О!ШUБКА

Поздний вечер. Юнги отпускает таксиста, не доезжая до дома прилично. Темно и тихо вокруг. Зато в голове боль молотом отбойным стучит, и душа разрывается от отчаяния. И болят, невыносимо болят слова, которые он сказал Чимину. Болит то, как сказал. А ведь альфа и помнит не все. И ответы омеги болят теперь. Их немного было. Это Юнги говорил, Чимин же молчал больше. А ведь должны были оба – говорить, слушать, слышать. Юнги сегодня только, не напившись, как в предыдущие дни, но пообщавшись с друзьями, с Ли, осознает, как несправедлив, жесток был к паре. Он с тоской думает о том, каких душевных терзаний стоил Чимину этот визит к нему, особенно после тех слов в «Burn», полного ледяного презрения и гадливости тона, которым Мин произносил их. И омега сознание потерял, а Юнги не знал даже. Он сам потерял рассудок, способность мыслить трезво, когда увидел Чимина. В отчаяние погрузился. Да, он мог, наверное, выкричать, выплеснуть. Но только после того, как ярость утихнет, после того, как выслушает Чимина будучи в здравом уме, а не в алкогольную дымку погружающимся все больше. Оценит все слова и доводы. И уж тогда, поняв, что имеет право, позволит себе быть резким, и крик позволит тоже. Так в идеале было бы. На деле же... Юнги вздрагивает, вспоминая собственное резкое, злое «ну!», когда увидел на пороге омегу, который в жизни наверняка хлебнул горя и проблем от того, кто рядом с ним хлебал алкоголь. Юнги, на которого Чимин смотрел с нежностью, с любовью последние месяцы, кому пусть робко, по капельке, начал доверять свою душу, хлестал ее теперь грубыми, оскорбительными упреками, не имеющими ничего общего с правдой. А омега, худой, тонкий, стоял у входной двери и просил поначалу отложить разговор. И, пытаясь объяснить, почему это необходимо сделать, но не обидеть при этом, слова подбирал, и нашел самые мягкие: – Ты ведь расслабился. А потом противостоял, как мог, всем ударам судьбы, которая облик Юнги приняла и била словами больно. И они застревали в душе и сердце омеги, и ранили, и убивали. И все хорошее, все важное, что было между двоими, убивали тоже. Юнги многое бы сейчас отдал, чтобы они рикошетом сразу в его сердце и душу. Но увы. Все, сказанное альфой, конечно, осталось в памяти омеги, в плотяной алой мышце и в бессмертной невидимой субстанции. Чимин мог вернуться спустя время и вернуть кольцо альфе. Но отдал его Намджуну, которого видел второй раз в жизни. Отдал, только чтобы не видеть больше Юнги. Но надежда дурацкая кричит, бьется в сердце: отдал, потому что именно в тот момент ему было так больно, что никогда больше не хотел видеть и слышать альфу. А потом? Юнги, выйдя из «Burn», тоже хотел навсегда забыть Чимина, но уже спустя пару суток многое бы отдал за возможность увидеть и молить о прощении. Как угодно молить. И на коленях тоже. И не пафоса ради, но чтобы вернуть попытаться. А даже если и не вернет, убедить, что раскаивается, горит от стыда. – Я невинного, невиноватого назвал шлюхой. Своему парню за деньги предлагал переспать с ним. Говорил, что буду круче всех его альф. А стал единственным и худшим. Когда так хотел быть первым, единственным и лучшим, так гордился тем, что получил доверие и любовь Чимина. И почти – его тело. Не силой, не напором, а одним лишь терпением, которого сам не ожидал в себе, нежностью, лаской. И омега оттаивал, и верил. И его объятья, его поцелуи невинные, легкие говорили об этом. А покалеченный пальчик, в котором вся боль чиминова прошлого сконцентрировалась, кажется. Я целовал его, как драгоценность великую – и боль уходила, растворялась, давая место надежде. А потом: «Ты, на пилоне танцуя, сломал его»? Юнги – ладони ко лбу, пальцами – в волосы. – Как! Я! Мог?! Небо! Как?!!! Невыносимо. Юнги сжимает кулаки, Юнги хочет ими – в стену, в асфальт, в бетон, а лучше в собственное тело. Чтобы на смену ментальной боли пришла физическая такой силы, которая хоть немного притупит душевные муки. Он идет, пошатываясь, будто пьяный. Пьяный. Мысль спасительная, как на часы забыть обо всем, в момент приходит. Но блядство! Чертов мелкий закрыл бар и ключ Намджуну отдал. Взломать замок – идея так себе. Дорогое дерево, авторское решение, сам замочек – произведение искусства: Юнги проектировал знакомому дизайнеру особняк, а тот Мину всю мебель в квартире. Да это разве проблема! Все бы так легко решались. Десять минут – альфа Мин из круглосуточного магазина, что в какой-то сотне метров от его дома расположен, выходит с бутылкой «Glenfarclas». Теперь скорее до квартиры добраться. Впрочем, он ведь почти у дома, так что незачем ждать. В тишине безветренной ясной мартовской ночи – негромкий звук металла по стеклу. Крышка в руке. Бутылка к губам. – Остановился, Мин! Ну, быстро! И брызги стекла и дорогого виски – рикошетом от асфальта. И соленые брызги из глаз. – Юнги, ну все, все, дружище. Намджун обнимает, Хоуп по плечу хлопает, а Юнги слезы не сдерживает. – Хосок, чутье не подвело тебя, – Джун смотрит расстроенно поверх плеча Мина на Хоби, такой же взгляд ловит. Через четверть часа альфы снова на кухне, и Юнги рассказывает, как искал и не нашел Чимина. А Хосок – о безрезультатных поисках Ынхо. – Мне плевать на Ынхо, – Мин звучит сломлено, убито. – Мне надо найти омегу и просить о прощении. Выпрошу ли – не знаю. Мне бы только просить. – А телефон Чимина? – Абонент не абонент. – Ты представляешь хоть примерно, куда парень мог поехать? – Хосок ерзает на стуле, ответа ждет нетерпеливо. – Мне кажется, к папе в Тэджон. Больше некуда. – Уже неплохо. А папу как зовут? – Господин Пак. Хосок брови вздергивает. – А имя? – Не знаю. – Плохо. В Тэджоне полтора миллиона жителей. Может быть, что-нибудь еще тебе Чимин рассказывал? Где Пак-ним живет, ну хоть примерно? Юнги задумывается, но через пару минут оживает и с надеждой: – Да! Чимин говорил, у папы квартира совсем недалеко от мэрии, они в новогоднюю ночь непременно ходят на городскую ёлку. И еще, что Пак-ниму квартира досталась в наследство от родителей. – Значит, дом, где живет папа твоего парня, далеко не новостройка. – Моего парня, – горько откликается Юнги. – Да если бы. Хосок вздыхает, руки кладет на плечи друга, сжимая осторожно: – Давай-ка, Юнги, в душ и спать. Но альфа с места не двигается, смотрит потухшим взглядом на Хоби, спрашивает безо всякой надежды. – Ты поможешь? – Я постараюсь, – Хосок говорит очень мягко, а заканчивает серьезно, жестко, требовательно. – Но при одном условии. Мин слабо кивает, шепчет: – Только найди его. А Намджун срывается, шипит зло: – Ты не будешь заливать проблемы алкоголем! Какого хрена?! Какого хрена, хен?! Что ты творишь?! – Только найдите его. Я обещаю, – Юнги повторяет, глядя в одну точку пустым взглядом. – Иди, Юнги, ложись, – Намджун смягчается, он видеть не может лучшего друга таким потерянным. Протягивает небольшой пакет. – Держи, все время забывал передать. – Спасибо, Нами. Спасибо Хосок, – тяжело поднимается, уходит. – Я останусь с Юнги, мало ли что ему в голову стукнет посреди ночи. Кажется, он не переживал так, даже когда Донсу-ним ушел, и вот уж точно не пил, – Намджун вздыхает. – Он, кажется, никого так не любил, как этого омегу. И знаешь, Юнги виноват, да, но Чимин все-таки тоже. Его можно понять, но если бы он доверился своему альфе. Если бы хен отложил их разговор ненадолго… – Ненавижу сослагательное наклонение, Хосок. Оно ничего не меняет к лучшему, а иногда заставляет просто опустить руки и смириться. Я согласен полностью: ошиблись оба, один меньше, другой больше. Им непременно надо выслушать друг друга. Чимин любит Юнги. Я верю в это так же безоговорочно, как верил, что он не виноват перед альфой еще до того, как это стало очевидно. Господин лучший полицейский Сеула, ведь вы поможете? Речь о счастье вашего друга. – Друзей, Джуни. Разве можем мы быть счастливы, когда одному из нас так плохо? – Прав, дружище! – На самом деле, я ничего не обещаю, кроме того, что сделаю все возможное. И, невозможное, конечно. Двое поднимаются, заглядывают в спальню. Юнги спит, в клубок свернувшись, прижимая к груди свой белый свитер. Тот самый, что накинул на плечи Чимину в VIP-комнате. Тот самый, что источает яркий аромат имбиря и едва-едва ощутимый зеленого яблока. *** – Вставай, Юнги, – Хосок аккуратно трогает за плечо друга, который и утром прижимает к себе так же крепко белоснежную мягкую ткань. – Вставай и собирайся. – Собираться? Куда? – Юнги смотрит тусклыми, опухшими после вчерашних слез глазами на друга, который протягивает ему белый небольшой листок. – В Тэджон, дружище. Папу Чимина зовут Дэгон. Здесь его адрес и телефон. Юнги не вскакивает – взвивается над кроватью, обнимает друга. – Чем, как я могу отблагодарить? – Только одним, хен, – торжественно и немножко грустно, – вернешься в Сеул вместе с Чимином. – Я бы хотел, но не могу обещать. – Ты постарайся все же, Юнги, – Намджун заходит в спальню, говорит негромко. – Пожалуйста, хен, очень постарайся. У нас свадьба совсем скоро. Вы с Чимином будете самыми желанными гостями, – Гук шмыгает носом, глаза блестят подозрительно. – Постараюсь… Буду очень стараться. Спасибо, мои самые лучшие, самые любимые друзья. Через час Юнги мчит по трассе в направлении Тэджона, молясь Небу, чтобы этот путь привел его к цели. Чтобы цель была достигнута. *** Юнги около часа сидит в автомобиле, запаркованном у небольшого старого дома, в котором, по данным полицейского Чона, живет Пак Дэгон. В который, Мин надеется, вернулся Чимин. Альфа, увидев, что дверь подъезда в очередной раз открывается, напрягается: вдруг, это омега. Один. Или с папой. Юнги не знает, рассказывал ли Чимин Пак-ниму хоть что-то об их отношениях, о событиях последних дней, о последнем разговоре с альфой. И думает, что на месте Дэгона-щи, будь тот в курсе произошедшего, заехал бы себе, и не раз, по физиономии изо всех сил. Да и вообще куда придется. Чимин, правда, говорил не единожды, что его папа мягкий, спокойный и очень добрый омега. Но не тогда, наверное, когда обижают твоего ребенка. Что же, альфа будет просить прощения и у Чимина, и у Пак-нима. А там уж как будет? Нет, конечно: ему не все равно, он бы все, что мог, отдал за прощение, за будущее вместе с Чимином. «Иди, сынок, пробуй», – папин голос звучит так ясно, отчетливо, что Юнги вздрагивает и оборачивается: кажется, Донсу рядом стоит. Мин мнется у двери подъезда, а потом набирает чуть подрагивающими пальцами в домофон номер квартиры. Звуковые сигналы повторяются раз за разом и обрываются. В квартире нет никого, наверное? Впрочем, чему удивляться, будний день. Господин Пак, скорее всего, на работе. А Чимин где? Альфа вздыхает тяжело: с чего он вообще взял – и от этой мысли прошибает холодный пот, – что омега в Тэджоне? С чего он взял, что Пак-ним в курсе всего случившегося? Чимин ведь так любит папу, он мог ни слова не сказать ему, чтобы не расстраивать. И уехать куда-то из Сеула. А Юнги сейчас до инфаркта своими вопросами доведет Дэгон-нима. «Пробуй, сынок». Альфа набирает номер квартиры снова. Гудок за гудком. – Беспо… – Вы ко мне? – нежный, мягкий голос звучит грустно и чуть удивленно. Юнги оборачивается – невысокий стройный омега смотрит на него внимательно несколько секунд, потом вздыхает тихонько, кивает, как если бы задал себе вопрос и вот, нашел ответ. А Юнги смотрит тоже и отвечает робкой извиняющей улыбкой. И думает сейчас о том, что так, наверное, будет звучать голос Чимина, когда он старше станет. И через двадцать лет Пак Чимин будет выглядеть примерно так же. И все-таки чуть иначе. У его папы такая же резко очерченная линия лица и острый подбородок, и чудесные пухлые губы, и нос – точная копия чиминовой, если бы не одно но: тонкая хребтина идеально ровная и нет на ней горбинки. И глаза у Дэгона не серые, темно-голубые. – Юнги? Вы ведь Юнги? Альфа сглатывает, кивает мелко и замирает, сжимается, ждет: пощечин, ударов, криков, упреков, оскорблений, слез. Он заслужил, он на все готов, только бы потом увидеться с Чимином хоть ненадолго. Но ничего не происходит. Омега молчит, смотрит на него мягко, тепло, подбадривающе. Так папа смотрел, когда, будучи мальчишкой, альфа ошибался, оступался, глупил. Зато это был его собственный опыт, пусть болезненный, но необходимый. А папа утешал, ободрял и не ругал никогда, но объяснить пытался, что не так сделал маленький альфочка. Теперь все намного сложнее. И папы нет давно. И Юнги не мальчик. И многое, кажется, понимает сам. И знает, как хорошо и как плохо. Как правильно, а как не стоит. Но почему же тогда сейчас так мучается от собственных слов и поступков. Да ладно бы, как в детстве, только он мучается. – Дэгон-ним? Губы сжимает, опускает голову, вздыхает глубоко. И все. Нет сил сдерживаться, невозможно быть сильным. Горло першит, сдавливает, глаза блестят от первых капель. Юнги плачет. Горько, безнадежно, отчаянно. Юнги прячет лицо в ладонях, но тело содрогается от рыданий. Юнги не выплакать вину. Юнги слабость не побороть. Плачет и сквозь слезы хрипло, сдавленно: – Я люблю его, так люблю, что я наделал, что наделал... Но вот его, крепкого, сильного, взрослого, обнимают, прижимают к себе, как маленького, по голове, по спине гладят. – Ну все, мой мальчик, все, мой хороший. И медленно, очень медленно альфа затихает, все еще ощущая мягкие, осторожные прикосновения к волосам. А Дэгон утешает и улыбается едва заметно. И думает о том, что так же четыре дня назад рыдал на его руках Чимин. Вот только не говорил, что любит. Что ненавидит альфу больше всех на этом свете стонал сквозь слезы. А Дэгон гладил, целовал, утешал. И переживал очень, но и улыбался. И повторял про себя, что и так о любви говорить можно. Этим двоим поговорить нужно. И альфа готов. А Чимин? Дэгон не знает, не уверен. Он сам поговорит сейчас с Юнги, о самом важном скажет. Альфа, кажется, выплакал уже все слезы и отстраняется осторожно, и смотрит тоскливо на омегу, и в глазах покрасневших вопрос: – Юнги, Чимин здесь, в Тэджоне. Но он не дома. Он в больнице. Несколько дней уже.   Глаза расширяются на мгновение, а потом хмурая глубокая складка залегает между бровей. – Из-за меня? Из-за меня, конечно, – голову опускает. – В каком-то смысле из-за вас. Но ему лучше сейчас, завтра или послезавтра обещают выписать. Пойдемте к нам, поговорим и через несколько часов я поеду к Чимину, – открывает дверь, приглашая следовать за собой. *** Они устраиваются за столом в идеально чистой маленькой уютной кухне. Дэгон ставит чашку крепкого кофе перед альфой – от любой еды Юнги напрочь отказывается, присаживается напротив с кружкой чая. – Дэгон-ним, я не стану ничего скрывать, но и вас спрошу: Чимин говорил, почему уехал из Сеула? – Знаю, что сын далеко не обо всех своих проблемах и сложностях рассказывал мне, берег. Он всегда меня берег, даже когда был совсем юным. Молчал, когда надо было настаивать на своем, кричать, требовать. Но в этот раз, кажется, был до конца откровенен. Альфа сжимается, взгляд – вина, тяжело вздыхает. – Это было… – голос омеги срывается, Дэгон молчит мгновения, сил набирается, – невероятно тяжело слушать, но переживать несравнимо тяжелее. Чимин приехал без предупреждения, замученный, уставший и не просто расстроенный, убитый. Сказал, что уволился с работы, уехал из Сеула и позже вернется туда, только чтобы продать квартиру, а все, что ему нужно сейчас, побыть одному. И после этого «одному», Юнги, он каждое слово слезами поливал. Говоря, что одиночество – его судьба, что хватит, наверное, сил пережить произошедшее, хватит мозгов, чтобы не повторять ошибки. Что ни себе, ни кому-то еще он никогда не даст больше шансов, не сможет и не захочет никому и никогда довериться. А потом все рассказал. И про шубу, и про пилон, и про вашу встречу в VIP-комнате. – А о том… что не рассказал мне о своей проблеме? Дэгон вздыхает: – Я понимаю Чимина. Если он знал, что может решить ее сам, для него априори не было иных вариантов. Тем более, когда речь шла о такой сумме. – Дэгон-ним, а если бы рассказал. Ведь шуба стоила в десять раз дешевле. Эту аферу подстроил мой бывший омега. Отомстил, сука, – Юнги не может сдержаться, шипит, кулаком в раскрытую ладонь бьет что есть сил. – Отомстил? Вот так подставив моего сына? Но Чимин-то в чем виноват был? – у Пак Дэгона в голосе микс недоумения и раздражения. – Ни в чем. Да и я, строго говоря, тоже. Оставил бывшего, потому что узнал от него самого, пусть и не мне его откровения предназначались, что он встречался со мной, потому что я небедный человек. Ынхо подставил Чимина, подставил моего лучшего друга, чуть не сорвав ему свадьбу. А нам с Чимином… Не знаю, что будет теперь. Я на свадьбе Чонгука и Тэхена хотел сделать ему предложение, а сейчас не уверен даже, что он простит меня. Я полгода добивался доверия и любви Чимина, а когда почувствовал, наконец, что важен и нужен ему, что он влюблен или, может быть, даже любит, случилась эта долбаная шуба. Я… Пожалуйста, поймите, поверьте, – Юнги ладони накрест к груди, как Чимин в ту ночь, – не знаю, что нашло на меня. Это вообще говорить непросто очень, а вам, его родителю, еще тяжелее. Но мне казалось, что такой танцор… ну… что он не только танцует. Ну и ситуацию, в которой любимый омега говорит мне, что пошел на собеседование к владельцу аптек, а я встречаю его... Да вы и так все знаете. – Я понимаю, Юнги. Как понимаю и то, что вам нужно было послушать Чимина, перенести последний разговор. – Я знаю, понимаю это сейчас. Но в тот момент… Во мне ярости и отчаяния пополам было. – Вы были, – Дэгон вдыхает шумно, и голос его звучит теперь резко, и нотки раздражения омега даже скрыть не пытается, – очень жестоки, слишком. Юнги отвечает торопливо, хоть немного оправдаться пытается: – Сын говорил вам, что я, пока с ним встречался, ни капли спиртного не выпил? И дело не в том даже, что к алкоголю довольно равнодушен. Просто мне с самого начала казалось, что у Чимина... что он, мягко говоря, на дух не переваривает не только любое спиртное, но и тех, кто к нему хоть сколько-нибудь неровно дышит. – Все так, Юнги. – Вы можете рассказать, почему? Мне стало казаться в какой-то момент, что это связано с отцом Чимина. Омега всегда охотно и тепло говорил о вас, а вот о господине Паке… – Не вижу смысла скрывать теперь. Мой муж, блестящий хирург, пристрастился к алкоголю, когда Чимин был маленьким. Когда ему исполнилось пятнадцать, Сыниль был законченным алкоголиком. Много лет он издевался надо мной и сыном. И с каждым годом все сильнее. Избивал, унижал, забирал деньги, когда перестал работать сам. А мы, Юнги, терпели, точнее, терпел я. И Чимин вместе со мной. Я пытался защищать его от побоев отца, он меня – от издевательств мужа. Вы видели, наверное, горбинку на его носу. Это Сыниль, пусть невольно, оттолкнул Чимина, будучи пьяным, и он ударился лицом о стену, сломал нос. А муж сразу попытался покончить с собой. И говорил, что сделает это непременно, если я уйду. Сыниль не пил после этого несколько месяцев, а потом все началось по новой. В который раз началось. Или, скорее, продолжилось. Чимин просил, умолял меня уйти от мужа, снять самую скромную квартиру, жить бедно, но спокойно, без издевательств и унижений. А я все не решался, просил его уехать в Тэджон, но он не мог оставить меня с пьющим супругом, боялся за мою жизнь. А потом смирился. Работал со мной вместо Сыниля в больнице, когда тот уходил в запои, устроился подрабатывать, будучи подростком, чтобы хоть немного себя обеспечивать, защищал меня от отца. И держался, он все время держался, никогда не жаловался. Кажется, я ни разу не видел его слез с тех пор, как Чимин стал подростком. Как-то в новогоднюю ночь мы остались вдвоем, муж ушел на суточное дежурство, и это было лучшим подарком. Мы нарядили маленькую елочку, накрыли стол, рассчитывая посидеть вдвоем в тишине и спокойствии. Но Сыниль вернулся очень скоро пьяный, елочку опрокинул специально, стал топтать игрушки. Чимин хотел спасти свою любимую, маленький синий паровозик... Второе января. Ресторан "Flavors". Нарядно украшенная ель и синий паровозик на ней. В точности такой, как в семействе Мин. Любимая игрушка Юнги. В точности такой, как в семействе Пак. Любимая игрушка Чимина. – Чимина, а давай на следующий Новый год оба паровозика повесим на одну елочку. У тебя или у меня. А может, – невольно, неконтролируемо с губ срывается, – у нас? – Да, я хотел бы. У тебя. Или у меня. Но это невозможно. Мой паровозик разбился. Его разбили… – и едва-едва слышно, с тихими редкими слезами. – Он все тогда разбил, снова разбил все. «И я разбил, Чимин. Разбил «у нас» и «я хотел бы». Но, может, нет еще? Но, может, можно склеить?» – Сын сжал паровозик в ладони, а Сыниль сдавил ладошку, покалечил, игрушку превратил в пыль. И в ту ночь Чимин в который раз потерял надежду на то, что в нашей семье изменится что-то к лучшему, что отец бросит пить. – Почему вы не ушли совсем, господин Пак? Почему терпели?! Почему все-таки не заставили сына уехать, если сами готовы были жить с таким чудовищем?! У альфы голос дрожит от отчаяния, когда он спрашивает, у омеги – когда отвечает: – Потому, Юнги, что помнил мужа успешным, умным, веселым, счастливым, любящим. Потому что до последнего надеялся, что одумается, потому что боялся, что покончит с собой. – А Чимин? За Чимина вы не боялись? – но тут же осекается. – Простите, я сам виноват не меньше… Да и какое право имею судить. – Больше, чем все эти годы я осуждаю себя сам, меня никто не осудит. Еще немного, Юнги. В одну из ночей, Чимину было семнадцать, Сыниль пришел пьяным и забрал любимую старую игрушку сына, кота, которого сам же и подарил шестилетнему Чимину. Потребовал денег, а когда сын попытался забрать Сахарка, порвал игрушку и выкинул на улицу. Чимин бросился к окну, когда Сыниль закрывал раму, ладонью ухватился за фрамугу. Удар пришелся по его левой ладони, она была покалечена сильно, все пальцы, кроме большого переломаны. И мечта стать хирургом сломана тоже. Юнги лицо в ладонях прячет, только мизинец левой руки отводит в сторону так, как он всегда отведен у омеги. Скулит щенком от физической боли, что жжет сейчас в груди нещадно. От моральной, потому что: «Ты на пилоне его сломал?» Лучше бы Юнги сломал язык. Или шею в ДТП каком-нибудь по дороге в Тэджон. Разум проясняется в мгновение. И вот уже Чимин стоит, в дверь юнгиевой квартиры вжавшись, смотрит с презрением: «Пак Юнги… Мин Сыниль…» «Чимин не простит меня никогда. И я не прощу себя. Мин Сыниль… Я тоже сломал все его надежды, всю веру. Раскрошил их, как тот синий паровозик». – Пожилой реабилитолог, который занимался с Чимином в больнице, в какой-то момент стал приставать к нему, и сын не завершил необходимый курс упражнений и процедур. Вы ведь видели его мизинец. Я же после той ночи ушел от мужа. Спустя несколько месяцев он пришел требовать денег, которые я стал откладывать Чимину на будущее, когда Сыниль начал пить. Муж нашел копию банковских вкладов и хотел, чтобы я большую часть средств переписал на него. Я отказался, он избил меня, после чего мгновенно умер от инфаркта. Чимин пришел домой, когда мы оба на полу лежали, мертвый отец и полумертвый папа в крови. Сын потерял сознание, но кричал перед этим так, что весь дом услышал. Меня спасли только благодаря Чимину. Дэгон замолчал, подошел к Юнги. Тот сидел без малейшего движения, слезы катились по бледным щекам. – Юнги, – омега сжал неподвижную ладонь альфы, – я только сейчас подумал, что, по сути, исповедуюсь вам, открываю то, что много лет было нашей с сыном тайной, что я носил в себе, мучаясь запоздалым чувством вины. Я ошибался много лет. И если бы только сам платил за эти ошибки. Моя вина перед сыном несравнимо больше и тяжелее вашей. Чимин отвечал за мои несбывшиеся ожидания, за пустые надежды. А за свою жизнь поломанную не упрекнул меня ни разу. Потому что любит. И вас, Юнги, любит тоже. И счастлив стал именно рядом с вами. Он даже мне боялся говорить об этом прямо. Осторожно, размыто, словно не доверяя всему хорошему, что с ним происходит. Он не верил, что найдется хоть один альфа, который захочет быть с ним, не трогая, пока он не позволит сам. После всех издевательств отца, после того реабилитолога, после еще нескольких домогательств пьяных пациентов в больнице, где мы работали вместо Сыниля. Чимин еще подростком сказал, что никогда не выйдет замуж, что в мире нет и никогда не будет альфы для него. Что одиночество – самая прекрасная пара, верная, безопасная и спокойная. А потом появились вы, Юнги. И стали для сына лучшей парой. – Я сказал, что ненавижу, кричал, чтобы он забыл меня. – А сейчас роняете слезы и хотите быть рядом с ним, – омега снова говорил мягко, спокойно, только глаза и голос блестели, как и у Юнги, от «соли». – Да и он, несмотря ни на что, ждал вашего звонка. Не говорил об этом, но не выпускал телефон из рук. А потом, в больнице, я зашел в палату тихонько, сын в монитор смотрел и говорил: «Не позвонил ни разу. Так и не понял ничего». Вчера утром, еще до моего прихода, Чимин сломал сим-карту. Сказал, что старая его жизнь и те немногие, кто был в ней, осталась в Сеуле. А из больницы выйдет – зарегистрирует новый номер. Я не стал спорить. Ему нужно время, чтобы выплеснуть всю эмоциональную боль, пережить ее, а потом оценить случившееся заново. Но то, что он все-таки ждал… И я ждал тоже, я уверен был, что вы начнете звонить ему, разыскивать. – Дэгон-ним, я… пил с того вечера, как Чимин ушел. Впервые в жизни. Четыре дня. Мне много не надо было, чтобы отрубиться. Напивался и спал. И вчера бы продолжил, вот только друзья пришли. Привели меня в чувство, мы съездили в «Burn», узнали всю правду, потом я бросился искать Чимина, звонил непрерывно. Когда его коллега сказал, что он из аптеки уволился, а сосед – что уехал, я готов был начать пить по новой. И снова друзья удержали. Сегодня утром Хосок, он полицейский, дал мне бумагу с вашим адресом. Дальше вы и так все знаете. А я знаю теперь, что скрывал Чимин. Понимаю, что стояло за его просьбой, страхами. Я сделаю все, чтобы вернуть его. Не представляю сейчас, как буду жить один, если он не даст мне шанс. Но я по крайней мере попрошу прощения. Дэгон-ним, я же могу поехать с вами? Вы ведь сказали, что Чимину лучше, но что вообще случилось? – Вы взрослый мальчик, Юнги. А я очень взрослый, да и к медицине имею отношение, так что не вижу смысла стесняться. Чимин лежит в омегологии. Три дня назад у него началась течка, как никогда тяжелая, болезненная. Обычные обезболивающие и блокаторы не справлялись, поэтому врачи настояли на госпитализации. Капельницы намного лучше помогают, да и он под врачебным присмотром все время. К тому же природный аромат сына раскрылся в этот раз как никогда прежде. Почему ему настолько больно, почему таким ярким стал запах, его лечащий врач наверняка утверждать не берется, но с огромной долей вероятности так происходит потому, что Чимин уже взрослый омега, при этом по-прежнему чистый... Альфа мычит. Глухо. Болезненно. «Гниль. Не Чимин, я. Вот толку только в этом бичевании». – …но тело требует своего. Вы были с ним рядом полгода, разбудили его внутреннего омегу, единственный заслужили доверие. И в тот момент, когда так нужны были Чимину… – вздыхает. – Добавьте сюда тяжелое эмоциональное состояние, в котором он находился за несколько дней до течки. – А как Чимин сейчас? – Сегодня впервые почувствовал себя немного лучше и даже покушал. В предыдущие дни пил только, никакая пища не усваивалась. В эмоциональном же плане… Тяжелый вздох снова, молчание. – Я пойду с вами. Вдруг, мы сможем поговорить. Чимин не стал откладывать разговор в тот вечер. А я отложил на четыре дня. – Я не раз говорил сыну, что вы будете сожалеть о сказанном. – А он? – Он, рассказав мне все, молчал больше, да и не до разговоров было. Чимин приехал в Тэджон ночью, а вечером следующего дня ему уже было настолько плохо, что пришлось вызывать скорую. В клинике, когда боль удалось купировать, он много спал. Но звонка вашего ждал, да и симку наверняка сломал потому, что не дождался. – Главное – мне его дождаться теперь. Чтобы он разрешил дождаться. Простил. А омега улыбается неярко, касаясь ласково бледной щеки Юнги, как покойный Донсу касался когда-то: – Я бы очень хотел этого, мой мальчик. *** Дэгон заглядывает в маленькую палату, вдыхает неяркий сейчас аромат яблока, переводит взгляд на кровать. Чимин дремлет, пока капельница гонит прозрачный лекарственный горох в тонкую вену. Папа подходит беззвучно, но сын сразу глаза открывает: – Чимини, как ты, мой родной? – Хорошо, пап. У меня все хорошо, – в голосе тоски на десятерых. «У меня все плохо, пап. У меня все очень плохо». – Сынок, кажется, ты не совсем искренен. Что-то все-таки болит? «Все то же, пап. Душа. И сердце на куски. И жизнь наперекосяк». – Мне намного лучше. Доктор сказал, послезавтра выпишет. Я очень домой хочу. «В свой дом, где бы меня ждал кто-нибудь. Где бы я ждал. Был нужен кому-то». – Была бы симка цела, сынок, я бы набирал тебя чаще. Может, не нужно было так с ней? – Я не нужен никому, пап, – невпопад, кажется, голосом-струной, напряженным до предела. – И по телефону сейчас мне говорить не с кем. – Сыночек, ты мне нужен. Всегда. А еще, знаешь, – замолкает, сжимает мягко свободную от капельницы руку сына и напролом, – мне очень нужен внук. А лучше трое. Чимин одновременно открывает широко рот и глаза, а потом начинает смеяться звонко и прерывается резко, и искренний смех в слезы переходит: – Пап, я пробовал, не получилось. Я не нужен ему, – вздох. – А он тебе? – Я не нужен ему, – упрямо. – Почему? – Пап! – вспыхивает, но и гаснет тут же, и тоскливо. – Он ведь мог позвонить хоть раз за эти дни. – Значит, ты хотел все-таки, чтобы позвонил? «Хотел и ждал». – Не знаю, не уверен. После всех его слов, обвинений ужасных, пусть даже он не был трезв в тот момент. – Как бы я хотел, сынок, чтобы Юнги именно от тебя узнал, что и как было на самом деле. «И я бы хотел». – Он мог позвонить, папа. Но не стал, – Чимин говорит теперь спокойно. – Да, я все-таки хотел бы поговорить перед тем, как уйти. Рассказать правду. Я хотел, чтобы от этой правды ему было так же плохо, как плохо было мне, когда я ждал казни у пилона. Когда Юнги сам казнил меня тем вечером. Когда я в Тэджоне умирал уже от физической боли. Не потому, что в самом деле желаю боли, но для того только, чтобы Юнги понял, что чувствовал я. Папа, и я сейчас только подумал, что пока не встретил альфу, не знал о боли во время течки. А Юнги разбудил во мне омегу, которому нужна отныне пара. Зачем, папа? Для чего? Чтобы я мучился теперь не только от душевного одиночества, но и от телесного. Врач сказал: вам просто нужен альфа. Небо, просто нужен, – ироничный смешок, – да если бы все было так просто. – А ты не допускаешь, что теперь он казнит себя? – Наверное, казнил, едва выгнал меня, а скорее, это я для него умер. Медбрат заходит, прерывая разговор, освобождает руку Чимина. Подходит к Дэгону, шепчет: – Пак-ним, хорошо бы ваш спутник зашел в палату тоже. Иначе я попрошу его покинуть отделение. В коридоре больничном посетителям нежелательно находиться. Медбрат выходит, папа поднимается: – Чимин, мне нужно уйти. – Но ведь ты пришел только. А Дэгон не к месту, кажется, и неуверенно, очевидно волнуясь: – Родной мой, прости меня, пожалуйста. Я столько раз ошибался, а ты прощал. Возможно, решишь, что не прав снова. Но я искренне считаю: так будет лучше. Даже если ты захочешь поставить точку… – Папа, о чем ты? Дэгон не отвечает, целует. Чимин смотрит на уходящего папу. На дверь, что открывается спустя секунды. На альфу с пакетом белоснежным в руках, в белоснежной рубашке, с белой, как обморок, кожей, с глазами черными, со взглядом, темнее черного, в котором боль, неуверенность, стыд. Альфа стоит в дверях, пакет теребит в пальцах, закусив до отметин глубоких губы, и взгляд отводит, и снова на омегу, и снова отводит. Боль. Неуверенность. Стыд. Надежда. Любовь. А Чимин замер, едва Юнги вошел. Замерло тело, замер взгляд, замерла душа. Только сердце бьется гулко, одно-единственное слово выстукивая. Но Чимин услышать его не может: сердце прячет от омеги это слово. И только ускоряет ход с каждым ударом. И кровь, что остановилась, кажется, тоже, теперь, скорость набирая, бежит, несется, согревая тело. Или это согревает Чимина теплый любимый запах имбиря, что всю палату заполнил? И к нему подается, и смешивается с ним взрывной, яркий, свежий, сочный аромат зеленого яблока. И ноздри альфы двигаются едва заметно, и губы чуть приоткрываются, и вдох беззвучный, глубокий. И еще один. Чимин отмирает, левую ладонь – на железу, будто так можно спрятать, остановить аромат. А Юнги на омегу смотрит, ноздри снова двигаются и во взгляде угольно-черном – всполох ярко-алый. И гаснет тут же. А яблоко безумствует, тепло имбиря подавляет свежестью. И будто не в палате стоят двое, но в саду, где каждый плод безупречен, совершенен и в самом соку теперь. Снова вдох беззвучный: – Чимин… – едва слышно. Слезы бегут из серых глаз, но не тушат в них алое. И боль, и обиду, и презрение, что вспыхивают, когда воспоминания последней встречи подкидывает память. И с пухлых, подрагивающих губ срывается полное обиды и презрения: – Гниль, да? – Чимин, пожалуйста, – тихо. – Гниль! – громче. – Прости, пожалуйста. Прости, – очень тихо. – Гниль! Гниль! – еще громче. – Я люблю тебя, Чимин. Прости меня, прости, – болезненным тоскливым шепотом, что громче и отчаяннее любого крика. – Гниль, гнилое яблоко, испорченный мальчик. Уходи, альфа! Уходи! Уходи! Кричит, орет. И замолкает резко. Смотрит сквозь слезы. Дрожит. А внутри стучит, кричит, вопит о чем-то своем, по-прежнему на своем языке сердце. Больно. Им обоим больно сейчас. Обоим кричать бы, чтобы выплеснуть. Но молчат. Юнги кладет на стул белый пакет. Выходит из палаты. Белый. И внутри белое тоже. Как пустота. Как самая большая потеря в жизни. По коридору. Вниз. В холле с Дэгоном сталкивается. Лишь головой качает отрицательно. Омега понимает все, касается предплечья. – Чуть больше времени, Юнги. Ему чуть больше надо. – Наверное, – обнимает осторожно Дэгона. – Вы поддержите его. Ладно? *** Дверь закрывается бесшумно за альфой. Чимин подходит к пакету белому. Он сам внутри белый, как пустота. Без единой эмоции сейчас. Только под ребрами алое по-прежнему стучит о своем непонятном настырно. Пакет в руки. Там мягкое, белоснежное. Что-то похожее было в его руках недавно. Тоже белое, мягкое. Гордое, надменное, злое. О нем вспоминать не стоит. Нельзя. Так лучше. А вот это – такое нежное, ласковое. И пахнет знакомым теплом любимым. Розовый нос-кнопка и глаза черные, и черное сердечко на белоснежном боку. Большой белоснежный кот. Так похожая на любимого Сахарка игрушка. Юнги узнал. Юнги принес. Юнги ведь не хотел напомнить о той боли? Юнги искал способ сказать, что знает о ней, знает о прошлом Чимина. И ему тоже больно. За давнее прошлое, за то, что сказал несколько дней назад. «Люблю. Прости», – голос Юнги, тихий, безнадежно-отчаянный, звучит в ушах. А сердце омеги стучит громко-громко. И так ясно, так понятно, наконец, о чем стучит. «Люблю, люблю, люблю!» Чимин на постель ложится. Обнимает игрушку крепко, снимает аромат теплый с меха, целует, слезами поливает. – Люблю, люблю, люблю. И засыпает, вырубается мгновенно под звучащее в ушах безнадежное юнгиево «люблю», под его «прости» тихое. *** Девять часов вечера. Три исходящих на три номера. Час. Три звонка в дверь. Четыре чашки черного кофе на белоснежной поверхности стола. И кажущееся бесконечным молчание. Трое почти уверены, что четвертый едва ли скажет что-то хорошее. Вопрос теперь в том, насколько все плохо? Насколько безнадежно? – Хен? – Хосок нарушает тишину. Юнги вздыхает, старается говорить спокойно. – Не получилось, Хоби, выполнить твою просьбу. Потому хотя бы, что Чимин в клинике сейчас, – друзья молчат, но в глазах вопрос очевидный. – Нет, нет, все не так плохо, его выпишут скоро. Но в том, что Чимин попал в больницу, моя вина есть тоже. Не спрашивайте, не смогу объяснить. Слишком личное. Да и не в этом главная причина. Он просто не стал со мной разговаривать, не захотел слушать. Сразу попросил, чтобы я ушел. Сказал, чтобы ушел, а потом кричал об этом. Но я успел все-таки попросить прощения, сказать, что люблю… Вот только толку? Следующий час Юнги рассказывает о своем разговоре с Дэгоном, о прошлом Чимина, о том, что господин Пак не держит на альфу зла и считает, что для них с омегой, возможно, не все потеряно. И об Ынхо говорит. Молчит о том только, что Чимин ждал звонка, пока Юнги пил. Не потому, что упреков боится, просто не хочет надеждой делиться: раз ждал после всех ужасных слов Юнги, значит, не все потеряно еще. Юнги друзьям доверяет всецело, но ему все равно невыносимо будет видеть их взгляды сочувствующие, слышать слова утешения и поддержки, если и эта надежда пойдет прахом. – Ты ведь можешь попробовать позвонить Чимину спустя несколько дней, – замечает Намджун. – Звонить некуда. Омега сломал симку по возвращении в Тэджон, объяснил папе, что у него новая жизнь начинается, в которой, – вздыхает, – нет места никому из прошлого. Я потому и дозвониться не смог ему. Юнги молчит о том, что не сразу сломал: надежду свою, прозрачную, тонкую, ото всех оберегает. – Но уж Дэгон-ним телефон сына будет знать точно, когда омега оформит новую карту. И если Чимин не готов с тобой видеться… пока, то позвонить или сообщение отправить ты ему, наверняка, сможешь. – Если только заранее не попросит Пак-нима не давать мне номер телефона. – Юнги, я думаю, Дэгон-ним прав, говоря, что у вас есть шанс. Ты узнал правду. Так и Чимин узнает, кто виноват в том, что с ним случилось. Ынхо вас обоих подставил и единственное, чего хотел, рассорить. Ты, узнав об этом, рванул в Тэджон, едва Хосок адрес господина Пака нашел. Чимин обдумает все и вернется тоже. – После того, как я в лицо ему предположение кинул, что палец он сломал, на пилоне крутясь, обозвал шлюхой и предлагал переспать за деньги? – альфа лицом в ладони впечатывается и глухо. – После того, что рассказал мне Пак-ним о прошлом сына, мои слова можно приравнивать к преступлению, к убийству. Я убивал его, пока он пытался достучаться. – Ты выпил. – Но не настолько, чтобы не понимать: омега был прав, когда просил перенести наш разговор. – Но ты ведь все равно поехал к нему. – И что же, Нами: вернулся ни с чем. Но я бы поехал, даже если бы не знал всю правду. И все равно просил прощения. А уж после того, что рассказал Ли, чем Пак-ним поделился, – губы кусает. – Единственное важное, что у меня осталось, что хоть немного спасает, – это слова прощения, которые я успел сказать Чимину. А он, надеюсь, услышал, даже если не поверил. Молчание, а потом Намджун спрашивает безо всяких экивоков: – Скажи, Юнги, ты опять свою проблему заливать спиртным будешь? Головой качает отрицательно, сглатывает. – Работой и кофе, – глоток остывшего напитка делает. – Ничего ведь не остается больше. Но если вам для спокойствия просто надо мое слово, я даю его. Звонок на мобильник, лежащий на кухонной столешнице, раздается. Юнги дергает рукой от неожиданности, и чашка наклоняется, и небольшое густо-коричневое пятно расплывается по белоснежной поверхности стола, но альфа не замечает этого: он к мобильнику, на экране которого – незнакомый номер. – Д-да, – в дрогнувшем голосе столько отчаянной надежды. Слушает, глаза прикрыв, закусив губы, отвечает, наконец: – Сон-ним, я понял все, я согласен. Жду вас завтра в нашем офисе, мы уточним детали. К столу возвращается: на ослепительно-белом – грязно-коричневое. Юнги смотрит несколько секунд, а потом ладонью изо всех сил по чашке, которая улетает на плиточный пол, разлетаясь на сотни осколков, и по пятну, размазывая его изо всех сил по белому. – Если бы ты все рассказал тогда, Чимин… Если бы я промолчал… – капли снимает с глаз, усмехается горько. – Звонил заказчик, который за два часа до мальчишника сказал свернуть проект. Просил возобновить работу и закончить как можно быстрее. Какая ирония, но будет, чем заняться. Через четверть часа друзья покидают квартиру Юнги.  – Может, нам свадьбу отменить? Перенести? – Чонгук смотрит виновато на Хосока и Намджуна. – Выдумал, мелкий, вот еще, – беззлобно ворчит Ким. – Чимину, в самом деле, нужно время. Омеги – натуры, как правило, тонкие, нежные и любые раны, душевные особенно, у них заживают сложнее и дольше. – Хен, ты-то откуда знаешь, ни в каких долгоиграющих отношениях, кажется, замечен не был? – Чонгук смеется неярко. – Из дорам, но главным образом, из стихов средневековых корейских поэтов, мелочь темная, – отвечает с улыбкой, а Хосок, что молчал все время, добавляет вдруг мрачно: – А иногда не заживают вообще, но будем надеяться. *** Чимина выписали из клиники на сутки раньше. Он не стал беспокоить папу, который дежурил на работе допоздна, на такси приехал домой. Сходил в близлежащий салон связи, обзавелся новой симкой и новым номером. Приготовил ужин. Дэгон, вернувшись, отправился в спальню, чтобы переодеться. Свет включил, вздохнул: белоснежный кот лежал на его кровати. – Чимина, все настолько серьезно? – на кухню вышел, держа игрушку в руках. – Юнги не один магазин в Тэджоне объехал, прежде чем найти тебе подарок. И если с момента нашей встречи я увидел на его лице улыбку, то именно тогда, когда альфа заметил на полке Сахарка. – Нет, его не так зовут, пап, – хмурится, взгляд тоскливый бросает на старшего омегу. – У Сахарка судьба несчастливая. Такую даже игрушке не пожелаешь.  – Хороший мой, – Дэгон смотрит расстроенно. – Ну назови сам, как тебе хочется. А омега сквозь слезы улыбку давит: – Безумие какое-то, пап. Мне двадцать пять, а я получаю в подарок игрушку и придумываю ей имя. Мне не нужен этот кот. Хотя имя я ему все-таки дам, пусть будет Шуга. – Ты стабилен, сынок, – папа смеется, протягивает кота. – Подержи, руки так и не вымыл. Спустя минуту возвращается бесшумно в кухню, где Чимин, прижав к себе игрушку крепко, сидит, замерев, роняя слезы. – Юнги тоже плакал, сынок, как маленький мальчик рыдал у меня на плече. – Я не хочу это знать, неинтересно, – замолкает, на кота смотрит, а потом отдает Дэгону. – Ты рассказал ему все, папа? Зачем? В голосе нет упрека или раздражения, усталость, смирение. – Потому что он искал тебя, Чимин, и нашел. Потому что плакал и говорил, что любит. Потому что мне надо было хоть одной живой душе исповедаться, покаяться в своих ошибках, как ему надо было покаяться в своей. Наши ошибки, мне кажется, несравнимы по силе, но результат один – тебе больно и плохо. Я рассказал про пальчики и горбинку, и про паровозик, и про Сахарка. Я много чего рассказал. Я видел, чувствовал, как переживал Юнги, с какой болью смотрел на меня в иные моменты. И сколько раз, слыша мой рассказ, вспоминал собственные слова, повторял, что ты не простишь его. – Все, пап. Не хочу больше ни говорить, ни слышать об альфе. – Только одно, последнее, выслушай, – сын кивает, поджав раздраженно губы. – Та вечеринка в «Burn» была подстроена специально, чтобы поссорить тебя и Юнги. Чимин, который стоял в дверях кухни, замирает, а потом возвращается, тяжело опускаясь на стул, взгляд недоверчивый бросает на папу, сдерживается, чтобы не зареветь снова: – Юнги ведь не мог придумать это? Расскажи подробнее, пап. – Пусть альфа расскажет. Так будет правильнее. А мы в который раз возвращаемся к тому, что вы должны поговорить. – Ты возвращаешься, папа. А я не могу, не могу, понимаешь! Я единственное не рассказал тебе. То, что убило меня, размазало в тот вечер. Я не знаю сам, почему это было так больно. Ничто не задело так. Ни «шлюха», ни «ненавижу», ни сломанный у пилона палец. Но… Чимин шею запрокидывает, слезы, по щекам бегущие, утирает: – Гниль, папа. Я – гниль. Гнилое порченое яблоко. Небо! – смеется, сквозь слезы. – Даже от тех, кто был отвратителен мне, я не слышал такого, пусть и их правда о чистом нетронутом яблочке звучала мерзко. А тот, кого я полюбил, с кем быть хотел, оскорбил меня сильнее всех. Я не могу забыть ни слово, ни тон, которым оно было сказано. А как он смотрел на меня, папа. Как на что-то мерзкое, отвратительное, ничтожное. Чимин плачет – горько, безутешно. – Сыночек, – папа усаживает на стул, обнимает, гладит. – Юнги рассказывал. И я все равно не передам, как он горевал, корил себя. И плакал так же, как ты сейчас. – А ты утешал, – отстраняется от груди резко, опухшими, покрасневшими глазами смотрит. – А я утешал, мой родной. Потому что каждое слово было искренним и раскаяние тоже. А еще он вспоминал своего покойного папу. Господин Мин, уходя, просил его иметь мужество признавать свои ошибки и отвечать за них, извиняться. Я понимаю, что тебе больно. Но Юнги ведь понял все. Да и ты, мой родной, несмотря на боль… – Дэгон помолчал, – сам признался, что с первого дня ждал его звонка. – А он не позвонил! Он, – догадка тяжелая приходит в голову, – может быть… пил все это время? Дэгон молчит. – Папа, Юнги… пил? – Да, пока друзья не взялись за него. Потом они с этим Ли поговорили, а мальчик, который в полиции работает, нашел мой адрес. Юнги, уезжая, просил позаботиться о тебе. Это все, что он сказал мне, когда вышел из палаты. Это вообще все, Чимин, о чем я хотел сказать тебе. Остальное узнаешь сам, если захочешь. И уж точно не от меня. Омега кивает, вытирая слезы, уходит, но возвращается быстро. Забирает Шугу, покидает кухню. *** – Так Юнги будет на нашей свадьбе, Гука? – Тэхен смотрит расстроенно на расстроенного жениха. – Не знаю, Тэ. Он сам не знает. Юнги сейчас как будто с нами и одновременно – нет. Мы обедаем вместе и кофе пьем, и он разговор поддерживает, когда его втягиваешь в этот разговор, и в рабочих вопросах нас ориентирует мгновенно. Но если не тормошить его, не спрашивать, он будет молчать. Все время, без конца. А иногда еще и подвисать, в одну точку глядя. При этом хен дергается от каждого звонка и так на мобильник смотрит, словно его судьба решается всякий раз, когда тот оживает. И всякий раз Юнги гаснет. Угасает. Мы все время спрашиваем, как он. Он все время отвечает, что хорошо, и тут же переводит разговор на другую тему. И говорит теперь обо всем вообще так ровно, так спокойно, что мне иногда, – Гук взрывается, – вмазать ему хочется по физиономии, чтобы эмоций добавить в этот белый тон. – Любимый мой, да ведь за таким безэмоциональным тоном, как правило, буря, торнадо из эмоций. И, боюсь, не самых хороших. Чонгук кивает. – Намджун пару раз заглядывал к Юнги домой вечером. Знаешь, мы просто боялись, что он… – вздыхает. – Понимаю, чего боялись. – Но Юнги, к счастью, повторяет постоянно: «Не дождетесь». И держит слово. – Ну почему он не позвонит Чимину?! Почему не съездит к нему еще раз? – Сказал, что не имеет права дергать омегу, что, возможно, Чимину надо больше времени, чтобы простить. Сказал, – Гук всхлипнул, – что ему никто кроме Чимина не нужен. И если омега не вернется, он всю жизнь будет один. Что ему, наверное, на роду написано. И так улыбнулся, знаешь, что мне волком выть хотелось. А мой внутренний выл, как сумасшедший. Чонгук посмотрел на своего омегу, опустился на колени перед ним и все-таки заскулил тихонечко. – Он загибается. Он не ест, пьет один только кофе, с утра до вечера сидит над этим проектом дурацким в офисе. А его молчание… Он живой, но он мертвый, понимаешь? Тэхен задумался, поглаживая машинально по волосам донельзя расстроенного жениха. – У нас ведь день свадьбы совпадает с Днем рождения Юнги, – сказал, обращаясь, кажется, к себе. – Опять же, я тоже виноват, все равно виноват, что бы там альфа ни говорил. Ладно… – Тэхени, ты о чем? – Гук поднял на омегу влажные глаза, а тот посмотрел на него нежно, слезинки отер с ресниц: – О своем, омежьем. Люблю тебя, Чон Чонгук, очень. Пусть хоть это тебя немножечко утешит. Альфа встал, обнял крепко: – Цветочек мой, как подумаю, что та тварь и нас могла рассорить… – Могла, но ты нашел нужные слова, простые совсем, но такие правильные. – А ты их услышал. «Может быть, и Юнги найдет все же. И Чимин услышит», – беззвучно произнес омега, направляясь за женихом на кухню. *** Юнги сидит в гостиной Гука, пока альфа и омега хлопочут на кухне, заканчивая с угощением. Чонгук торжественно поклялся не дожить до свадьбы, если Юнги не навестит их с Тэхеном разок, пока они еще в статусе женихов пребывают. Тэхен к этой клятве добавил свою, и обещал умереть прямо в день свадьбы, если Юнги проигнорит их приглашение. Юнги дал слово прийти и на кофепитие, и на свадьбу, а пока у него есть несколько свободных минут и он берет мобильник в руки. – Дэгон-ним, как Чимин? – после отъезда из Тэджона Мин второй раз набирает омегу. – Не знаю, что и сказать, Юнги. Молчит почти все время. Иногда плачет, но прячет слезы, я случайно замечаю. Знаешь, – вздох, молчание, которые заставляют альфу напрячься, – он ищет квартиру и работу. Ходил уже на несколько собеседований. Рваные тихие вдохи в трубке, безнадежное, едва слышное: – Да, я понимаю. – А я вот не понимаю, Юнги. Мне все больше кажется, что сын вопреки себе это делает. И вот еще, Шуга… – Шуга, кто это? – Сахарок номер два. Чимин назвал так кота и вернул мне его, едва из больницы вышел, но и забрал почти сразу, и спит с ним теперь все время, и дорамы смотрит, и читает, уложив игрушку под бочок. Небо Омегаверсное! – омега вскрикивает вдруг, – как я забыл! Юнги, у Чимина ведь появился телефон. Может, наберешь ему? – Не могу, Дэгон-ним. И не в гордости дело. Просто не хочу давить. И вы не давите, пожалуйста. Пусть Чимин сам решит, хочет ли поговорить со мной. А я буду ждать. Хотя для меня, – голос срывается, – каждая минута, как вечность. Но каждая минута неопределенности – это еще и надежда. Тэхен, что стоит у полуприкрытой двери с минуту, открывает ее решительно: – Юнги, все готово, давай на кухню, – и сам идет туда тотчас, бормоча тихонько. – Не давите? Вот еще?! Да если бы Гук не надавил тогда на меня, не заставил выслушать, хрена бы у нас все хорошо сейчас было! Не давите, ты ж понимаешь! *** – Привет, Хосок, мне нужна твоя помощь. И молчание. – Привет, – удивленно. – Я, постараюсь, конечно, но ты расскажи для начала, что хотел. *** Чимин в компании лежащего на кухонном столе Шуги вяло готовит ужин, когда домофон оживает. – Кто? – омега не ждет никого и абсолютно уверен, что стоящий внизу неправильно набрал комбинацию цифр, но вопрос, произнесенный низким, очень красивым голосом, дает понять, что Пак ошибся. – Чимин, это ведь вы, да? – Да-а-а… А вы кто? – растерянно, тихо. – Откройте, пожалуйста. Мне очень, мне жизненно важно поговорить с вами, – напряжение, волнение захлестывают говорящего в момент. – А если боитесь или не хотите открывать, спуститесь, пожалуйста. Но поверьте, я совершенно безопасен. И да, давно знаю вас, пусть и заочно. И виноват перед вами, очень виноват. Чимин задумывается, активирует ключ входа, и в момент – хрипло, сдавленно: – Заходите...