спину прямо, вперед теперь глядя, не видя, но ощущая взгляд. И ему тепло и горько, и сладко становится от этого взгляда. И слезы бегут по исхудавшим щекам – теплые, горько-сладкие. И Чимин не может не смотреть больше. Чуть левее голову – глазами в глаза сразу, по лицу любимому, по щекам, по которым тоже капли текут. Перед стойкой Чимин направо сворачивает. А Чонгук, что глаз до этого момента не сводил с одного Тэхена, замирает в изумлении, шепчет: «Чимин», – и растерянный взгляд переводит на улыбающегося жениха, которого отец целует. – Объясню, когда распишемся, – Тэхен становится рядом с любимым альфой, говорит негромко, и Гук кивает. Женихи перед стойкой регистрации теперь замирают, распорядитель просит свидетелей стать позади. Двое выполняют просьбу, становятся чуть поодаль друг от друга, не смея теперь взглянуть один на другого, не смея приблизиться. Юнги не выдерживает первым. Хоть и страшно ему, что Чимин оттолкнет сейчас, но маленький шажок делает к любимому и спустя секунды пальцами прикасается к омежьим, а потом сжимает их осторожно. И Чимин чувствует, как напрягается рука альфы, как замирает, не зная чего ожидать, он сам. Мгновения – омега отвечает, свои пальцы переплетая с теплыми крепкими альфьими. И оба по-прежнему не находят сил смотреть в глаза другу другу. Но, может, и не надо сейчас: рука в руке – это ведь о надежде, о прощении, о том, что «вместе» Юнги и Чимина есть. И будет, несмотря ни на что. Они размыкают пальцы, чтобы поставить свои подписи в графах, и снова сплетают нежно. И никого, кажется, нет вокруг. И взгляды, наконец, встречаются вновь – растерянные, неуверенные, робкие. И снова теряются. В шуме, смехе, улыбках, поздравлениях новоиспеченным супругам Чон. Юнги обнимает счастливого мелкого, а Тэхен Чимина заключает в объятья, но гостей много, поздравлений много. И молодожены спешат к другим приглашенным. А альфа и омега в сторону отходят. – Ты очень красивый, – Юнги шепчет, руки омеги в своих сжимая теперь крепко, словно боится, что не удержит, упустит, и слезы текут из глаз. – Я почти перестал надеяться, хотя не знал, как буду жить без тебя. А Чимин не плачет, пальчики подносит к щекам Юнги, колеблется секунды и подушечками снимает влагу с ресниц и щек, улыбается: – Я тоже не знал, Юнги. Не знал, несмотря ни на что, – вздыхает, смеется тихонько. – Сейчас, наверное, тебе здорово пригодился бы огромный платок Намджуна. – Как знал, – Нами рядом и протягивает другу гигантских размеров плат, пока Хосок, Хваран, супруги Чон и незнакомый омега смотрят на двоих, улыбаясь. – Юнги-щи, – у Тэхена черти в глазах скачут, – не представите ли нам своего спутника? Официально, так сказать, чтобы все знали, наконец. Альфа смотрит на Чимина с обожанием, после на друзей переводит взгляд: – Это Пак Чимин, мой… – замолкает, вновь на омегу глядит неуверенно, замечая с радостью едва заметный кивок. – Мой омега. Мой парень. Незнакомый спутник Намджуна смотрит на двоих со спокойным интересом. Тэхен, Чонгук, Хосок, Хваран и Нами – с радостью. – Ким Тэхен… – Юнги привлекает к себе Чимина осторожно. – Я попросил бы! Чон Тэхен! – Чонгук брови супит недовольно. – Прости, Гуки, не привык еще, – смеется Юнги, взгляд переводя на новоиспеченного омегу Чона. – Тэхен-щи, я, кажется, вас должен благодарить за свое внезапное счастье, за самый лучший и незабываемый подарок ко Дню рождения. И все вопросы адресовать вам. – Юнги, – Тэхен сияет, – лучше пусть Чимин расскажет. Переводит взгляд на Хосока, – но вообще у нас работала организованная непреступная группировка. – Чонгук, Тэхен, вы очень нам нужны, – отец Гука зовет молодых мужей. – Прежде чем мы уйдем принимать очередные поздравления, хочу познакомить вас со своим братом, который должен был стать моим свидетелем, но опоздал на церемонию, – торопливо говорит Тэ. – Как опоздал и мой свидетель, – замечает Чонгук, бросая взгляд на Намджуна. Тэхен подходит к стоящему рядом с Намджуном и чуть позади всей компании красивому омеге. – Это Ким Сокджин, мой любимый кузен. Джин, – а это наши с мужем самые близкие друзья. Ты ведь через месяц в Сеул переезжаешь, так что вливайся в компанию. Омега кивает, улыбается, а Хосок интересуется тут же: – Сокджин-щи, если не ошибаюсь, вы уже успели познакомиться с нашим Намджуном. – Не ошибаетесь, господин полицейский, – Нами фыркает, брови вверху уводит. – Сокджин единственный, кто притормозил на трассе, заприметив альфу во фраке и бабочке, копошащегося под капотом машины. Все остальные меня игнорили, а то и пальцем у виска крутили. – Ну я ведь и сам был одет в точности так же, – засмеялся Сокджин. – Интересно было узнать, почему альфа в таком, не подходящем для ремонта костюме, копается все же во внутренностях автомобиля. И вот оказалось – чудесное какое совпадение! – едет в Сеул, на свадьбу близкого друга. – Сокджин сказал, что направляется туда же, но на свадьбу к брату. А ближе к столице мы выяснили, что приглашены на одно и то же мероприятие, – Намджун произнес с нескрываемой радостью и глазами засиял. – Дети! Хватит болтать, давайте-ка по машинам! Супруги Чон для начала на фотосессию, а через час всех ждем в ресторане Lotte Hotel Seoul, – Чон-ним подходит к компании молодежи, и Чонгук с Тэхеном улепетывают, наконец, под укоряющим взглядом альфы. – Мы можем на моем Hyundai в ресторан поехать, в нем всем хватит места, – приглашает Юнги. Но парни отказываются. Хосок едет на банкет на машине Хварана, а Намджун, глазами сияя, сообщает, что на этот день очаровательный Ким Сокджин вызвался быть его персональным водителем. После чего просит минуточку внимания Чимина и отводит его в сторону: – Маленький омега, – говорит тепло, немного грустно. – Я счастлив вас видеть и очень рад за Юнги. За вас обоих. – Чимин, – Хосок подходит. – Спасибо. Просто спасибо. Просто мы очень любим Юнги. Старший альфа в этот момент направляется к троице решительно. – А Юнги очень не любит, когда кто-то уделяет внимание его омеге, но пусть он хоть прибьет меня сейчас, – Намджун прижимает к себе крепко Чимина, а потом и Хосок обнимает омегу, и тот урчит тихонечко, благодарит смущенно. Юнги подходит. – Парни, ваши пары заскучали. – Еще увидимся, – смеется Хосок, альфы направляются к своим омегам, выходят из опустевшего зала. Юнги подходит к Чимину, молча смотрит в глаза. А потом шаг резкий и просто прижать к себе крепче, ощутить правду любимого тела, неяркого аромата, почувствовать прикосновение маленьких ладоней к груди. Они стоят некоторое время молча, все еще стараясь поверить в этот момент. Понимая, что им предстоит обсудить многое, о многом поговорить, чтобы все обиды оставить в прошлом, не повторять старых ошибок, стараться избегать новых. И учиться исправлять их так, чтобы никому из двоих никогда больше не было больно. Юнги отстраняется: – Чимин, ты тоже предпочтешь свою машинку? – Я дома еще не был, хен. Мне бы запарковать ее, а дальше на твоей. Вот только, – замолкает, смотрит на Юнги, а потом негромко, – на свадьбе лучшего друга ты захочешь ведь расслабиться, – и, видя, что альфа возразить собирается, хмурится, но говорит серьезно. – Хен, ты можешь, конечно. Ты имеешь право. – Чимин, может быть, когда-нибудь. Но только не сейчас, не сегодня. А ты расскажешь мне, как оказался здесь. – Не сейчас, хен, но непременно расскажу. – Тогда по машинам и к твоему дому. Юнги обнимает мягко, двое выходят из пустого зала. *** Свадебный букет Тэхена прилетает Ким Сокджину, и Юнги не может не признать, что его огорчает это. Он ворчит негромко, что с таким ростом, как у Джина, любой бы словил букет легче легкого и выглядит чуть расстроенно, когда Чимин возвращается к нему. – Хен, ты что недовольный такой? Из-за букета? Так у меня свой был на церемонии. – Ну, это все же немного другое. А я, знаешь, так надеялся. Повторял без конца: лети к Чимину. – Хен, от традиций, возможно, зависит что-то. Но разве не мы сами, наши поступки, слова во многом определяют и нашу жизнь, и то, что происходит в ней, – Чимин говорит мягко, вздыхает тяжело и замолкает. И Юнги кивает, соглашаясь, и привлекает к себе омегу. Двое вообще много молчат сегодня. И когда гуляют по небольшому парку, примыкающему к Lotte Hotel, и когда за столом сидят, и когда танцуют. Чимин соглашается только на один танец. Во время всех остальных сидит за столом или в холл выходит. И Юнги не настаивает. И не спрашивает, почему так. Да и какие тут вообще могут быть вопросы. А едва Чонгук и Тэхен, попрощавшись с друзьями, отправляются в аэропорт, чтобы лететь на Бали, Юнги и Чимин уезжают тоже. *** Все, как всегда. И все как будто заново – эти тяжелые недели не отпустят еще долго. Юнги прогревает салон – мартовские вечера пока прохладные, устраивает Чимина на пассажирском сиденье, ведет осторожно, плавно, небыстро. Вспоминает их первую с омегой поездку и букет фиолетовых астр, которые Чимин забрал из салона, позабыв в нем почтальонку и смущенно пробормотав Юнги, что взял более ценную на тот момент вещь – подарок альфы. И раннее утро следующего дня, когда Мин с половины седьмого утра ждал у дома Чимина, чтобы отвезти его в аптеку. И как омега заснул однажды крепко в машине, а Юнги пересел к нему, и Чимин два часа дремал у хена на плече, тихонько посапывая. И Юнги растекался зефирной лужей, слушая это теплое сопение, поглаживая мягкие пальчики, целуя осторожно покалеченный. «Ты на пилоне сломал его?» – собственный вопрос в голове звучит сейчас снова, заставляя альфу в который раз испытывать острое чувство стыда, срывая громкий, донельзя болезненный стон с губ. – Хен, что? – чуть охрипший от сна голос Чимина звучит встревоженно. Юнги не доезжает до парковки немного. Вдоль дороги останавливается. Садится с Чимином рядом. – Прости меня, прости. Я с ума схожу, когда вспоминаю тот вечер. А ведь я, – лицо прячет в ладонях, – вспоминаю его постоянно. – Я понимаю, и мне тоже все еще непросто очень, – вздыхает. – Но я, правда, простил. Иначе не вернулся бы в Сеул. Я знаю все, что было до того момента, когда ты приехал ко мне в Тэджон. И что было, когда в Сеул вернулся. Знаю, как тяжело ты переживал, знаю, что, – тихонечко невесело смеется, – расслаблялся четыре дня. Но ты ведь искал меня! Искал! – Хосок, Чимина. Если бы не он… – Если бы ты не хотел этого, не просил найти меня… А в больнице я видел тебя убитого и слышал твой голос. Этот шепот, отчаянья полный, громче моих криков был. А Шуга. Я не говорил папе, себе не признался, насколько тронул меня этот подарок. Это как если бы ты попытался изменить мое прошлое. Залечить эти раны. Бесполезно, кажется, но само желание было так ценно для меня. – Я понимал, что невозможно залечить, что ничего невозможно исправить. Просто хотел разделить эту боль, сделать ее немного меньше. То, о чем молчал ты, рассказал твой папа. И все твои страхи, та твоя просьба, когда мы встречаться начали, твоя абсолютная неприязнь к спиртному – все стало понятно. А еще казалось, что после разговора с Дэгоном я не вытяну, меня задушит чувство вины. Но перед смертью, – теперь уже альфа усмехнулся тоскливо, – я должен был сделать главное – попросить прощения у тебя. – Перед смертью, – Чимин уркнул тонко-болезненно, носом зашмыгал, прижался тесно к теплому альфьему боку. – Я выплескивал тогда в больнице всю свою боль. За тот вечер, за молчание. Юнги, я ведь ждал. Несмотря ни на что надеялся… – Я знаю, мой хороший, твой папа рассказал мне многое. Когда я пришел в себя, когда поговорил с Ли, я звонил тебе непрестанно, но было уже поздно. А потом Хосок разыскал адрес господина Дэгона. – И поделился им с Тэхеном. И он, представляешь, приехал просить прощения, рассказал мне все, хотя папа считал, что именно от тебя я должен услышать историю о шубе. Тэхен был уверен, что, промолчи он в разговоре с Ынхо хотя бы о нашем с тобой предполагаемом браке, омега не поступил бы так. Возможно, Тэ и прав, но как он мог предположить, что счастливый Ян, который летит в Париж с любимым альфой и ждет предложения, решится на такое. – Чонгук тоже просил у меня прощения. – А Тэхен плакал и говорил, что два хороших человека расстались по его вине, что Юнги загибается от тоски, а собственную вину топит в вине. И Тэ с Гуком будут повинны еще и в том, что лучший друг Чонгука сопьется. – Чимина-а-а, – Юнги рассмеялся, но тут же и погрустнел. – Ну, тут уж Тэ явно загнул. После разговора с Дэгон-нимом, после его рассказа о вашей жизни, я в ту сторону вообще смотреть не мог. И не смогу, наверное, никогда. Знаешь, после того, как я вернулся из Тэджона, Джун приходил ко мне едва ли не каждый вечер. Парни боялись, что я опять начну… – В этом и моя вина есть, Юнги. Если бы я рассказал тебе о том, что случилось со мной в «Burn». И все-таки я даже сейчас считаю, что поступил правильно. Ну не имел я права грузить тебя. – Мой маленький мужественный мальчик, – альфа прижал крепко. – Ты через такой ад прошел ребенком и подростком. И вот снова. Но ты прямо сейчас, немедленно дашь мне слово, что обо всем, абсолютно обо всем будешь рассказывать мне! Чимин вздохнул: – Обещаю. – И позволишь заботиться о тебе. На две трети, на три четверти, на полную! Носом шмыгает, подбородок задирает вверх и гордо-гордо: – Я подумаю, хен. Юнги смеется, пересаживается на водительское сиденье, через несколько минут паркуется у дома омеги. Забирает из багажника его машины чемодан, а Чимин из салона – большого белого кота. – Ты с собой привез его? – Он все время со мной был. Попробовал как-то из вредности папе отдать, но и забрал почти сразу. Он… Это, как если бы ты был рядом. Двое заходят в дом, поднимаются на нужный этаж, идут к двери квартиры, в метре от которой омега застывает. Юнги следит за его взглядом, вздыхает: между дверной ручкой и металлическим полотном зажат, в целлофан упакованный, огромный, сильно увядший букет астр. – Чимина, я принес его в тот вечер, когда мы сходили в клуб и выяснили все. А твой сосед сказал, что ты уехал. И я оставил цветы здесь. И пусть такие, они дождались тебя. А Чимин прижимается после этих слов к Юнги, плачет, плачет, плачет. Альфа обнимает нежно, гладит по спине, по плечам подрагивающим: – И я дождался, любимый мой. Самый любимый. – Самый любимый, – хриплым, дрожащим эхом в ответ несется. *** Спустя несколько дней субботним вечером Юнги везет Чимина к себе домой. Полчаса назад парни вышли из боулинг-клуба, в фуд-зоне которого остались Хосок с Хвараном и Намджун с Сокджином. Чимин тоже не прочь был перекусить, но Юнги сказал, что приглашает его на ужин к себе. Зря что ли он полдня на кухне загибался. И вот Чимин стоит сейчас перед закрытыми дверями хеновой гостиной, ощущая с удивлением аромат… хвои? – Закрой глаза, – шепчет на ушко альфа, и омега, заинтригованный очень, выполняет мгновенно просьбу. Слышит, как открывается дверь и усиливается чудесный хвойный аромат. А Юнги, обняв за плечи, помогает сделать несколько шагов. – Чимина, – омега глаза открывает, охает – восторга и удивления пополам. У одной из стен просторной слабоосвещенной гостиной в кадке стоит небольшая елочка, украшенная гирляндой, по которой бежит-переливается множество разноцветных огоньков. – Хен, как это, почему? – Чимина, так мы и День влюбленных отмечали пятнадцатого февраля. – А Новый год второго января. – Все, не как у нормальных людей, – смеется Юнги, обнимая омегу. – Точно. Потому что Новый год, как я понимаю, ты собираешься повторно отмечать еще и в марте. – Кажется так, Чимин. Подходит к маленькому столику, берет с него что-то, возвращается к омеге. – Помнишь тот вечер во «Flavors» второго января? Елочку, а на ней… Чимин молчит несколько секунд, потом вздрагивает: – Паровозик. – Помнишь, я говорил тебе, что это мое любимое украшение? И такое же у тебя в семье было, и тоже твое любимое. И оно было для тебя символом семейного счастья. И я сказал, как было бы замечательно повесить оба паровозика на одну елочку. У тебя или у меня. А может быть, у нас. – Вот только мое счастье в новогоднюю ночь разбил отец. И все надежды разбил, – Чимин говорит спокойно, но Юнги представляет, что подлинно стоит за этим спокойствием.   – И все-таки ты сказал в ресторане, что может быть когда-нибудь повесишь на елочку хотя бы мой. На нашу елочку, если у нас будет своя история. У моего паровозика счастливая судьба. И если ты считаешь, что своя история у нас все-таки может быть, – Юнги протянул омеге открытую ладонь, на которой блестела неярко старая новогодняя игрушка, – повесь его на елку прямо сейчас. И пусть теперь он нам обоим принесет счастье. Чимин взял осторожно маленький синий паровозик, подошел к деревцу и закрепил на толстой пушистой лапке. Вернулся к Юнги. – Выйдешь за меня, омега Пак Чимин? – в руках альфы теперь знакомый старинный футляр, во взгляде – надежда. – Выйду, хен, – закусывает губы, глаза блестят. – Ты правильно догадался несколько месяцев назад – это колечко переходило много веков по наследству от родителя к сыну-омеге в роду моего папы. Считалось, что оно приносит обоим супругам счастье, хотя носить его было не обязательно. Так сложилось, что у моего папы не было детей-омег, и он просил меня подарить украшение тому, кого я полюблю, с кем захочу связать свою судьбу. В прошлый раз, помнишь, ты надел его сам? – И что-то пошло не так, – с грустной улыбкой промолвил Чимин. – Это, конечно, всего лишь простое совпадение, традиция, в которую тоже можно не верить. И все-таки, – Юнги осторожно взял правую руку омеги, вернул на указательный палец белое золото и старинный серый бриллиант. Двое друг против друга молча стоят сейчас в полутемной гостиной. И в полумраке глаза обоих блестят влажно, и теплый терпковатый имбирь смешивается со свежим сочным яблоком. Юнги делает шаг навстречу, смотрит в глаза омеге, а тот закрывает их и тянется робко к альфе, приоткрывая лепестки пухлые, розовые, чуть влажные. И Юнги накрывает губы своими сразу, мягко, нежно пощипывая, покусывая. Но и отстраняется почти сразу. И каждый лепесток захватывает теперь, и пробует осторожно, неторопливо, как самое изысканное дорогое блюдо. И чувствует крохотное робкое движение пухлых губ, и останавливается, и дает пробовать себя, покусывать, пощипывать, язычком мазать. И загорается, и горит от этой чистой, неопытной ласки, от робкой нежности. И отвечает теперь жестче, напористее, и языком в рот, вылизывая небо, сталкиваясь с языком пары, снимая, пробуя омежью сладкую влагу, свою передавая. Глубже, слаще. Ощущая, как язык пары теперь в его рту оказывается, и тоже лижет, мажет, под верхней губой проходится, и язычком – к языку. И покусывает поочередно губы альфы, и каждую своими обхватывает, и накрывает тоже. И отстраняется, и смотрит чуть смущенно, и вздыхает: – Чимин, ты восхитителен. И наш… Наш с тобой первый поцелуй. – Неумелый, я не умею… Юнги привлекает, трется лбом о лоб, вздыхает: – Долгожданный, волшебный, невероятный. Мог ли я подумать… Омега на цыпочки становится, накрывает полуоткрытые губы своими смелее, напористее. Отстраняется. – Я не хочу, хен, менять эти мгновения ни на что. Ни на то, что было, ни на то, что могло бы быть. Я прямо сейчас хочу наслаждаться тем, что есть. Я не хочу терять ни минуты. Я прямо сейчас… хочу тебя… Два аромата в один сплетаются, искрят, накаляют воздух, два потемневших взгляда пересекаются, и в каждом загорается и гаснет тут же алое. Два тела так близко сейчас, и не альфа опытный, но невинный омега толкается полувозбужденным пахом в пах, где едва просыпается страсть. И язычком бежит снова по губам-лепесткам розовым. Идеальному, совершенному творению Вселенной. И Чимин для Юнги – идеальный, волшебный дар. – Мое нежное маленькое яблочко, самое совершенное, самое любимое, – голос дрожит, ласкает нежной хрипотцой бархатной. И руки, что подхватывают, прижимают к телу нежно. И взгляд полон нежности, и восторга, и трепета. – Доверься мне, я не сделаю больно. Я постараюсь никогда больше не причинять тебе боли. Небольшие ладони гладят шею и грудь альфы, и носом омега – к шее, к железе, аромат теплый, яркий вдыхая. Отвечая своим, урча призывно, слыша в ответ низкое призывное мурлыканье. – Я знаю, Юнги. Я верю. Ночь полна доверия, чуткости и нежности. Робких прикосновений и умелых чувственных ласк, мягкой силы ведущего над чистым ведомым, таинственной власти неискушенного над опытным. Ночь полна любви. Мягкой страсти. Нежности. Ночь – нежна. Их. Первая. Ночь. *** Скромная свадьба Мин Юнги и Пак Чимина состоялась три месяца спустя, в первый день лета. Папа омеги, отец альфы, друзья женихов собрались в живописном местечке у Хангана, в пригороде Сеула. Высокие белые помостки, забранные кованными перилами, уходили на десять метров от берега и вели к очень просторной, в форме круга, площадке, на которой была установлена стойка регистрации и стулья для гостей, а чуть поодаль расположился квартет музыкантов. Солнечная, теплая, безветренная погода, синее небо, Ханган, что серебрится в ярких лучах. Женихи в белоснежных нарядах. У Юнги в нагрудном кармашке пиджака бутоньерка из нежно-желтых крохотных бутонов роз. А у красавца-омеги, что медленно, в сопровождении папы, идет к прячущему за улыбкой легкое волнение альфе, небольшой букет прекрасных желто-зеленых роз «Лимбо». В полуметре от Юнги Дэгон с Чимином останавливаются. Старший омега целует сына, правую ладошку вкладывает в раскрытую ладонь Юнги, а самого альфу нежно по щеке гладит. – Юнги, мальчик мой, я скажу то, что, уверен, сказал бы в этот момент твой папа, что сказал бы любой любящий родитель: будьте самыми счастливыми супругами во Вселенной, любящими, заботливыми, внимательными. И помните: даже в самой счастливой семье не обходится без ссор, обид, ошибок. Пусть у вас их будет как можно меньше. Но если и будут – непременно просите прощения. Учитесь прощать. И не торопитесь в словах и решениях. Это и тебе, сыночек, – папа посмотрел на Чимина с любовью, – мое пожелание. Хотя вы, – улыбнулся, – и так это знаете. Легкий теплый ветерок, ласковый, нежный, коснулся в этот момент лиц Юнги и Чимина, заиграл с темными, свободными волнами лежащими на плечах, волосами альфы. Коснулся осторожно светлых, уложенных красиво, волос Чимина. – Донсу-ним, очевидно, согласен со мной, – улыбнулся Дэгон. – Папа не просто согласен, много лет назад он такие же в точности слова сказал мне, Пак-щи, – обнимая без пяти минут тестя, ответил молодой альфа. *** Недолгая торжественная церемония, и вот уже первый супружеский поцелуй – такой целомудренный, нежный, короткий, что, завершив его, мужья смеются собственной сдержанности. – Ничего, Чимина, ночью компенсируем чем-то несравнимо более дерзким и горячим, – горячо же шепчет в маленькое ушко Юнги, а новоиспеченный супруг хохочет. – Любимый муж, – и альфа, слыша эти слова, урчит бархатно, – в самолете? При всех? – Маленькая занудная вредина омежья. Ладно, дай только добраться до номера в отеле, я тебе устрою первую брачную ночь, – альфа целует ладонь, касается трепетно скрюченного мизинца губами, а потом – серого бриллианта на указательном пальце правой руки мужа. – Мне очень приятно видеть его. И омега кивает безмолвно, обхватывает ладонь мужа, отправляется на их первый супружеский танец. И белыми лепестками роз друзья осыпают танцующую пару. И первые поздравления новоиспеченной чете Мин звучат от родителей. И в расположенном недалеко от берега нарядно украшенном белом шатре небольшая компания поднимает первые бокалы за счастье супругов Мин.   Юнги, верный своему слову, с Чимином пьет дорогое безалкогольное French Bloom, шепча на ушко мужу, что его присутствие, как и мысли о свадебном путешествии, и об их ночах горячих скорых, пьянят его так, как никакому алкоголю не под силу. А Чимин сияет и прижимается крепко, и целует: – Я самый счастливый омега на свете. – Поцелуй, поцелуй, для себя, для нас!!! – Чонгук, который отнюдь не безалкогольное шампанское себе позволяет, – смачно чмокает Тэ, сияет, а потом новоиспечённым мужьям повторно свою просьбу выкрикивает. И все смеются, а Тэхен щеками алеет, дергает мужа за рукав рубашки, шипит. – Тэ, любовь моя, я просто очень, очень счастлив за них, – негромко, искренне говорит теперь альфа, и все замолкают. А Юнги подходит к Чонгуку и Тэ. Обнимает омегу. – Тэхена, как бы ни было, но именно после твоей поездки в Тэджон Чимин вернулся в Сеул, ко мне вернулся. Спасибо. Омега улыбается, кивает молча. А Юнги перед столом становится, смотрит поочередно на Намджуна, Хосока, Чонгука. – Парни, тот, кто сказал что настоящие друзья – подлинное, мало с чем сравнимое сокровище, прав был. Ни для кого здесь не секрет: этого, такого счастливого для нас с мужем дня, могло и не быть. И в том, что мы вместе с моим любимым омегой – ваша заслуга тоже. Намджун, Хосок, Чонгук – спасибо. И трое выходят, чтобы обнять одного, обняться и замереть ненадолго вместе, поделиться теплом, счастьем, радостью за друга, за друзей. – Мы следующие, кстати, – шепчет Хосок альфам. – Колечко уже купил. Мы еще с парашютами в этом году не прыгали. Вот и сделаю Хварану предложение в вертолете, перед первым прыжком. – О, Небо Омегаверсное! – гудит возмущенно Намджун. – Нашел же место. – Вот именно, Нами, небо! В небе! Нам-то с моим цветочком где, как не там? – хохочет Хосок, ища глазами Хварана. Омега активно обсуждает сейчас что-то в компании Чимина, Тэхена и Джина, указывая на безымянный пальчик левой руки. – Гляньте, как чувствует, явно говорит, что там не хватает чего-то, – хохочет Хоби. А Гук на Намджуна смотрит: – Хен, ну а ты когда? – Ну а я, любопытный мелкий, как только, так сразу, но одно могу сказать, – сияет улыбкой своей чудесной, ямочками милыми, – мы неделю уже живем вместе. Убедил-таки Сокджина переехать ко мне до свадьбы. – Вау! Джун, партизан! Ну, так это уже здорово, это уже первый шаг! – восторженно завывает Чонгук. – Гук, ты вот объясни, – пытливый Хосоков ум остро требует ясности, – что ты всех нас так замуж выдать хочешь? – Хен, очень хочу, правда, особенно после того, что Юнги сказал сегодня о дружбе. Мы, это… Тэ убьет меня, но я не могу, ну не могу молчать. Мы, – Чонгук засиял, проговорил с такой нежностью и теплотой, какой никогда не слышали от него друзья, – малыша ждем. Думаю, альфу. Ма-а-а-аленького альфочку  Чон Чонгука. Срок крошечный совсем. Но у меня будет наследник. И я так мечтаю, чтобы у вас они тоже появились быстрее. Чтобы наши сыновья дружили так же, – глаза заблестели, – как дружим мы, так же поддерживали друг друга и, случись что, помогали. – Ну, Гука! Все ясно тогда, – с прибалдевшим видом заявил Хосок, обнимая мелкого. – Наш малыш опять опередил хенов, – засмеялся, прижимая к себе младшего, Юнги, а потом произнес заговорщицким тоном. – Мы с Чимином постараемся. Причем в самое ближайшее время. – Мелкий, – Намджун последним обнял Чонгука, – в отличие от тебя, вечно страдающего, что ты младшенький и должен звать нас хенами, и проявлять к нам уважение, твой сын однозначно будет хеном для наших, так что ты хоть в какой-то мере удовлетворишь свои амбиции. И, конечно, мои поздравления. Полагаю, кстати, что в компании наших детей именно мой будет младшим. Сокджин сейчас диссертацию пишет, но как только завершит, будем замуж выходить и рожать. *** – Посмотрите, парни, – Тэхен, стоящий в окружении молодых омег, кивает в сторону альфьей компании, где Гука поочередно обнимают улыбающиеся друзья. – Вот зуб даю, рассказал о нашем малыше. А мы ведь договаривались – никому пока. – Вот именно, Тэ, никому. А нам ты еще неделю назад рассказал, – замечает Сокджин. – Так что нечего на мужа жаловаться. – Ага, и нас попросил забеременеть срочно, чтобы у маленького омежки Чон Чонгука были друзья, – смеется Хваран. – Я, кстати, не против. Вот сделает Хосок предложение – и сразу готов приступить. – Думаю, и мы откладывать не будем, – улыбается Чимин. – Юнги говорил недавно, что очень хочет малыша. *** – Дэгон-ним, – Мин Донин, который отвечал на важный телефонный звонок, возвращается в шатер под первые аккорды красивой медленной композиции, – буду рад, если вы не откажетесь потанцевать со мной. Такая мелодия чудесная, а танцпол пуст. Хотя я, признаться, очень давно не танцевал. Уж и не помню, как это… – Донин-ним, – омега улыбается неярко, – уверен, что вы по сравнению со мной – гуру: последний раз я на своей свадьбе танцевал, кажется. Хмурится, голову опускает. – Все хорошо, Дэгон-ним, я думаю, два дилетанта будут выглядеть как минимум гармонично, – смеется высокий седой симпатичный альфа, подавая руку маленькому худенькому омеге, и тот кладет ладонь в альфью, поднимается. И двое начинают танец. А Юнги и Чимин смотрят на отца и папу, переглядываются. Юнги брови приподнимает, глядит внимательно-вопросительно на Чимина. – Даже не вздумай что-то говорить, – вздыхает омега. – Даже не вздумаю, но почему бы нет? Оба столько лет одиноки. Чимин кивает молча, молодые супруги следом за родителями отправляются на танцпол. *** Свадебное путешествие Юнги и Чимина завершается. Романтичное, счастливое, наполненное яркими впечатлениями и прекрасными эмоциями. И ночами, исполненными страсти и нежности, горячности и мягких неторопливых ласк, и сладких высоких стонов омеги, и хриплых, рваных альфьих. Ночей, когда двое всецело принадлежат друг другу, один в другом растворяются. Чимин раскрепощается и доверяет, и альфа ведет и возводит мужа на пик удовольствия раз за разом, и, глядя на то, как, возбужденное долгими, то дразнящими, то острыми, то нежными, то грубоватыми ласками, содрогается в предоргазменной неге тело омеги, как достигает спустя мгновения высшей точки удовольствия Чимин, постанывая, выгибаясь, закусывая губы чувственные, полные, Юнги следом очень быстро достигает апогея плотской любви. Оба смеются: все у них опять не как у всех. Вот и первая брачная ночь супругов Мин прошла в самолете, летящем в Париж. А во вторую первую Чимин вместе с ярким, вкусным, искристым оргазмом получил от мужа еще и метку. Юнги, у которого крышу снесло от запредельного, как никогда прежде яркого, взрывного аромата мужа, потянулся к железе, вдыхая снова и снова самый желанный, самый лучший запах в мире. И с каждым вдохом шумным, выдохом хриплым ощущая не только желание, что бушевало в теле, заставляя Юнги входить глубоко, вбиваться резко, но потребность до конца своим сделать. Чтобы все в этом мире знали – омега до конца жизни принадлежит единственному альфе, своему мужу Мин Юнги. И это желание так же сильно, как и то, что в теле бушует. И клыки заостряются, и плоть вместе с чиминовой на пик летит, и в момент высшей сладости, на двоих одной, Юнги прошивает клыками кожу на омежьей шее, и смыкает их на мгновения крепко. И Чимин не понимает поначалу, отчего столько сладости и боли в один момент. А поняв, скулит тихонько от радости вместе с внутренним волком. И внутренний волк альфы, получив желанное, до конца завладев парой, довольный, скулит теперь тоже. Юнги рядом, он вылизывает укус нежнейше, пощипывает аккуратнейше, в глаза паре глядит не без смущения, но еще больше во взгляде – гордости. Огромной альфьей гордости: «Смог, отвоевал, заполучил! Не отдам никому. Мой, мой, мой только!» И оба засыпают счастливые. А днем Чимин не прячет под одеждой пятно багрово-красное в месте укуса. Он тоже гордится, он хочет, чтобы все видели, все понимали: рядом с ним его альфа. И на шее омежьей – не просто метка, но знак обоюдной принадлежности. *** Последний вечер в Париже Юнги и Чимин проводят в одном из уютных небольших ресторанчиков на Монпарнасе. Через час они вернутся в отель и сразу отправятся в аэропорт. Их путешествие было прекрасным, их возвращение будет таким же, потому что вместе, потому что дома их ждут друзья, потому что Хосок сделал предложение Хварану, и через три месяца вся компания будет праздновать очередную свадьбу. А там, глядишь, и Намджун, у которого с Сокджином все очень даже зефирно, соберется покинуть ряды холостяков. И вот Донин звонил вчера сыну, и спросил, несколько смущаясь, не будут ли молодые супруги Мин возражать, если Дэгон приедет ненадолго в Тэгу. Он здесь не был никогда, он вообще мало где был в своей жизни, а в Тэгу столько прекрасных мест. Юнги переглядывается с Чимином и самым что ни на есть невинным тоном предлагает начать экскурсию с парка Дальсан, после чего Мин-старший хмыкает и говорит с апломбом, что без наглой мелочи разберется, куда ему вести Дэгона-щи. Юнги и Чимин вспоминают не без улыбок вчерашний разговор с Мином-старшим и отправляются на танцпол. Последний танец – и им пора покидать ресторанчик. Чимин после очередного насыщенного эмоциями и бесконечной ходьбой дня к вечеру чувствует себя особенно уставшим. Он не столько танцует, сколько дремлет, уткнувшись носом в грудь альфы, позволяя вести себя в танце. У Юнги же энергии на десятерых. Он бросает взгляд на несколько пар, что кружатся рядом, потом смотрит в зал, разглядывает посетителей. И замирает вдруг ненадолго. – Юнги, все в порядке? – Чимин бросает на мужа теплый полусонный взгляд, и альфа собирается, улыбается. – Спи, Чимина, у тебя еще пару минут в запасе пока танец закончится. Омега не спорит, вновь носом – в рубашку альфе и сопит смешно. А Юнги переводит взгляд в левую часть зала, где за столиком, у самой стены расположенным, сидят двое: омега Ян Ынхо и альфа. Кажется, это тот самый альфа, что был с Яном во «Flavors» в тот вечер тяжелый. Что пережил тогда сам Юнги, что его любимый драгоценный муж пережил! Каких мучений, какой боли стоила Чимину месть ублюдка Ынхо. Хотел ли он разлучить Юнги и Чимина или поссорить, его поступок дорого обошелся двоим. Да и Тэхена с Чонгуком зацепил. Юнги прижимает к себе мужа крепко, смотрит на столик, за которым альфа протягивает омеге коробочку маленькую, а потом сияющему счастливому Яну на пальчик надевает кольцо. А Юнги вспоминает, как Намджун отдал ему потертый футляр со старинным фамильным украшением, и у альфы земля из-под ног ушла, и надежда быть с омегой в тот момент растаяла. И больничную палату Юнги вспоминает, и Чимина кричащего. И сон-бред тяжелой болезненной течки, о котором рассказывал альфе омега, когда они снова были вместе: серый бриллиант на страшных паучьих лапах. И пилон вспоминает Юнги, и то, что он своего омегу невинного считал шлюхой. Альфа закипает от ярости, контролировать себя не может. Его колотит в момент, имбирь не теплом, но жаром наполняет пространство. – Юнги, – Чимин отстраняется мгновенно, смотрит взволнованно, – что не так? – Любимый мой, нам пора. Рассчитаюсь только. – А я пока в магазинчик сладостей зайду, видел с рестораном рядышком. – Прекрасная идея, сладкий мой. Вот и жди меня там, хочу себе тоже что-нибудь вкусненькое выбрать. Он ведет мужа к выходу, который расположен в противоположной стороне от места, где Ян сидит со своим спутником. Расплачивается. Минута – и Мин Юнги с невозможно сладким выражением лица направляется к столу экс-омеги. А Ынхо, его заметив, застывает. Широко открытыми, полными потрясения глазами смотрит. – Какая встреча, поверить не могу, Ына. Вечер добрый, – урчит зефирно. – Ты наконец-то добрался до Парижа. Помнится, еще зимой сюда собирался. Ян говорить не может пока, в его взгляде теперь микс из потрясения, отчаяния и ужаса. А Юнги вспоминает глаза Чимина в VIP-комнате, полные тех же эмоций. Но его Чимин имел на них право, а сука Ян – нет! – В чем дело, вы кто вообще? – удивленно спрашивает Квон Джоно. – Я... – Это… Это… – омега отмирает, наконец. – Меня зовут, ну, скажем, господин Ян, да, Ынхо? У тебя же, как оказалось, фамилий тоже несколько, вот и у меня. – Кто? Как, простите, вас зовут? – Джоно переспрашивает, но Юнги не реагирует. – Ына, – причмокивает языком, смотрит взглядом масляным, как на блюдо вкуснейшее, – я, Хосок, Намджун, Чонгук по всему Сеулу тебя разыскивали. Но кто же знал, что ты в Париже. В городе влюбленных. Ты-то что тут делаешь? Ты разве умеешь любить? – Юнги, не надо! – в голосе страх и раздражение. – Да в конце концов, – Джоно шипит. – Что все это значит? Вы кто такой? – Ына, – переводит взгляд на пальчик омеги, где сияет кольцо. – Ты никак замуж собрался? А как же так? А кто сосать будет? – Что сосать? Вы кто такой вообще?! – Квон рычит, в кресле приподнимается, сжимая кулаки. – Не слушай его, Джоно! Не слушай! – Ян хочет броситься к своему альфе, но тот жестом требует от него оставаться в кресле. – Аджоси, а вы не знали разве, чем занимается господин Ян? – Юнги меняет тон с издевательского на подчеркнуто-холодный. – Он детей учит. Учитель музыки, – так же холодно отвечает Джоно. – Музыки? Ну да, и танцев. Танцует охеренно. У пилона. А сосет! Как он сосет! У нас мальчишник был недавно, мы никого кроме него даже не думали приглашать. Рядом с ним гаснут любые звезды, а он неизменно хорош. Теперь вот еще одна вечеринка намечается, снова Ыну позвать хотели, а он пропал, на звонки не отвечает. Квон смотрит на Ынхо ошеломленно. – Это неправда, неправда, Джоно. Этот альфа – мой бывший. Он мне отомстить решил! – шепчет, а потом кричит. – Ненавижу тебя, Юнги. – А я, мы так тебя любим, Ын-а, сладкий наш, – и языком в щеку, а потом по губам. – Такой ротик, такую задницу теряем. Но смотрит теперь с холодным презрением. А Ынхо к Джоно, что замер в кресле, бросается: – Он лжет, не верь, не слушай, любимый! Все это неправда! Клевета! – Неправда? – Квон сглатывает, переспрашивает глухо, переводит потрясенный взгляд с Ынхо на Юнги. – Может, и неправда, – Юнги отвечает Джоно, но при этом глядит на Ынхо с ледяным презрением. И альфа этот взгляд перехватывает тоже. – А может, и правда, – Мин отходит от стола, но возвращается вновь, к рыдающему Ынхо обращаясь. – Клевета? Не забудь, негодяй, рассказать этому господину, как ты оклеветал и подставил из мести омегу, как относительно дорогую вещь выдавал за эксклюзив, что многих миллионов вон стоил. Как чуть не поломал две жизни. – Ненавижу тебя, ненавижу, – сквозь рыдания несется в ответ. – Как угодно, мон шер, – переводит взгляд на Джоно, что сидит теперь совершенно потрясенный, на омегу глядя. – Джоно-щи, кстати, сосет Ына, – томный вздох, пошлый чмок, глаза в Небо, – в самом деле, отменно. Как его бывший любовник вам это говорю. Хотя, о чем я вообще! – у Юнги в голосе нотки искреннего извинения звучат отчетливо. – Не сомневаюсь, что свои невъебенные способности и таланты сексуальные он и так вам не раз продемонстрировал. А уж мне и моим друзьям... Мы все в восторге! Жаль терять такое сокровище. Но за вас я рад, конечно. Поворачивается, уходя к выходу, слыша звук пощечины, вскрик и новые рыдания. – Пофиг! Похуй! Чимину тоже было больно. Только он виноват ни в чем не был! *** В самолете Чимин почти засыпает на плече альфы, когда Юнги задает совершенно неожиданный и непростой вопрос: – Чимина, а хотел бы ты, чтобы Ынхо ответил за все, что сделал тебе, нам? – Юнги? – Чимин смотрит удивленно, зябко плечами поводит. – Что это ты вдруг спросил? – Не знаю, подумалось почему-то. И вырвалось. Тебе неприятно? Чимин задумывается, а потом прижимается к Юнги крепко, улыбается, вздыхает: – Я ненавижу его? Да, пожалуй. Отомстить? Ты рядом, мой любимый. Я очень счастлив и ограничусь, – улыбается печально, – одной только бездейственной ненавистью. Через несколько минут Чимин, укрытый заботливо пледом, дремлет на груди Юнги. Тот целует макушку мужа, маленький покалеченный мизинчик ласкает нежно. – А я вот не смог ограничиться. И мне совсем, ни капельки не стыдно. Что-то скребет раз-другой внутри, и все, тишина. Юнги засыпает быстро, так и не выпуская ладонь мужа из своей. *** В воскресное июльское утро Юнги предпочитает отоспаться, как следует, и желательно с Чимином под боком. Он рукой проводит по половине мужа на постели и тут же глаза открывает, потому что омеги нет рядом. – Чимина, – вылазит из кровати, из спальни выходит и в дверях сталкивается с полностью одетым мужем. – Куда это ты собрался? – Юнги, мне надо уехать, – грустно, неуверенно. – Мне одному уехать надо. – Хорошо, но куда? – Я не готов сказать. Не могу, – опускает голову, закашливается, бежит в туалет, оставляя вдруг после себя ароматнейшее яблочное облачко – яркое, сочное, вкусное. Точно такое, как три недели назад, когда у омеги течка началась внезапно. Не через полгода, как всегда было, а через четыре месяца. Омеголог Чимина возвел очи горе, возблагодарил Небеса Омегаверсные и предупредил пациента, что следующая и через три начаться может, потому что омега не один, наконец, и не просто с альфой, а с мужем любящим и с близостью регулярной.   Чимин из туалета выходит, когда Юнги в спальне стоит одетый полностью и говорит строго: – Или я еду с тобой, или ты остаешься дома. Тебе ведь нездоровится, как я могу тебя отпустить непонятно куда да еще одного. Омега молчит, яблочко искрится, альфа берет мужа за руку и ведет на парковку. – Сам поведешь? Справишься? – Чимин кивает, усаживаясь за руль. – Навигатор? – Я знаю, куда ехать. Дорога занимает около часа, и вот уже альфа с омегой въезжают в городок Омса-Ри. Чимин паркуется у цветочного магазина, выходит оттуда очень скоро с букетом белых хризантем. И у альфы не остается никаких сомнений. Они проезжают весь город, останавливаются у высокой стены, что ограждает два мира: мертвых и живых. Юнги помогает омеге выйти. – Чимина, – прижимает осторожно, – позволь, мой хороший, я пойду с тобой. Юнги почти уверен, что муж откажет в просьбе, но тот кивает. Двое в тишине идут медленно по дорожкам кладбища. Чимин путается, не сразу находит то, что ищет, но вот делает несколько торопливых шагов и замирает перед черным гранитным прямоугольником, закрепленном на невысоком каменном постаменте. К фасаду памятника прикреплена тонкая мраморная плита с высеченной надписью: Пак Сыниль, сорок восемь лет. Чимин опускается на траву, замирает. Юнги отходит на несколько шагов, ожидая слез, готовый подойти и поддержать. Но муж не плачет, сидит молча долго, опустив голову, сжимая букет в руках. Кладет, наконец, белые цветы на черный гранит, поднимается тяжело, касается камня мимолетно и почти беззвучно: – До свидания. Садится на пассажирское сиденье, засыпает тут же. Полтора часа спустя Юнги будит омегу на парковке у их любимой кондитерской «Кусочек счастья». – Зайдем, Чимина. Мы ведь уехали, не позавтракав даже. – Зайдем, Юнги. Счастье, так кстати, – улыбается, говорит, невпопад, кажется. Через несколько минут обожаемые обоими кусочки морковного тортика и фруктовый чай стоят на столе. Юнги садится напротив, смотрит ласково, кивает едва заметно. А Чимин вздыхает. – У отца день рождения сегодня. Много лет я не был в Омса-Ри, но вчера утром решил, что поеду. Много лет я ненавидел отца. Не мог простить, даже когда не один год прошел с его смерти. Я и сейчас не могу, и сейчас мои чувства далеки от добрых. Но я понял, что хочу попытаться. Очень хочу. Юнги брови едва приподнимает, безмолвно задавая очевидный вопрос, накрывает маленькую ладонь своей, сжимая осторожно, а омега пальцы освобождает и сам кладет поверх альфьих. Улыбается мягко, но высокий нежный голос чуть подрагивает от волнения: – Какой бы ни была моя жизнь прежде, она привела меня к тебя. А в новую жизнь с тобой, с новой жизнью в себе я хотел бы все-таки попытаться войти без ненависти к кому бы то ни было. Замолкает, смотрит на мужа, который слова Чимина, очевидно, не воспринимает сразу. А потом брови уходят вверх, и глаза округляются, и взгляд с удивленного сменяется на растерянный. Чимин же сжимает пальчиками подрагивающие пальцы мужа: – Я жду ребенка, срок крохотный совсем, но ультрачувствительный тест уже не раз показал две полоски. Ты привез меня в «Кусочек счастья», и вот, я делюсь своим, нашим счастьем с тобой. Юнги подходит, поднимает и обнимает, и не отпускает долго. Спустя время двое, держась крепко за руки, выходят на улицу, залитую теплым солнечным светом, в парк отправляются, останавливаются у раскидистой павлонии. Чимин отводит правую руку чуть от себя, прекрасный серый бриллиант на пальце сияет-переливается всеми гранями, а омега смотрит теперь в ярко-синее небо: – Донсу-щи, ваше колечко, в самом деле, приносит счастье. Хотя я все-таки больше верю в то, что это прежде всего ваш сын делает меня очень-очень счастливым. И вы сейчас будете первым, кому я скажу: мы с Юнги ждем ребенка, нашего сына, вашего внука. И у нас все хорошо, и непременно будет хорошо. Теплый нежный ветерок появляется внезапно. Касается легко щек обоих, будто целует, раздувает и чуть взъерошивает волосы и в шелесте густой листвы Юнги и Чимин отчетливо слышат: «Хорошо-хорошо-хорошо». – Ты веришь, Юнги? – Я верю, Чимин, я знаю. – Я знаю, ты знаешь, все будет хорошо. Двое, взявшись за руки, прижавшись друг к крепко, идут медленно по тенистой дорожке парка, чтобы не расплескать счастье, которым до краев полны их сердца и души. Которым они непременно поделятся с теми, кого любят. Кто любит их. Но не сейчас. Немного, капельку позже. Потому что в этот миг счастье у них одно на двоих. И только им двоим принадлежит.