Том I. Подконтрольный импульс.

      Несмотря на поздний час, Беллами вышел из блока, сбегая от гнетущего молчания. Ему и Джону нужно было время переварить предстоящее этой ночью. Тишина в комнате стала слишком тяжёлой, выталкивающей, потому Беллами предпочёл бы провести ближайшие часы хоть в самом аду, чем там. Но спускаться в ад было незачем, ведь есть варианты и получше.       Он зашёл в жилой блок друга с вопросом: — Есть что выпить?       — Вода, — ошарашенно ответил Атом.       Беллами разочарованно выдохнул и упал на диван. Друг проследил за ним, заметив неладное: — А что случилось-то? Опять неудачно пососались?       — Завтра Джона ждёт медобследование, — произнёс Беллами как приговор. — Совет хочет удостовериться, что пэсов используют по назначению.       — Чего?! — удивлённо переспросил Атом и, не дождавшись ответа, констатировал: — Пиздец.       Блейк отрешённо смотрел в стену, думая о том, как себя чувствует Джон. Он не сказал ни слова, не показал ни одной эмоции. Обычно эмоциональный, открыто проявляющий недовольство и злость, он закрылся. Как пройдёт эта ночь — можно было только предполагать, и эти предположения уже безрадостные. Беллами понимал, что ему придётся из кожи вон вылезти, чтобы как-то убедить Джона в том, что это нужно им обоим, что избежать этого невозможно. Или же навсегда отпустить его, если никакие убеждения не сработают. Он не сможет взять любимого человека силой. Никакие благие намерения этого не оправдают. Да и возбудиться в такой ситуации у него не выйдет при всём старании.       — Как вы собираетесь пройти проверку? — вырвал его из размышлений Атом растерянным вопросом.       — Тебе серьёзно нужно рассказать как? — иронично уточнил Беллами. — Выбора у нас нет. Иначе его заберут.       — Но ведь понятно будет, что ты им особо не пользовался.       Блейк строго отрезал: — Это уже не их ума дело. Будут вопросы — найду как выкрутиться.       — Можно сказать, что ты тащишься больше по оралу, — предложил друг.       — Как вариант.       — А Джон что говорит?       — Ничего не говорит. На лице виден весь его «энтузиазм» — устало высказал Беллами. — Он не так давно пришёл в себя после того случая, как к нему домогались те два выродка. Только стал таким же открытым и весёлым, каким был раньше.       — Ну с тобой будет всё не так, как с ними.       — Велика разница? Он не хочет этого. Его принуждают к сексу, которого он не хочет. Как он должен себя чувствовать? Игрушкой для развлечений? Я не хочу, чтобы он чувствовал себя так со мной. Я очень много сделал для того, чтобы со мной он себя так никогда не чувствовал. Но всё это будет разом перечеркнуто.       Из него сочились злость и страх, граничащие с отчаянием. Атом смотрел на друга, не врываясь в его монолог, лишь молчаливо удивлялся тому, насколько сильно того это цепляет. Он понимал, что ситуация далеко не из приятных, но подобные эмоции Беллами себе ещё никогда не позволял. В любой ситуации хладнокровный и сдержанный капитан терял самообладание от предстоящего секса с парнем, пусть и не совсем стандартного секса.       А Беллами уже не мог остановиться, из него потоком вырывалось негодование — горькое и беспомощное: — Боже, я не знаю, как это будет. Как я вообще должен это сделать? Я не хочу так поступать с ним. Я боюсь, что после этого наши отношения испортятся. Он только по-настоящему доверился мне. Но теперь я стану его личным мучителем. Я не хочу, чтобы у нас всё было так. Не хочу делать ему больно. Чёрт возьми, я люблю этого человека! Почему я должен с ним так поступать?       Атом только сейчас вклинился, зацепившись за одну фразу, что его поразила: — Что ты сейчас сказал? Ты его любишь?       — Да, — прямо ответил Беллами.       Друг недолго завис, пытаясь осмыслить, а после заторможенно выронил: — Не ожидал от тебя таких слов.

***

            Время как будто бы остановилось. Джон даже мысленно с собой не говорил. Он облегчённо выдохнул, когда Беллами удалился из блока. Ведь был не готов на разговоры и к любому другому взаимодействию. Ему нужно всё обдумать, осознать, свыкнуться с мыслью. Если поначалу он принял это как что-то необратимое, то со временем стены начали давить на него, делая его ещё меньше, ещё беспомощнее.       «Вот и началось. Этого было не избежать. Я стану игрушкой, как должен был давно. И да, я понимаю, лучше уж с Беллами, чем с другим, но… Я не хочу. Я не готов. Суки, дали бы побольше времени морально подготовиться!»       Джон попытался представить, как это будет. И от одного только представления становилось слишком не по себе. В нём перемешались и стыд, и страх. Всё их взаимодействие до — было полностью дружеским. И жили они вместе как какие-нибудь родственники. А теперь им нужно будет раздеваться друг перед другом, ласкать друг друга. И даже не из собственного желания, а потому, что так надо. Просто надо.       «Это будет как секс со старшим братом» — горько резюмировал парень.       Беллами был его покупателем, владельцем, странным извращугой, скрывающим свои мотивы, опасным солдафоном, каждый шаг которого стоило опасаться. После он стал собеседником, приятелем, покровителем, поддержкой и даже спасением. А теперь им указывают на постель и обязуют провести эту ночь в объятиях друг друга.       «Я как-то… не знаю… как это…» — Джон не мог сформулировать в голове ничего дельного, мысли путались. После он попытался привести себя в чувство, зло выругавшись: «Бля, это всего лишь секс, что ты как маленький?»       Пара секунд, и он не удержался от того, чтобы поправить себя: «Секс со здоровым, сильным военным, у которого есть член, и он будет меня как бы… Кхм… Нет, я не готов».       Он поднялся с кровати и стал ходить по комнате из угла в угол, утопая в собственных мыслях и ничего вокруг не замечая. Парень пытался успокоить свои нервы: «Ладно, спокойно, это же Беллами, я его знаю. Он не извращенец. И он не станет вести себя слишком настырно, я думаю. Скорее всего, не станет. Я надеюсь, он сексуально удовлетворённый. И в руках себя держать умеет».       Осознав, что собственные утешения ему не помогают, он применил более грубый способ — словесную пощёчину, чтобы себя приземлить, пристыдить: «Так, хватит дрожать как девственница!»       Но это тоже не помогло, ведь ему было чем возразить: «А я что, не девственница? С мужиками-то я никогда не спал. Это совсем не то же самое, что с девчонками». Он протяжно выдохнул, в попытке успокоиться, и мысленно себе твердил: «Это будет просто опыт. Я же всегда говорил, что не стоит ни от чего зарекаться. Даже от члена в заднице. И вот, блять, пожалуйста! Допизделся!»       Джон почти полчаса катал себя на своих эмоциональных качелях, пока его не укачало, от чего он морально выдохся. Устав, он замер на месте, тупо смотря в стену и пытаясь принять неизбежное. В голове уже даже не осталось никаких мыслей, проклятий и ругательств. Его привычный мир рушился, и с этим нельзя было ничего поделать. Этот мир безопасности, в котором он имел право на неприкосновенность, где мог быть самим собой. И теперь всё изменится. Всё, что остаётся — только приспособиться.       Спустя какое-то время он залез в ящик, где хранились немногочисленные лекарства. Подумал отыскать остатки того успокаивающего препарата или что-то подобное, в надежде, что так он будет чувствовать себя менее нервно. Вчитываясь в этикетку на одной из упаковок, он мысленно удивился: «М-да, вот тебе и эволюционный прогресс, придумали специальные капсулы для подготовки к анальному сексу. Но мне это сейчас кстати». Тогда он достал инструкцию и прочитал её: «Ох ничего себе, после этой таблеточки нужно выпить литр воды в течение получаса. И ничего не есть. Ну понятно, куда там есть, если воды столько хлестать?»       Он зажал упаковку в ладони и обречённо посмотрел в никуда перед собой: «И я буду готовенький в течение часа-полутора. Пиздец. А можно мне лучше анестезию?»

***

      У Беллами, как и у Джона, к этому времени запал иссяк: буря эмоций утихла, оставив лишь осознание неизбежности. Атом тоже замолчал — не отвлекаясь ни на что, он просто сидел рядом, разделяя тишину с другом. Он понимал, что Беллами просто нужно всё осмыслить. Как-то подбадривать его не имело смысла.       — У тебя было с девственником? — внезапно поинтересовался Беллами, озвучив мысли.       — Нет. Где в наше время девственника найдёшь?       Блейк едва заметно хмыкнул с невесёлой усмешкой: — В Тэллосе.       — А он совсем прям девственник? — уточнил Атом.       — С одной стороны, — деликатно пояснил тот. — Он говорил: у него были только девушки. Да и по его взгляду видно, как он этого боится.       — С девственником, наверное, круто, — с толикой мечтательности высказался Атом. — Быть первопроходцем.       — Меня это больше пугает, — не разделил его настроения Беллами и взялся за телефон.       — Надо бы почитать об этом в сети.       — Что ты, сам не разберешься? Просто не торопиться. Быть аккуратным.       — Я хочу знать все нюансы. Чтобы ничем не навредить.       — Да ты там сейчас как поначитаешься страшных последствий, что ещё больше напугаешься, — предостерёг его друг.       — Лучше знать об этих последствиях заранее, чтобы их не допустить, — настаивал Беллами. Опустив телефон ненадолго, он решил поделиться с другом чувствами: — Я первый раз буду спать с человеком, который мне очень небезразличен. А ещё и совсем неопытен. Я пиздец как нервничаю.       Он осознавал, что вся ответственность свалится на него как на более опытного и как на ведущего партнёра. А главное — это будет с Джоном. С тем, кому он мечтал дарить удовольствие, от чего ещё страшнее оплошать. Хоть и понимал, эта ночь Джону не может понравиться, ведь он пойдёт на это не по своей воли. Какое может быть удовольствие в принуждении? Беллами приходилось занижать планку с «дарить наслаждение» до «минимизировать физический и моральный вред». Конечно же, совсем не об этом он мечтал, когда воображал их первый раз.       — О да, — поддержал его Атом. — Помню, с Кираном было всё по-другому. Когда спишь с первым попавшимся, как-то не думаешь о нём особо. А когда любишь, это очень волнительно, особенно в первый раз. Хоть Киран не был девственником, я всё равно волновался. Но знаешь, это так круто. Не просто кончил и отрубился или пошёл по своим делам. Хочется после ещё долго целоваться, из рук не выпускать, поговорить о чём-то. По любви это круто.       Беллами с печалью вспомнил, каким Атом был счастливым, когда влюбился в Кирана, и как болезненно пережил его предательство. Ему не так давно стало легче вспоминать о Киране. Обычно Атом предпочитал не упоминать бывшего в разговорах, но, видимо, признание Беллами в чувствах, побудило его даже на такой непростой шаг.       — Напомню, что у нас дела обстоят иначе. Любовь есть только у меня, — сказал Беллами с грустью.       — Да и у меня, похоже, было так же, — ответил Атом спокойно, но с такой породнившейся горечью, к которой уже давно привык, и она его не рвала, лишь напоминала о себе старыми шрамами. — Просто мне хорошо лгали.       — Джон даже лгать не будет.       Атом решил внезапно вырваться из их обоюдного морального терзания, и превратить этот вечер «разбитых сердец» в обычный диалог друзей, в котором есть место поддержке, а не унынию: — Не нагнетай раньше времени. Может, он ещё как втянется. И не оттянешь потом.

***

      Позднело. Оттягивать неизбежное было уже некуда, и Беллами пошёл в блок. Показываться там сейчас не хотелось. Он не знал, какой реакции ждать от Джона. И не знал, как выходить из ситуации, если тот ответит резким отказом. Вместо предвкушения он чувствовал лишь страх и тяжёлое волнение. Это напомнило ему вечер, когда он вернулся после их первого поцелуя — тогда его опасения подтвердились. Хоть бы в этот раз было иначе.       В блоке его встретили тишина и, в противовес прошлому разу, спокойный, безэмоциональный Джон. Тот не кидался с обвинениями и злостью, но пытался спрятать взгляд от Блейка, даже не смотреть в его сторону. Читать такое поведение было ещё сложнее. Что значило его молчание? Беллами не решился начать разговор первым. Джон и так всё слышал, не было смысла ему что-то объяснять. Пока что. Но проверка назначена на полдень, ночь не бесконечная, и проблему нужно решить до утра.       «Хоть что-нибудь скажи» — молил Беллами. — «Я хочу понимать твои намерения. Хочешь ли ты остаться со мной или готов к тому, чтобы тебя забрали?»       Беллами понимал, что при изъятии пэса, у него будут большие проблемы: допросы, выяснения, почему всё это время пэс не использовался по назначению. Оправдаться будет невозможно. Дело могло дойти вплоть до казни. Но и Джона ждала участь не лучше: повторная продажа, где насилие станет привычным сценарием его жизни.       «Он должен это понимать, ведь так?» — понадеялся Блейк. — «Неужели перспектива переспать со мной ему может показаться ужаснее, чем регулярные изнасилования?»       Джон устал от их молчания, которым они только тянули время. Но чтобы было легче заговорить, он бросил в бой своё напускное любопытство. Показав Беллами тот самый препарат, что нашёл в ящике с лекарствами, спросил: — Это у тебя зачем?       Блейк присмотрелся к упаковке в его руках: — Выдали, когда я тебя купил.       — В комплекте со мной шло? — уточнил Джон с ядовитой иронией.       — Да. Как и наручники. Сам для личного пользования не стал бы покупать.       Джона захлестнула злость от осознания того, с каким «набором» его продавали, но ответил он спокойно, хоть и едко: — Намордник не входил в комплект?       — К счастью, нет.       Беллами с удивлением отметил про себя: «Он принял? Тоже готовится?»       Он испытал мимолётное облегчение — значит, уговаривать не придётся. Мимолётное потому, что расслабляться было рано.       Джон перевёл дух и, собравшись с силами, сухо произнёс: — Давай трахнем меня. Беллами посмотрел на него и увидел взгляд человека, готовящегося к каторге, а не к сексу. Тогда он решил, что должен произнести это вслух: — Послушай. Я понимаю, что тебе страшно, что это будет больно и унизительно для тебя. Но поверь, я не получаю от этого удовольствия. Я уважаю тебя. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя уязвлённым рядом со мной. Я буду предельно осторожен и внимателен к тебе.       Пусть Джон ничего не ответил, но было заметно, что эти слова его тронули и успокоили. Они оба ждали друг от друга первого шага, боясь стать инициатором. Беллами понимал, что эта роль принадлежит ему — Джон уже дал согласие, — но этот шаг казался непосильным. Это до абсурдного смешно: сколько раз он это делал, со сколькими людьми переспал, бывал грубым и страстным, а перед Джоном робел как мальчишка.       Растерянный из-за его бездействия, Джон лёг на постель. Он тоже не понимал, как себя вести. Всё было так же, как у Беллами: с Эмори мог вести себя уверенно и соблазняюще, лезть к ней в штаны и приставать, но с Беллами был в тупике, словно на экзамене, к которому он не готовился ни минуты, а каждую лекцию прогулял. Блейк приглушил свет, а после посмотрел на Джона, ожидающего его рядом с собой. Не отводя от парня глаз, Беллами пытался сломать собственную установку, что Джон — неприкосновенен, трогать его нельзя, только смотреть, и то не слишком откровенно.       «Я могу коснуться его. К этим манящим ключицам, что так долго сводили меня с ума. Пробраться под одежду и почувствовать его тепло в руках. Я могу это сделать».       В то, что мысленно проговаривал, он и сам почти не верил. То, что всегда было под строжайшим запретом, внезапно стало дозволено. И если бы Джон искренне желал этого, а не проявлял вынужденную покорность, этот запрет разбить было бы гораздо проще. Но Беллами приходилось с трудом перешагивать через себя, через свои принципы и привычки. Он лёг рядом с парнем, смотрел ему в лицо, только представляя, как бы всё могло быть, если бы это было обоюдно: какую нежность и ласку мог бы ему подарить, в какую бы это разгорелось страсть. А как действовать при реальном положении вещей он не понимал. Сразу же перейти к активным действиям ему казалось невозможным. Он взял руку Джона в свою, не сжимая, а лишь осторожно поглаживая пальцами. Он хотел, чтобы парень привык к его прикосновениям и хоть немного расслабился. Да и самому Блейку нужно было время, чтобы осознать, что он может перейти эту черту; убедиться в десятый раз, что Джон не оттолкнёт его.       Парень никак не реагировал, хоть и был удивлён настолько деликатному подходу Блейка. Но его это и правда успокаивало. Беллами плавно скользнул ладонью выше, к локтю, а затем переместил руку на талию, поглаживая парня через одежду. Джон чувствовал, какой горячей казалась его ладонь даже через ткань футболки. От неловкости он не смотрел на капитана, стараясь казаться невозмутимым, но дыхание становилось неровным, выдавая волнение. У Беллами же сердце будто взрывалось, выбивая бешеный хаотичный ритм. Только от этих невинных прикосновений уже захватывало дух. И если бы его не отрезвляла зажатость парня, он наверняка свихнулся бы от переизбытка чувств.       — Всё хорошо? — тихо спросил Беллами.       Джон решился посмотреть ему в глаза, чтобы выглядеть убедительно, и кивнул. Он понимал, что должен тоже как-то включаться, иначе Беллами будет совсем сложно, но в то же время ещё не мог выйти из оцепенения, только уговаривал себя хотя бы не выглядеть жалко и не показывать своего страха так явно. Поймав его взгляд, Беллами осторожным движением приподнял край его майки, пробираясь ладонью под ткань. Казалось, он ничего не чувствовал и не мог чувствовать, кроме этого прикосновения к его коже. Будто бы всё это время он был мёртв, а в это мгновение трёхкратно живым. Его сердце было реанимировано нежностью. А сам он словно парил в невесомости.       Склонив лицо к парню, он почти встретил его губы своими, но Джон слегка отклонился в сторону и растерянно произнёс: — Мы будем целоваться?       Этот вопрос спустил Блейка с небес на землю. Или даже уронил с высоты на бетон. Он завис в непонимании, в той же растерянности от такого вопроса.       — Я по-другому не могу. Я не смогу возбудиться, — ответил он. — Если тебе даже целоваться со мной так неприятно, то я не знаю, как мы дальше будем.       — Нет-нет, — смущённо отозвался Мёрфи, пытаясь оправдаться. — Просто мне неловко. Да, мы будем целоваться. Иначе это будет как-то совсем странно.       «И в такой напряжённой обстановке мне надо как-то кончить? Как это вообще возможно?» — обречённо подумал Беллами.       — Можно? — неуверенно уточнил он, прося разрешения на поцелуй, а в голове пульсировало: «Чувствую себя самым отвратительным и мерзким человеком на планете».       Джон уже проклинал себя за свою дурацкую реакцию, и чтобы как-то реабилитироваться в глазах Беллами и своих собственных, он сам потянулся к его губам. Они слились в мягком, неторопливом поцелуе. И хоть Джон сделал этот шаг, он позволил Беллами вести — или просто не решился вести самому. Капитан казался слишком опытным, и что, если Джон попытается быть раскрепощённым, то покажется военному нелепым и неумелым мальчишкой. Да и сильное смущение не придавало уверенности.       А Беллами было плевать на его умелость. Он не просто целовал — он растворялся, расщеплялся на атомы. Чувствовал блаженство через боль, и боль через блаженство. Оба эти чувства в тандеме одновременно уничтожали его и возносили. Из целого человека от него остался лишь сгусток нервных окончаний на губах. Он был весь там — и мозгом, и телом, и чувствами. Кончиком языка исследовал целый мир, когда всё вокруг было пустое и безжизненное. Мир чувств и иллюзий. Мир истины. Когда он говорил себе и другим, что никогда не любил, он всё же сомневался. Он ведь что-то испытывал к Лиаму, потом к Майку… Вдруг это и была любовь? Но в эту самую минуту, когда целовал Джона, он был уверен: он никого не любил — только его. Его одного.       «Даже если ему не нравятся мои поцелуи, придётся ему немного потерпеть. Я не могу от него оторваться. Это выше моих сил», — позволял себе малодушничать Беллами. Он, правда, не мог — его словно в омут затянуло. Он прежде долго смотрел на эти губы, только лишь представляя их мягкость. Он буквально мечтал об этом, что и загадал в те фальшивые «двенадцать» часов Нового года. И это желание исполнилось, пусть даже Джон его не угадал.       Прикосновения к телу Джона стали увереннее. Беллами гладил его ладонями, проходясь по бокам до груди, коснулся большим пальцем соска, и провалился в ощущение нереальности происходящего. Просто от осознания, что пробрался под одежду парня и касался его так интимно. Хотелось спуститься ниже, ласкать каждый сантиметр кожи губами, вдыхать её запах, пробовать на вкус. Но Беллами останавливал себя, ограничивался минимумом ласк, чтобы не нервировать Джона ещё сильнее, не навязывать ему свою нежность. Он помнил: удовольствие получает лишь он один, пока Джон просто терпит и ждёт, когда это закончится. Блейку приходилось искать баланс, который казался недостижимым. С одной стороны, он должен был расслабиться, чтобы возбудиться. С другой — не забывать о комфорте парня, сдерживать себя в чересчур откровенных порывах, что напрочь исключало любое расслабление. Да, он получал нереальное удовольствие, но только тактильное — от самой близости к любимому и горячо желанному человеку. Сексуальному же возбуждению требовалось больше раскрепощения и ответного желания Джона, но последнего добиться было попросту невозможно. У Беллами ещё никогда не было столь нещадных условий в постели.       Он не спешил, давая Джону привыкнуть, а себе — насытиться. Но пришлось вспомнить, что им сегодня ещё надо бы заняться сексом, а не только поцелуями. Джон явно будет не в восторге, если процесс слишком затянется. А для этого нужно идти дальше. Он спустился руками по телу парня, сжал его ягодицу через штаны. До того безучастный Джон дёрнулся и прервал поцелуй. Беллами тут же замер, испугавшись, что поспешил. Убрав руку, он вопросительно посмотрел на парня.       — Извини, я нервничаю, — оправдался Джон. Он и впрямь выглядел непривычно зажатым и взволнованным. Трудно было поверить, что перед ним тот же самоуверенный и дерзкий парень.       — Я тоже, — признался Беллами. Он хотел уравнять их, показать Джону, что тот не одинок в своём страхе.       — Может, мне раздеться? — предложил Джон. Он пытался заставить себя проявлять хоть какую-то инициативу, а на деле ощущал себя окаменелостью. Потому и решился хотя бы на это. Ему казалось, если он разденется сам, так будет проще и ему, и Беллами.       Блейк выпустил его из объятий, и Джон встал с кровати, чтобы избавиться от одежды. Заодно использовал это время как передышку. Беллами, наблюдая за ним, размышлял, стоит ли раздеваться самому сейчас или сделать это позже. Вдруг его нагота будет только сильнее нервировать парня?       «Я даже не знаю, как себя вести с ним», — обречённо думал Беллами. — «Я никогда не был готов к тому, что мне придётся спать с кем-то, кто делает это по принуждению и совсем не хочет меня».       Тем временем Джон пытался ни о чём не думать, просто действовать механически. Он снял футболку и штаны, но на мгновение замялся, прежде чем стянуть бельё. Будто это будет как-то неправильно, если он предстанет перед военным полностью обнажённым. За это Джон сам себя иронично упрекнул: «Мы с ним трахаться собрались. Конечно, мы будет делать это голыми. А я что думал — это как-то через стенку будет происходить?»       Джон разделся догола, и Беллами не смог отвести взгляд. Молодое, идеально гладкое тело, к которому чертовски сильно хотелось прикоснуться. Джон был ещё очень стройным, что не могло не нравиться Блейку. Он уже не был тем тощим изможденным мальчишкой, каким капитан его купил. За полгода спокойной и сытой жизни в блоке Джон немного окреп и перестал выглядеть болезненно худым. Хотя для Беллами он в любом виде был бы прекрасен.       Парень сделал глубокий вдох и выдох, после чего вернулся в постель. Беллами снял вверх одежды, ведь ему бы тоже стоило раздеваться, хотя бы постепенно. После он лёг рядом, сбоку от парня, опираясь на локоть. Не отрываясь, смотрел на его тело и гладил рукой. На языке вертелись десятки слов восхищения, но произнести их вслух он себе не позволял. Беллами не знал, придаст ли это парню уверенности, или только смутит. Возможно, тот вообще не хотел бы слышать, как сильно Беллами им восхищается. Ведь для него это лишь моральная пытка, а не акт страсти. Беллами прильнул лицом к его шее, целовал неторопливо, чувственно, вдыхая его запах. Он мечтал, чтобы именно так пах для него воздух всегда.       Джон всегда считал, что он не умеет смущаться. Он привык быть наглым и самоуверенным в любой ситуации. Но, как оказалось, эти качества бесследно исчезают, стоит только оказаться голым и прижатым к постели сильным телом военного. Неловкость зашкаливала до максимального предела. Если обычно он мог отшучиваться и язвить, чтобы как-то скрыть свою уязвимость, то сейчас просто столбенел, парализованный разумом и послушный телом. Но больше всего ему претило это давящее обязательство. Вне зависимости от своего желания, он должен был просто отдать тело в пользование. Молча, беспрекословно. Неважно, понравится ему или же будет невыносимо — он вынужден будет терпеть. Он не мог назвать ласки Беллами неприятными: тот не вёл себя слишком настырно или властно. Напротив, если бы всё происходило по доброй воле, Джону могло бы даже понравиться. Может быть. Но обязательство всё портило. Атмосфера принуждения не могла расслабить, каким бы Беллами ни был мягким и деликатным.       Джон попытался заставить себя включиться. Хотя бы для того, чтобы помочь Беллами возбудиться. Понимал, что его полная безучастность очень усложняет процесс. Джон стал касаться его в ответ, приобнял, положив руки на спину.       «Меня к постели прижимает гора мышц, машина на ежедневных тренировках, а я так спокоен. И это я ещё его члена не видел… Как вообще женщины это делают? Как они спят с мужчинами? Это же страшно, пиздец».       В тишине их запредельной физической близости мысли казались очень громкими, словно кто-то транслировал их в голову его же голосом. Джону хотелось нервно рассмеяться, но он сдержался: объяснить такой смех Беллами было бы слишком трудно.       Капитан спустился руками по телу парня, огладил его бедро, а после сжал ягодицу. Попытался уловить, чувствует ли то самое «замирание сердца», как в книге. И, кажется, почувствовал. Правда, Беллами не был уверен, что дело только в сердце — эрекция заявила о себе вполне однозначно. Себя довести до возбуждения оказалось проще и быстрее, чем расслабить и подготовить Джона.       Блейк дотянулся до тюбика с лубрикантом, и Джон мгновенно выцепил это движение пронзительным взглядом. Тогда Беллами решил спросить: — Готов?       — Э-э… — неуверенно протянул парень, а после резко отрезал: — Не спрашивай у меня. Просто делай.       Беллами коротко усмехнулся: — Хорошо.       Он получил согласие — неоднозначное, напуганное, но честное, на какое Джон сейчас был способен. Беллами смазал пальцы и проник между ягодицами парня, пока только массируя. Джон лежал на спине, лицом к потолку, чтобы не видеть и не думать о том, что происходит. Он зажмурился. Пытаясь отвлечь его, Беллами склонился и принялся целовать его плечи и ключицы. Джон иногда елозил под ним, его напряжённое тело слегка расслаблялось, когда ему это удавалось. Но когда Беллами поднажал, почти проникая пальцем внутрь, парень подскочил вверх, ползая по постели, не дав ему это сделать.       — Ну так мы можем всю ночь провозиться. Не думаю, что тебе этого хочется.       — Прости, — произнёс Джон и стыдливо закрыл лицо руками.       — Не извиняйся. Всё хорошо. Всё будет, когда ты будешь готов, — попытался успокоить его Беллами.       Парень оторвал руки от лица и обречённо выдохнул: — Только у нас нет столько времени.       Блейк не знал, как его ещё подбодрить, а молчать было невыносимо: — Хочешь, я снова переведу часы, чтобы время на тебя не давило?       — Это не поможет, ведь завтра к одиннадцати я уже должен быть выебанным, — вымученно процедил он, после одновременно горько и насмешливо хмыкнул: — Хах. Это как в «Золушке». Только там нужно было успеть цепануть принца, пока в полночь карета не превратилась в тыкву. А я должен успеть лишиться анальной девственности, пока ко мне в задницу не залез врач — удостовериться, что меня добросовестно ебут. Сказав это, Джон тут же пожалел и окончательно смутился: — Боже, какой бред я несу. Прости.       — Если тебя это расслабляет, ты можешь говорить вслух всё что угодно. Я не против.       — Нет, меня это не расслабляет! — возразил он, криво усмехнувшись, и в его улыбке смешались насмешка и паника. — Мне потом ещё более стыдно.       Беллами смотрел на него не отрываясь. Ему нестерпимо хотелось снова заключить его в объятия и целовать — бесконечно. Он был возбуждён до предела, и каждая секунда ожидания стоила ему колоссальных усилий. И что бы парень сейчас ни говорил и ни делал, желания это нисколько не умаляло. Джон поймал этот полный желания взгляд на себе, отчего смутился ещё сильнее. Обычно, когда он нёс подобную чепуху, Блейк смеялся или поддерживал разговор, а сейчас он смотрит. Смотрит так, как никогда прежде не смотрел. Между ними повисла пауза, наэлектризованная этим неотрывным, обжигающим взглядом, от которого по коже невольно пробежали мурашки. В глазах напротив зияла бездна: зрачки Беллами были настолько расширены, что граница с радужкой была почти стёрта. Джон не мог вспомнить, чтобы кто-то когда-либо смотрел на него так.       Казалось, что человек с таким необузданным огнём в глазах должен был напасть и растерзать своей страстью, до безрассудства вгрызаясь, не оставив места самообладанию. Но Беллами лишь склонил лицо и осторожно поцеловал его в скулу. Джон почувствовал всю мягкость его полных губ — каждую трещинку, каждую шероховатость — и его горячее, тяжёлое дыхание. Джон думал, что это будет похоже на секс со старшим братом, но сейчас осознал, как ошибался. Это секс с мужчиной. С мужчиной, который неистово его желает. Чья жажда пронизывает насквозь и доводит до дрожи. Он больше не мог видеть в Беллами того самого «типа друга» после того, как ощутил этот взгляд на себе.       Беллами спустился к мочке уха, мягко зажал её между губами, очертил языком. Его прикосновения стали казаться объёмными, а поцелуи тягучими. Джон незаметно стал проваливаться в эти ощущения, как в мягкое одеяло. В эту самую минуту ему больше не хотелось сбежать, ему стало слишком тепло в этих ласковых руках, а по венам потекло расслабление, как после крепкого алкоголя. Его тело становилось более податливым, плавясь от чужой страсти.       Беллами почувствовал, как напряжение покинуло плечи Джона. Его ладонь, до этого осторожно лежавшая на затылке, потяжелела, пальцы глубже зарылись в волосы, заставляя парня еще плотнее вжаться в его широкую грудь. Дыхание сбилось, стало рваным, обжигая его шею. В этом добровольном бессилии Джона Беллами нашел то, чего жаждал больше всего, и это придало ему уверенности. Скользнув руками по гладкой коже, Беллами огладил бёдра и крепко сжал их. Под его ладонями кожа Джона казалась атласной, вызывающе нежной — хотелось покрывать каждый её сантиметр горячими, рьяными поцелуями, очерчивать языком каждый изгиб, сминать в руках его искусительную хрупкость.       Пока Джон был расслаблен, Беллами аккуратным движением проник в него одним пальцем. Парень тут же окаменел, мгновенно растеряв всё томительное спокойствие. Он сильнее впился в широкую спину руками, весь сжался, из-за чего Беллами ощутил, как внутри него стало ещё теснее. Он не двигался, давая парню время привыкнуть. Внутри Беллами всё буквально кричало от жажды сорваться в этот омут с головой, но он заставлял себя ждать, смакуя то, как тесно и жарко Джон принимает его в себя. Он чувствовал каждое мимолетное сокращение мышц, каждую дрожь, пробегавшую по телу парня.       Джон глубоко вдыхал и протяжно выталкивал воздух из груди. Беллами проникал глубже с осторожностью, с остановками, но парень всё равно стискивал зубы, терпя боль. Блейк продолжал покрывать его шею и ключицы градом влажных поцелуев, пытаясь переключить его внимание, пока рука продолжала медленное погружение. Но Джона ничто не отвлекало от ощущений, он уже даже не замечал вес тела солдата, прижимающего его к кровати, а только как что-то замерло в его заднице.       «Какие же у тебя длинные пальцы», — думал он. — «Как хорошо, что ты хотя бы следишь за ногтями».       Оценивая на днях удивительную для солдата аккуратность его пальцев и гадая о причинах такой ухоженности, парень и предположить не мог, что совсем скоро это коснётся его. Не просто коснётся, а проникнет внутрь. Он и подумать не мог, что их отношения зайдут настолько глубоко. Его снова накрыло смущение, стыд, в перерывах между болезненными ощущениями. Беллами оставался деликатным до последнего, но это не спасало. Джону казалось, что всё это длится бесконечно; ожидание изматывало.       Спустя вечность Беллами стал активнее двигаться пальцем внутри него, а после подключил второй, и тогда Джон изогнулся в пояснице и вслух прорычал: — Твою мать.       Он ограничился одним ругательством, хотя на языке вертелись тысячи куда более красочных слов. Беллами тут же снова стал осторожным, и всё опять затянулось. А ведь Джон так надеялся, что всё закончится быстрее.       — Долго ещё это будет продолжаться? — не сдержавшись, прошипел он.       — Если я буду торопиться, тебе будет гораздо больнее.       — Всё может быть ещё хуже?       — Может. Хочешь потом кровью истекать?       Предупреждение о последствиях отрезвило Джона сильнее холодного душа. Он замер, глядя в потолок затуманенным взглядом, пока внутри него медленно и неумолимо обживался уже второй палец солдата. Беллами лишь тяжело и коротко мазнул губами по его плечу, словно извиняясь за эту прямоту. Его движения оставались методичными, почти пугающе точными. Но вторая «вечность» тоже наконец закончилась. Беллами ненадолго отстранился и снял с себя штаны. И хотя Джон думал, что из-за сковывающего стыда не посмеет взглянуть на него обнажённым, он почти сразу бросил взгляд на пах капитана.       — Вот это у тебя там кувалда, — выдохнул Джон с нескрываемым страхом.       — Не бойся. Я не буду входить полностью. Наша цель ведь — не удовольствие.       — Твоя цель — раздолбать меня и спустить в меня сперму. Думай об этом, — резко процедил он в ответ.       Беллами замер, навис над ним, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то болезненно-человеческое, незащищенное. Раздолбать? Для Блейка это слово прозвучало как пощечина. Он не просто хотел его — он боготворил каждую секунду этого сближения.       Джон осознал, что на эмоциях сказал лишнего, и попытался сгладить углы: — Не слушай меня.       «Я не могу не слушать тебя. Ты не представляешь, как мне важно то, что ты говоришь и как себя чувствуешь» — почти беспомощно протянулось в мыслях Беллами. В этот момент он чувствовал себя как никогда уязвимо. Он делил постель с человеком, которого любил до боли, о ком грезил; он пылал, готовый захлебнуться в нежности. В этот момент любое неосторожное слово, слетевшее с губ Джона, било наотмашь и попадало в цель, резало лезвием по оголённым нервам.       Беллами подался вперед, прижимаясь своим разгоряченным телом к его бедрам. Он не стал больше ждать. С тихим, хриплым выдохом Беллами начал медленно, мучительно плавно входить. Это не было вторжением — это было врастание. Беллами двигался так, словно каждое движение было вопросом, на который он ждал ответа в виде вздоха или дрожи Джона. Для него мир сузился до этого жаркого соприкосновения… и вмиг был разрушен паникой.       Джон вывернулся из-под него и подскочил, выкрикнув: — Нет-нет! Стой! Подожди!       Беллами выпустил его из своих обременительных объятий, не пытаясь задержать. Джона накрыла волна ярости, она взбушевалась внутри него, как торнадо, сметая всё на своём пути: — Бля, хватит меня слушать! Ты можешь просто трахнуть меня побыстрее? Мне всё равно будет больно. Если уж насилуешь, то делай это, как следует! Не надо делать вид, что тебе этого так не хочется!       В этот момент даже стальное терпение Блейка не выдержало. Эти слова уже были не пощёчиной — они были ножевым. Настолько острая, ощутимая боль пронзила его насквозь, что он не мог больше оставаться под этим прицелом. Он рывком поднялся с постели и ушёл в ванную.       — Беллами, ты куда? — бросил Джон растерянный вопрос ему в спину.       Ответом ему стал громкий хлопок двери, и парень стал уже грызть себя живьём: «Блять, ну какого хрена я это вслух высказал? Совсем ебанулся?»       За дверью ванной стояла мертвая тишина. Беллами уперся руками в край раковины так сильно, что фаланги пальцев побелели, а камень, казалось, вот-вот треснет под его весом. Слова Джона эхом бились в голове, выжигая остатки нежности, какую испытывал несколькими минутами ранее, и отголосков не осталось. Он чувствовал себя грязным, хотя каждое его движение было пропитано трепетом. Этот стальной солдат сейчас просто пытался дышать, глядя на свое отражение и видел вместо себя чужого, отвратительного человека. Будто слова Джона пропечатались у него на лбу клеймом.       «Да не могу я так! Лучше бы меня на части потрошили сейчас».       Он не понимал, как он должен сейчас стереть эти слова из памяти, вернуться и закончить начатое. Это казалось невозможным. Это было выше его сил. Возбуждение как рукой сняло. И вернуть его уже не выйдет. Ядовитый язык парня действовал круче ледяного душа. Джон этим своим языком его буквально кастрировал.       Дав себе несколько минут успокоиться и взять эмоции под контроль, Беллами вернулся в комнату. При его появлении Джон выровнялся, вглядываясь в него, пытаясь уловить его настрой. Словно после удара чашкой о стену, он выискивал трещину, гадая, насколько она глубока.       Беллами сел на кровать, устремил взгляд в стену, чтобы даже не смотреть на парня, и отрезал сухим, холодным тоном: — У нас ничего не получится.       — Беллами… — виновато начал Джон, подкрадываясь к нему ближе.       — Если тебе нужно изнасилование, то это не ко мне. Я найду кого-нибудь, кто сможет это сделать. Поверь, желающие найдутся.       — Белл, прости. Пожалуйста. Не надо никого, прошу тебя. Я хочу, чтобы это сделал ты.       Краткая форма имени, впервые произнесённая Джоном, полоснула по сердцу. Так его называла только семья — сестра и мать. А Джон… Беллами мечтал о том, чтобы он стал частью его утерянного мира. Но этого никогда не случится. Блейк понимал это слишком отчетливо, и оттого было так больно. Сладостно, желанно, но больно.       — Не могу тебе с этим помочь, — отрезал Беллами.       — Ну давай засунем мне кляп в рот? Не могу я контролировать свой словесный понос, когда на стрессняке. И потому говорю гадости, но я не хочу этого делать.       — Твои новаторские решения, к сожалению, не исправят ситуацию, — обречённо выдохнул Блейк. — Ты забыл, что я тоже человек с чувствами? Так вот, я напоминаю. Всё, что сейчас происходит, в первую очередь нужно тебе. Тебе, а не мне. Или об этом ты тоже забыл?       Джон придвинулся ещё ближе, робко коснулся его плеча, и этим лёгким касанием прожёг Беллами кожу, но тот не вздрогнул и не отстранился. Парень мягко прошептал, заглядывая ему в лицо своими огромными, перепуганными и виноватыми глазами: — Прости, я не хотел задеть тебя. Правда. Я постараюсь держать себя в руках.       Беллами тяжело выдохнул, зажмурился и сжал кулаки. Он не мог заставить себя взглянуть на парня, ведь это было бы в тысячу раз больнее. Ему не помешала бы сейчас какая-нибудь таблетка бесчувственности, чтобы наконец превратиться в то самое чудовище, которого Джон от него ждёт. Он не мог ничего ответить, любые слова застревали в горле.       Тогда Джон решился взять всё в свои руки: он протиснулся в руки застывшего парня и поцеловал его с осторожной, почти умоляющей пылкостью, обхватив руками его лицо. Несколько секунд Беллами не отвечал, оставаясь неподвижным, но мнимый лёд неумолимо таял от горячего дыхания парня на губах и настырной нежности, которую не останавливала даже безучастность капитана. И тогда он безвольно канул. Позволил себя целовать, перетянул парня к себе, вынуждая Джона устроиться на своих коленях. Теперь их ласка была пропитана мукой, но Беллами не мог её прервать — он просто тонул в этих чувствах, болезненно-сладостных.       Беллами начал целовать Джона в ответ, но теперь в этих поцелуях не было прежней осторожности. Они были горькими, глубокими, отчаянными. Беллами пытался через эти касания выжечь из памяти те режущие слова, заменить их живым трепетом тела парня на своих коленях. Блейк обхватил его со спины, ладони сомкнулись на талии парня почти судорожно, словно объятия утопающего. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи и тяжело, прерывисто выдохнул прямо ему в кожу, словно признавая свое полное поражение.       «Ты ломаешь меня. Каждый раз», — беспомощно проносилось в голове.       И Беллами готов быть сломанным. Хоть сотню раз истерзанным. Но не отпускать его. Джон стал для него самой желанной болью. Жизнь не баловала Блейка, и даже любовь не принесла спасения. Но с этой болью было в сто раз лучше, чем в той одинокой, бессмысленной пустоте, какой была его жизнь без Джона.       — Прими позу, которая тебе будет удобна и постарайся расслабиться, — сухо, вопреки истинным чувствам, высказал Блейк. — И не нужно раздавать рекомендации, что мне делать. У меня больше опыта. Так что будем делать так, как я скажу. Ясно?       Джон охотно закивал головой, демонстрируя полное послушание без иронии, что была ему чуть ли не родной сестрой. Он перелез на кровать и лёг на живот. Глядя на него, на его послушное ожидание в откровенной позе, Беллами почувствовал лишь моральное измождение: «Когда уже эта ночь закончится? Сплошное издевательство над ним и надо мной».       Нависая над парнем и устроившись между его бёдер, Блейк целовал его плечи и спину. И пусть он думал, что больше не сможет возбудиться, податливое тело парня и его недавние ласки, кажется, творили чудеса, что даже морально «кастрированный» пал перед этим притяжением.       Уязвлённое эго требовало грубости. Беллами хотелось сорваться, выплеснуть свои эмоции, истязая тело парня жёсткими толчками. Так бы он и поступил — с кем-нибудь другим. Но не с ним. С ним не мог. Нежность к нему вытесняла всю злость и гордость. Желание оберегать от всего плохого, укрыть в коконе своих объятий и спрятать от жестокости всего мира, направленной на его хрупкое тело.       С тяжелым вздохом он прижался к спине Джона. Руки скользнули под живот парня, аккуратно приподнимая и фиксируя его тело. Беллами входил в него медленно, словно каждый миллиметр пути был для него священным ритуалом. Если бы не их разговор до, он бы наверняка сошёл с ума от этих ощущений, но неприятные слова Джона ещё эхом тянулись в памяти, сопровождали даже в такой момент. Физическое удовольствие вступало в конфликт с ментальной болью.       Он входил в Джона так, словно извинялся за саму свою природу, за свою силу и за то, что вообще посмел его коснуться. Его движения стали ещё бережнее, ещё осторожнее. Беллами двигался в нём с грацией сапера на минном поле. Он буквально выверял каждый миллиметр, боясь причинить даже тень того дискомфорта, который Джон в панике назвал насилием. В этом замедленном ритме было столько невысказанного отчаяния, что воздух в комнате казался густым и тяжелым. Каждое его движение клялось Джону, самому себе и всему миру, что его любовь — это не угроза.       Джон под ним прерывисто дышал, утыкаясь лицом в подушку, вгрызаясь в ткань, чтобы больше ничего не произнести, не простонать от боли, лишь бы снова не оттолкнуть Беллами. Он стискивал простыню в руках до такого натяжения, словно жилы вот-вот порвут тонкую кожу на кистях рук. Беллами уловил это, состояние. Молчание парня звучало как обвинение. Он понял: его недавний всплеск эмоций и резкий отказ напугали Джона, сделав его слишком покорным.       — Джон… — Беллами выдохнул его имя, прижался лбом к его лопаткам и почувствовал, насколько Джон напрягся, будто был в ожидании удара.       Капитан остановился. Он не вышел, но замер, тяжело наваливаясь на спину парня, укрывая его своим телом. Его руки, до этого лишь фиксировавшие бедра, теперь мягко переплелись с пальцами Джона, вцепившимися в простыню.       — Перестань, — прохрипел Беллами прямо в затылок. — Не молчи. Если больно — кричи. Если хочешь — кусай меня. Только не превращай это в казнь.       Джон сделал пару глубоких вдохов и выдохов, пока осмысливал его слова, а после тихо, чуть вымученно проговорил: — Я могу только материться и говорить гадости.       — Тогда матерись и говори гадости. Я больше не уйду. Я теперь адаптирован.       Джон усмехнулся, насколько был способен в такой момент.       — Я серьёзно, — подтвердил Блейк. — Делай что угодно, лишь бы тебе стало легче. Я потерплю.       Не дожидаясь ответа — помня недавнюю просьбу Джона «не спрашивай, просто делай», — Беллами продолжил. Пусть не сразу, но вскоре парень позволил себе срываться на стоны, переходящие в рычание.       — Блять, — отозвался он на очередной толчок. — О да, кусать тебя было хорошей идеей.       Ничего не говоря, Беллами протянул к нему руку. Опёрся локтём возле плеча парня, поднёс руку к его губам и стал гладить кончиками пальцев по щеке.       — Нет. Я не… Ты… — растеряно забормотал Джон обрывками фраз, не зная, как объяснить, что это была лишь ирония.       — Расслабься, прошу, — прошептал ему на ухо Беллами. — Делай что хочешь. Не думай. Это и мне нужно.       Джон и сам от себя не ожидал, что готов будет воспользоваться этим. Но получив согласие и даже просьбу, все моральные барьеры рухнули и остался лишь инстинкт. Он впился зубами в предплечье солдата. До боли. Нещадно. А Беллами, будто не замечая этой боли, прильнул к его затылку, вдыхая его запах, и трепетно целовал. Он и рефлекторно не стал защищаться от этой боли; его руки не утратили нежности, а лишь крепче прижали парня к себе. Как ни странно, ему даже стало от этого легче. Потому как было в этом некое равенство. Они оба причиняли друг другу боль, оба шли на это добровольно. Так Беллами не чувствовал себя хищником, терзающим свою добычу.       И хоть он не понимал, как ему сегодня кончить, именно этот укус окончательно расслабил их двоих. Тело Джона перестало быть камнем от напряжения, а сам Беллами, балансируя на грани физической боли и нежности от прикосновений, испытал какой-то ненормальный экстаз. Блейк выдохнул его Джону в затылок и излился внутри него.       Беллами тяжело рухнул на спину Джона, не выходя, словно пытаясь придавить своим весом к кровати и замедлить этот момент на вечность. Его дыхание, рваное и горячее, обжигало влажную кожу парня. Джон медленно разжал челюсти, отпуская предплечье солдата, на котором теперь красовался четкий, багровый след.       — Живой? — прохрипел Беллами.       Джон не ответил. Он лишь нащупал искусанную руку Беллами, провёл пальцем осторожным невесомым движением, пытаясь понять, не перестарался ли он. Припухлость была ощутимой и горячей, но крови, похоже, не было.       — Кажется… — Джон с трудом сглотнул, — Кажется, ты просто чёртов мазохист.       Беллами тихо, вымотано усмехнулся, утыкаясь носом в подушку рядом с головой Джона. Ему было сложно заставить себя отлипнуть от парня. Возможно, это единственный раз, когда он может себе позволить быть настолько близко к нему. Как только их соприкосновение разорвётся, об этом можно будет только вспоминать. Но чтобы не мучить Джона, ему пришлось совершить невозможное и оторваться. Он упал на спину рядом с парнем и дал себе время отдышаться.       Воздух в комнате показался Джону прохладным после того, как жар чужого тела перестал окутывать с ног до головы. Парень тоже попытался перевернуться, но это оказалось не так-то просто. Джон испытал острую нужду сходить в душ, но не находил сил просто пошевелиться, не то чтобы встать. Через пару минут он всё же заставил себя перелечь на спину, морщась от боли с тихим кряхтением.       — Я набрал воду, — подал голос Беллами, как только получил уведомление на телефон, что ванна наполнена. Он решил, что ванна поможет парню расслабиться лучше, чем душ.       — Ага, если я доползу.       Блейк не стал ждать просьбы — знал, что Джон ни за не попросит. Он без лишних слов взял его на руки и направился в ванную. Мёрфи смутился, но промолчал. Он не привык, чтобы его вот так просто несли на руках. Тем более — обнажённый мужчина, с которым он только что переспал.       В ванной было душно от пара. Беллами осторожно опустил его в воду, и Джон невольно зажмурился, издав короткий, рваный стон. Мышцы отозвались на тепло резким расслаблением, смешанным с фантомной болью.       — Горячо? — негромко спросил Беллами.       — В самый раз, — выдохнул Джон, откидывая голову на бортик.       Беллами зашёл в душевую кабину, быстро ополоснулся и тут же вышел, оставляя парня одного. В уединении и тишине Джон окончательно обмяк. Казалось, он вот-вот провалится в сон. Вода мягко обнимала его тело, убаюкивая, вытягивая остатки боли. От усталости он не мог сейчас обдумывать то, что случилось. Но завтра эти мысли не дадут покоя.       Спустя где-то полчаса Джон вернулся и тяжело повалился на кровать. Беллами всё ещё не спал, несмотря на позднее время.       — Всё твоё добро вытекло из меня, — сухо швырнул Джон.       — На стенках кишечника останется. Им этого будет достаточно.       Парень язвительно отозвался: — ДНК-тест ещё, может, сделают?       — Не думаю. У медиков и так работы выше крыши.       — Завтра экзекуция унижения продолжится, — подытожил Джон.       Беллами не находил слов, чтобы его подбодрить, да и сам смертельно устал. Эта ночь выжала его досуха. Приятного послевкусия, которое обычно оставляет секс, не было и быть не могло. Измотанный Джон скоро уснул, но Беллами так не повезло. Он остался один на один с чувством вины, бесконечным сожалением и яростью от того, что его мечта была извращена и превращена в насилие руками Совета. У него и без того не было шансов на взаимность, теперь же на ней можно ставить крест. Ведь как Джон может однажды добровольно захотеть того, что принесло ему столько боли и унижения? И как Беллами теперь смириться с осознанием того, что он собственноручно сжег мост к человеку, которого любит?

***

      Шум общего зала казался Беллами невыносимым грохотом. После ночи, пропитанной шёпотом, стонами и звенящей тишиной ванной, звон столовых приборов и выкрики солдат били по натянутым нервам. Он подтвердил запрос на активацию ключа в блок в одиннадцать, и Джона уже забрали. Шёл обед. Повторного запроса пока не поступало, но в утреннем уведомлении от Догана говорилось, что процедура займёт час-полтора. Беллами было страшно представить, через что сейчас проходит Джон, но и сам он чувствовал себя не лучше. Оставалось надеяться, что хотя бы к нему вопросов не возникнет.       «При любом подозрении могут ведь назначить и повторную проверку. Надеюсь, обойдётся. И так тошно после вчерашнего», — обдумывал Блейк, механически ковыряя еду, к которой почти не притронулся. — «И наши с ним отношения прежними не будут. Сможет ли он так же легко общаться со мной, шутить? Или закроется, будет стыдиться и держать дистанцию?»       Первым, как всегда, пришёл Атом, небрежно плюхнулся на стул напротив и внимательно присмотрелся к загруженному другу: — И как прошло?       — Не спрашивай, — сухо отчеканил Блейк, не поднимая глаз от тарелки.       — Видок у тебя, будто не секс вчера был, а испытание на психоустойчивость, которое ты не прошёл.       — Так примерно и было.       Не получив подробностей, Атом хотел было оказать поддержку: — Рассказать не хочешь? Но Беллами холодно бросил: — Нет.       В ближайшие минуты к ним присоединились «голубки». Заметив напряжённое молчание друзей, Миллер добродушно усмехнулся: — Здорова. Чего кислые сидим?       Никто не успел ответить, как Брайан бросил острый взгляд на Беллами вместе с прямым вопросом: — Проверку прошли?       «Брайан, вот вообще не до тебя сейчас», — вымученно пронеслось в голове.       Блейк ответил ровным тоном: — Да.       Его ответ словно наэлектризовал воздух. Брайан откинулся на спинку стула, не отрывая пронизывающего взгляда от капитана, и презрительно выплюнул: — Ну вот ты и опробовал свою новую игрушку. Вечера станут повеселее, не так ли?       В не самое подходящее время были брошены эти слова. Потому даже такой сдержанный человек как Беллами, закипев от ярости, ядовито прошипел сквозь зубы: — Брайан, очень тебя прошу. Закрой. Свой. Рот.       — Так, парни. Давайте останемся мирными жителями, — попытался уладить конфликт Миллер, примирительно расставив руки. После взглянул на своего парня и произнёс с настойчивой просьбой: — Брайан, пожалуйста.       Но Брайан не реагировал на его слова, продолжая сверлить глазами Блейка: — Ты можешь заткнуть меня, заткнуть свою совесть и моральные принципы, которые когда-то для тебя имели значение, заткнуть своего пэса. И что, тебе легче от этого станет? Так ты будешь думать, что ты чистенький?       — Скажи, что тебе от меня сейчас надо? — вымученно и требовательно спросил Беллами.       — Чтобы ты перестал насиловать человека! — зло бросил Брайан. — Уж извини, что для меня это ненормально. Я не могу закрывать на это глаза, только потому что ты мой друг.       — Хорошо, — демонстративно согласился Блейк. — Тогда иди в мой блок и скажи ему, что его придётся продать, потому что тебе, бедному, тяжело от того, что он живёт со мной. Послушай, что он тебе на это скажет и как далеко тебя пошлёт. А от меня, будь добр, отъебись.       Атом и Миллер напряжённо следили за их разговором, понимая, что в этот раз всё не закончится вынужденным «нейтралитетом». Беллами поднялся с места и направился к выходу, но проходя мимо стула Брайана, остановился, наклонился к его уху и холодно дополнил: — И если тебе так противно дружить с насильником — скатертью дорога, никого не держу.

***

      Стерильный свет кабинета резал глаза. Джон стоял в очереди пэсов, привалившись плечом к холодной стене. После ночи с Беллами его тело ощущалось как одна сплошная натянутая струна: мышцы ныли, и боль отдавалась в мышцах при каждом движении. У входа в кабинет стояло двое солдат, пристально наблюдающих за каждым пленным. В руках у каждого был не пистолет, а пульт от чипа. Джон только теперь осознал, насколько это продуманный ход: в случае, если бы пленных охватило такое отчаяние, что они взбунтовались бы все разом, у них бы не было возможности завладеть оружием. Пульт — это оружие, которое бьёт лишь по ним самим, но абсолютно безопасно для военных.       В памяти пронеслась та боль, что он испытывал месяцем ранее, и внутри всё леденело. Он боялся лишний раз пошевелиться или громко вдохнуть, чтобы они и это не восприняли как попытку побега. Солдаты будто бы чаще всего поглядывают именно на него. То ли парню казалось так от напряжения, то ли Доган приказал тщательнее следить за ним как за самым «буйным». Хоть буйным Джон давно не был. Он уже стал покорнее некуда. Но репутацию ничем не очистить.       В кабинет завели ещё группу пленных и разместили в шеренгу напротив. Джон осторожно взглянул в сторону новоприбывших и увидел Джаспера. Тот тоже заметил друга. Они впились друг в друга взглядами, но не могли проронить ни слова: ещё по пути к кабинету солдаты предупредили, что любые разговоры между пэсами будут караться. Они с Джаспером словно не виделись вечность. Не знали друг о друге ничего и не имели даже возможности как-то узнать. Теперь же они стояли друг напротив друга на расстоянии каких-то двух метров, разделенные невидимой стеной дисциплины. Они не имели права даже шелохнуться, не то что обняться или хотя бы поприветствовать друг друга.       Друг детства, а теперь ещё и товарищ по несчастью, стоял так близко, но всё равно что был за сотни километров. Джон видел его лицо, но казалось, будто он смотрит на старую фотографию, а не на живого человека. Сердце сжалось от такой боли, какую Джон себе и представить не мог, чтобы испытать подобное из-за Джаспера. Их дружба всегда была лёгкой, безо всяких проблем, расставаний. Они никогда даже всерьёз не ссорились — могли порой друг на друга поорать, но никто не обижался. Поорали, успокоились и тут же забыли.       Джаспер выглядел побледневшим и осунувшимся. В его глазах, всегда светившихся мальчишеским азартом, теперь зияла пустота. Джон заметил, как дёрнулся кадык друга — тот тоже хотел что-то сказать, но лишь сильнее сжал челюсти, а после отвёл взгляд, уставившись в затылок стоявшего впереди пленного. Мёрфи сделал то же самое — выносить этот контакт было слишком тяжело. Выждав минуту, он решился медленно, насколько возможно незаметно, оглядеть весь ряд в надежде увидеть Сида, но того среди них не было. Джон вернулся в исходное положение с глухим разочарованием. Возможно, Сида приведут позже, и им не достанется даже короткого зрительного контакта.       Часть пэсов из первого ряда повели в зону осмотра. Уходя, Джон бросил беглый взгляд на Джаспера, и тот тоже смотрел на него. В этом коротком безмолвном обмене таилось бессильное прощание. В помещении их ждали доктора в белых халатах и латексных перчатках, и перед каждым стоял передвижной столик с инструментами и аппаратурой. Конвоир распределил пленных, подводя к врачам по одному.       — Раздевайся, — не глядя на него, бросил врач, заполняя данные в терминале.       Джон медленно стянул одежду. Холодный воздух кабинета тут же облизал его кожу, заставляя тело мелко задрожать. После он встал на обозначенные на полу метки. Врач подошёл ближе, поправляя перчатки, и приказал развернуться и нагнуться. Не сопротивляясь, Джон выполнил приказ. Доктор приложил холодный датчик сканера к его телу, а после ввёл его внутрь. Мёрфи стиснул челюсть до скрежета. Он не мог понять, что было сильнее: физическая боль или унижение. Доктор держал сканер внутри почти с минуту, и всё это время Джон стоял в этой позе, уткнувшись взглядом в холодный белый кафель, выжидая, когда этот ад закончится. С остальными пэсами происходило то же самое, но это не то чтобы успокаивало.       Наконец, доктор вынул аппарат, а после собрал мазки и приказал одеться. Джон с трудом натянул на себя одежду, руки едва слушались, каждое движение, каждый подъём ноги давались с боем. Казалось, он сейчас не удержит равновесие и рухнет на пол. На выходе Джон заметил Джаспера, который раздевался перед врачом. Мёрфи проходил совсем рядом и успел выцепить фамилию владельца, выбитую под ключицей друга. Правда, знать, кому эта фамилия принадлежит, он всё равно не мог.       Парня вернули в зону ожидания и встроили в шеренгу. Теперь приходилось ждать, когда осмотрят всю группу, чтобы их развели по блокам. От усталости столько времени стоять на ногах, Джон опёрся спиной о стену. Благо хоть это ему не запрещали делать.

***

      Закончив все неотложные дела, Беллами отправился в тренировочный зал. В этот раз не только для поддержания формы и боевой подготовки, но и для того, чтобы сбросить пар. Он редко бывал настолько на взводе, что не мог найти покоя весь день. Но за последние сутки на него свалилось слишком много: Джон, Брайан, собственный голос совести. Беллами чувствовал себя раненным отовсюду.       Пока капитан переодевался, двое старших лейтенантов, наоборот, заканчивали тренировку. Беллами слышал их разговор и, как обычно, пропустил бы его мимо ушей, если бы тема не коснулась пэсов.       — Проверка ещё эта. Только время теряют. Так хочется посмотреть, насколько хорошо мы их долбим? Я-то уж точно его так трахаю, что пацан потом еле разгибается.       Второй солдат заржал, поддерживая напарника.       — Хорошо иметь безотказное тело, — продолжил тот. — Сделает всё, что я ему велю. Я уже всё перепробовал. Даже не знаю, чего новенького придумать. Может, по жёсткому БДСМ пойти?       — А меня не хочешь пригласить присоединиться? Вдвоём его так отжарим.       — Хм, — ненадолго задумался первый. — А неплохая мысль. С другом оно ведь всегда веселее-то.       Тот снова поддержал его смехом, и они ушли, а их голоса всё отдалялись, что стали уже еле различимы.       Беллами с грохотом захлопнул дверцу металлического шкафа, после чего опёрся на него рукой в тяжёлых раздумьях: «Не такой уж я и мудак. Если бы я это вчера не сделал, Джон бы попал к такому вот уёбку. Что я мог ещё сделать? Я ведь был максимально осторожен с ним».       Он вспомнил вчерашнюю ночь, о поцелуях и о том удовольствии, которого теперь вынужден стыдиться. Он не имел права чувствовать себя хорошо в тот момент, когда для Джона это было пыткой. Плевать, что твердил Совет и их регламент. Искренне подчинялся он только законам своей совести. Но и иначе он не мог. Джон был таким опьяняющим, наркотическим дурманом. А Беллами должен был расслабиться, чтобы совершить этот акт насилия над собственной любовью.       «Как бы мне хотелось, чтобы мы были нормальной парой. Чтобы я мог обнимать и целовать его каждый день, каждую ночь. И ему не было противно со мной. Я бы отдал ему всё, что у меня есть. Даже больше. Я бы из кожи вон вылез, только бы он был счастлив со мной».       От осознания, что молил о невозможном, к горлу подступили слёзы. Беллами с трудом проглотил их, как колючую проволоку, и пошёл в зал конвертировать боль в ярость. Пропустив разминку, он сразу перешёл к тренажёрам. Безжалостно добивал себя физически — рьяно, быстро, без остановки. От интенсивной тренировки дыхание стало рваным, а мышцы начали гореть.       Внезапно дверь зала с шипением отъехала. Беллами не обернулся, продолжая рвать стальной трос тренажера, пока костяшки пальцев не побелели. Он решил, что это кто-то из солдат — и не ошибся. Только это был последний человек, которого Блейк хотел сейчас видеть, ведь тот прежде всего считался его другом.       — Беллами, — позвал его Брайан.       Блейк прервал тренировку и, бросив в него беглый взгляд, твёрдым, но вымученным голосом произнёс: — О нет. У меня сейчас нет никаких моральных сил общаться с тобой. Я тебе всё сказал. Ты мне тоже, я тебя услышал. Давай не будем это продолжать?       Брайан несколько виновато опустил взгляд и спокойно сказал: — Я не хочу тебя добивать.       — А я думаю, что именно это ты и делаешь. Причём целенаправленно.       — Просто я не понимаю, зачем тебе это надо? Почему ты так вцепился в него?       Беллами сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию, и с усталой злостью процедил: — А мне и не нужно твоё понимание. Мне нужно, чтобы ты оставил меня в покое. Ты думаешь, тебе тяжело? Серьёзно? Тебе в этой ситуации, блять, тяжело? А мне тогда что — застрелиться? Когда я купил его, мы с тобой обсуждали, что за все последствия отвечать буду только я. Но это не значит, что меня нужно за всё долбать постоянно. Я всё равно не продам его. Хотя бы потому, что он этого не хочет. Видимо, не такое уж я и дерьмо, как ты думаешь. Я пытаюсь делать всё, что в моих силах, для того чтобы он чувствовал себя менее паршиво в этой ситуации. И я несу эту тяжеленную ответственность за всё, что идёт не так. Даже если это происходит не по моей воле. Я прошу тебя, не надо сваливать на меня ещё больше вины, мне её и так по горло. Я не бездушная машина, столько вывозить, что бы ты там обо мне ни думал.       Брайан молчал, поражённый этой вспышкой искренности. Он никогда не видел Беллами таким «обнажённым», лишённым своей командирской брони. Он даже не сразу смог сформулировать слова: — Да я… Прости. Я не думал, что тебе так тяжело.       — Думал, что я кайфую? Что мне всё это нравится?       — Нет. Просто мне бы так не хотелось, чтобы тебе приходилось примерять эту роль на себя и всё это выносить. Я понимал, что это будет тяжело. Знал, что этим всё и закончится. Тебя вынудят это делать, даже если ты не захочешь.       Беллами выдохнул, стараясь отставить свою ярость и говорить спокойнее: — Но я взрослый человек. Я сам сделал этот выбор. И я готов отвечать за это перед ним, перед собой, перед своей совестью. Но перед тобой отчитываться я не обязан.       — Я тебя услышал, — заверил его Брайан. — Я не буду лезть больше.       — Огромное, блять, спасибо!       Брайан не стал задерживаться, понимая, что Беллами нужно остаться наедине с собой. Блейк проводил Брайана тяжелым взглядом, пока автоматическая дверь не отсекла его от коридора. В зале снова воцарилась гулкая, давящая тишина, нарушаемая только его собственным хриплым дыханием. Беллами посмотрел на свое отражение в зеркале тренажерного зала. Изможденный, с красными глазами, в пропотевшей футболке — он выглядел как человек, который ведет войну на два фронта и проигрывает на обоих. Искренность перед Брайаном стоила ему последних моральных ресурсов. Он чувствовал себя выпотрошенным, потому едва ли мог сдвинуться с места и вернуться к тренировкам. Пора было возвращаться.       Беллами быстро принял ледяной душ, который не принес облегчения, лишь заставил тело оцепенеть. Надевая чистую форму, он намеренно затянул рукава поплотнее, скрывая багровый след от укуса — свою единственную честную награду за вчерашнее.

***

      Когда Джона провели в блок, он упал на кровать и тут же пожалел о таком небрежном отношении к себе, ведь его измученное тело отозвалось новой волной боли. На него больше не давили пронзительные взгляды солдат, сжимающих пульты; не касались холодные, грубые руки врачей, оценивающих «сохранность товара»; ему не приказывают, никуда не тащат, не вынуждают подчиняться. Джон даже почувствовал себя в этом блоке почти как дома. Несмотря на то, что обычно он чувствует себя здесь как в тюрьме, и наверняка снова будет чувствовать так же, как забудутся эти неприятные впечатления, но сейчас — ему хорошо. Насколько вообще это возможно.       От усталости он провалился в сон на пару часов, а потом долго не мог заставить себя подняться. К вечеру он всё же встал: надоело безделье, провоцирующее прокручивать события в памяти по кругу. Парень решил себя чем-то занять, да и сделать полезное дело.       — Надо что-нибудь приготовить. Хоть что-то сделать для него в качестве извинений за моё вчерашнее поведение.       Джон доковылял до холодильника и заглянул внутрь, оценивая запасы: — Негусто. Надо бы Беллами в магазин заслать.       Поймав себя на слове, Мёрфи усмехнулся: — Мы как будто в браке. Вчера занимались сексом, сегодня я готовлю ему ужин.       Он выложил на стол всё, что нашёл в холодильнике, собираясь разбираться по ходу дела. Стоило слегка пригнуться, чтобы достать сковороду, как ему показалось, что его прострелили изнутри, на что Джон грубо выругался: — Блять. Каким извращенцем надо быть, чтобы это могло нравиться? Даже если они получают удовольствие в процессе, неужели это стоит того, чтобы потом терпеть такую боль весь день. А может и не день. Не знаю, сколько это ещё продлится.       Сковорода, добытая в бою со своим организмом, с грохотом приземлилась на кухонный остров. Джон выдохнул, глядя на продукты, и замер, будто только сейчас осознав: — Подумать только, меня трахнули в зад. Как я вообще до такого докатился?       Беллами вернулся в блок, когда на сковороде вовсю уже скворчало что-то вроде рагу на скорую руку. Из-за шума Джон не услышал сигнал активации замка, но заметил тяжёлые шаги за своей спиной. Парень обернулся и прислонился поясницей к тумбе рядом с плитой.       — Я тоже с ужином, — сказал Беллами, выложив на стол контейнеры с едой из столовой.       — Ну тогда придётся так объедаться, пока нас не стошнит, — ответил Джон с неявной усмешкой и помешал рагу лопаткой.       Блейк с опасливой внимательностью присмотрелся к парню и уточнил: — Всё хорошо?       — Пойдёт. Можешь раскидывать тарелки, почти готово.       Беллами медленно подошёл к столу, но его взгляд продолжал неотрывно следовать за каждым движением Джона. Он видел, как парень осторожно переносит вес с одной ноги на другую, как замирает на секунду, когда очередная вспышка боли прошивает поясницу, но при этом упрямо продолжает мешать еду. Парень выключил плиту и попытался покрепче ухватиться за ручку сковороды, но Беллами остановил его, опустив руку и накрыв его ладонь своей.       — Дальше я сам, — негромко сказал Беллами, забирая сковороду. — Садись. Пожалуйста.       Джон не стал спорить — силы действительно были на исходе. Он тяжело опустился на стул, стараясь не морщиться, и вытянул ноги под столом. Беллами разложил ужин по тарелкам, а после присоединился к парню. Почувствовав от натяжения штанов содержимое своего кармана, Беллами вынул упаковку свечей и поставил на стол, чтобы не забыть отдать.       — Это тебе.       — Что это? — спросил Джон.       — Подорожник, — ответил Беллами полушуткой, чтобы не говорить прямо. — Прикладывай к больному месту.       — Опять совать в себя что-то, — вымученно выдохнул Мёрфи. — Мало того, что на обследовании всякими инструментами лазили. У меня теперь не задница, а проходной двор. Всякий желающий может заглянуть.       — Как всё прошло?       — Не знаю. Результаты тестирования нам не объявляли. А я ведь ни перед одним экзаменом так не ебался.       Беллами вытянул улыбку, немного успокоившись: «Как я рад, что он шутит. Вчера ему было явно не до смеха, а сегодня уже прикалывается над этим. Пусть это и защитная реакция, но всё же лучше так. Я боялся, что он опять от меня отстранится».       Аромат рагу заполнил комнату, соблазняя. Джон ничего не ел целый день: сначала нервничал перед проверкой, а после было совсем не до того. Чувство голода пришло только сейчас, в спокойной обстановке. Джон зачерпнул рагу ложкой и отправил в рот, но еда оказалась обжигающе горячей, и парень болезненно промычал. Беллами быстро поднялся, набрал стакан холодной воды и протянул парню. Перехватив стакан в руки, Мёрфи залпом всё выпил и с облегчением выдохнул.       — Поторопился, — с глупой усмешкой над собой произнёс он. — Папа всегда говорил, что я так спешу, будто на поезд опаздываю. Говорил: «Не торопись, ты всё успеешь».       Хоть он и начал с улыбкой, окончание его фразы было насквозь пропитано горечью. Ему и не пришлось договаривать, чтобы быть понятым. Беллами разделял с ним одни и те же мысли: «Родители не могли знать, какая участь ждёт их сына. Видели его будущее обычным, как у всех — свободным. «Не торопись жить — ещё всё успеешь». Так обычно говорят родители. Но, к сожалению, не всегда оказываются правы».       — Моя мать говорила: «Спешка — удел тех, кому нечего терять», — поддержал тему Беллами.       — Она у тебя была прямо ходячая энциклопедия афоризмов, — по-доброму подшутил Мёрфи.       Беллами хмыкнул: — Она любила говорить высокопарно. Но ей это было как-то естественно. Она была мудрой женщиной.       — И даже мудрую женщину Совет смог сломать, — с грустью припомнил Мёрфи, и тут же отмахнулся: — Всё, давай лучше не будем об этом.       Как только рагу немного остыло, парни принялись за еду. Они не прерывались на разговоры, и когда тарелки опустели, не спешили подниматься из-за стола и сбегать в бытовые заботы.       — Ты знаешь кто такой Сэйкер? — спросил Джон.       — Знаю. Рид. Тебе это о чём-то говорит?       — Нет. А он нормальный чел?       — Я не так хорошо его знаю. Но он неприятный.       — Он может быть извращугой?       — Ну, он владелец пэса.       — Угу. Джаспера.       Беллами посмотрел в его погрустневшее лицо и уточнил: — Это твой друг?       — Да.       — Какой Рид в постели я не знаю. Но по тому, как он себя ведёт и о чём делится с окружающими, можно сделать вывод, что он сильно зависит от своего полового члена и напрягает его гораздо чаще, чем мозг.       Джон насмешливо хмыкнул: — Знаешь, наверное, единственная вещь, которую можно слушать вечно — это как ты красиво и тонко опускаешь человека. Я бы выразился другими словами, а ты вон как изящно унижать умеешь.       Не часто можно услышать комплимент от Джона. Беллами почувствовал, как уголки его губ непроизвольно дёрнулись в слабой, почти незаметной улыбке.       — Я видел своих друзей и знакомых, — продолжил Мёрфи, сжимая в руке пустой стакан и разглядывая одинокую каплю на стекле, чтобы было проще говорить. — Общаться нам было нельзя. Но даже если бы разрешили, я не знаю, о чём бы мы могли говорить. Им даже в глаза смотреть больно. Они все так изменились, хоть и внешне остались прежними.       Беллами молчал с тяжестью на сердце. Он не мог сейчас никак поддержать парня, мог только разделить с ним его боль. Джон всё же решился поднять взгляд на капитана и уверенно произнёс: — Спасибо тебе. За то, что я не на их месте. И за вчера. За твоё терпение.       Он попытался сбросить тяжесть этого разговора и усмехнулся: — Я был вчера невыносим. Так что тебе за это надо ещё одну боевую награду выдать.       — Всё в порядке. Не переживай. Я всё понимаю, — успокоил его Беллами.       «Поблагодарил за собственное изнасилование», — мысленно дополнил он, не зная, как иначе реагировать на такую надломленную благодарность.       Взгляд Джона опустился на рукав капитана. Тот всё ещё был в форме, хотя обычно переодевался сразу, как только возвращался в блок. Парень сжал губы и неловко поинтересовался: — Как рука? Надеюсь, не чернеет и не отваливается?       Блейк улыбнулся, понимая, что Джон пытается скрыть чувство вины за шуткой, но всё же спросил: — С чего бы?       — По мнению некоторых людей, которым не посчастливилось иметь со мной дело, я — ядовитый.       — А ты много кого кусал? — с усмешкой уточнил Беллами.       — Вообще, нет.       — Значит, я буду первым подопытным.       Джон хмыкнул. Он вроде и хотел взглянуть на руку Беллами, попросить того показать и оценить, насколько навредил, но слишком смущался. В целом Джон пытался не думать о том, что они переспали, но у него не получалось. И то, что он сейчас шутил и пытался делать вид, что между ними ничего не изменилось, не означало, что он не испытывал неловкости.       «Не знаю, как вести себя», — думал парень. — «У меня никогда не было секса «по дружбе». Я спал только с теми, с кем был в отношениях. А мы с ним сейчас дальше изображаем приятелей. И это странно, только что ещё делать?»       Вечер почему-то пронёсся очень быстро. Беллами навёл порядок на кухне, Джон в это время был в спальне или ванной. Капитан делал уборку неторопливо, словно бы медитировал. Только во время медитации мысли должны покидать разум, а в его случае они заполоняли. Беллами не мог перестать думать о его губах. Ещё помнил их вкус. Но чёрт возьми, воспоминаний было так мало. Они издевались над ним каждую минуту. Он теперь будет видеть не просто человека, которого мечтает поцеловать, а того, кого целовал, и оттого хочет этого снова ещё сильнее.       «Я переспал с Джоном», — будто сам не веря, подтвердил себе Блейк. — «Я ведь мог об этом только мечтать. Казалось бы, я должен быть счастлив. Но не получил никакого удовлетворения. Только стыд и чувство вины перед ним. Если бы он хотел быть со мной, это был бы лучший секс. И даже больше. Для меня бы это был не просто секс. А что-то более значимое. Это бы был как раз тот случай, когда говорят: заниматься любовью».       Когда он вошёл в спальню, Джон уже лежал в кровати, натянув одеяло до плеч, и изучал инструкцию к «подорожнику». Беллами лёг рядом, и тогда Джон ощутил ещё большее смущение от его присутствия, чем раньше. Он как раз выяснил, что использовать свечу нужно перед сном и не вставать с постели, а спит он ведь не один.       — Отвернись, — попросил Джон, сгорая от стыда, хоть и старался этого не показывая.       Пусть Беллами вчера видел, куда больше, да и не только видел, но Джон всё равно не мог чувствовать себя с ним свободно в такой момент. Блейк развернулся спиной к нему, и только тогда парень стал распечатывать упаковку.

***

      На обеде Атом был необычно молчалив. Тот редко когда проявлял тактичность, не лез с расспросами или хотя бы не пытался разрядить обстановку шутками. Другие темы он тоже не поднимал, лишь ковырял еду в тарелке без интереса. Хорошо зная друга, Беллами не сомневался, что у того полно вопросов, которые задавать не решался, предполагая, что ещё не время.       — Атом, — обратился к нему Беллами, чем привлёк его внимание, и с едва заметной усмешкой коротко разрешил: — Можно.       Атом не стал заострять внимание на том, что это походило на дрессировку — он был человеком необидчивым.       — И как там у вас дела?       — Нормально.       — Что ему, совсем не понравилось?       — Нет.       Атом попытался неумело поддержать: — Ты это, не отчаивайся. Дело тут не в тебе.       — Я знаю. Это меня сейчас заботит меньше всего.       Друг снова замолчал, задумавшись, но ненадолго: — Слушай. Ты когда сказал, что любишь его, ты это так, просто на эмоциях ляпнул или серьёзно?       — Более чем серьёзно, — со спокойной уверенностью ответил Блейк. — Что тебя так удивляет?       — Просто привык, что ты ко всем равнодушен.       Он снова затих, словно пытался до конца осознать. Друзья настолько привыкли, что Беллами всегда одинок, не испытывает ни к кому нежных чувств, что даже подвергало их в лёгкий шок. Пока только Атома. Но от Миллера и Брайана вполне можно ожидать похожую реакцию.       — И что делать будешь с этим? — вновь вернулся в диалог Атом, уже более включённым.       — Ничего. А что-то должен делать?       — Ну как бы, когда влюбляешься, хочется нежности там, взаимности и вот этого всякого. А он, как я понимаю, к этому абсолютно не готов.       — Так устроена жизнь. Не всегда можно получить всё, чего хочется.       — Ты это так легко принимаешь?       — Не сказал бы, что легко, — с грустной улыбкой выдохнул Беллами. — А что мне остаётся? Насильно мил не будешь.       — Ну рано руки опускать. Включи романтика. Обольсти его.       — Я это уже пробовал. После этого он несколько дней говорить со мной не хотел и шугался меня.       Недолго поразмыслив, Атом всё же не собирался так просто отступать: — Не, ну у него выбора особо нет. Ему либо надо влюбиться в тебя однажды, либо помереть одиночкой.       — Он спит со мной по принуждению, ещё и влюбиться должен от безысходности? Как-то это не прельщает, знаешь ли. И мне кажется, полюбить кого-то, только потому что больше некого — невозможно. Можно только привыкнуть.       — Вот надо же! — усмехнулся друг. — Тебя кто только не клеил постоянно, наверное, уже из спортивного интереса покорить недоступную вершину, но ты стоял как крепость. А потом безответно влюбился в своего пэса. Как будто больше не в кого было! Если бог существует, он сейчас над тобой безбожно угорает.       Беллами коротко рассмеялся: — Реально чувствую себя ходячим анекдотом. Только мне совсем не весело.       Он чувствовал на себе молчаливое сочувствие друга — то самое, которое Атом редко проявлял на словах, но всегда транслировал своим присутствием. Это было дополнительным бременем для Беллами, потому он до последнего не хотел говорить друзьям. В то же время он понимал, что это естественная реакция для друга, какую, окажись на его месте, Беллами проявлял и сам.       Он много думал о вчерашнем. То, чего он боялся больше всего — не случилось. Джон не отдалился и охотно шёл на контакт, пусть и иногда заметно сжимался, но это тоже естественная реакция. Они переспали, и это стало неожиданностью для обоих. В такой ситуации попытки делать вид, будто ничего не произошло, всегда выглядят натянуто. Тем не менее прогресс в их отношениях был очевиден. Если раньше Джон от невинного поцелуя хотел сбежать на другой конец света, опасаясь Блейка как огня, то теперь даже после секса они могли вести диалог и не казаться врагами. Через череду конфликтов и недопониманий они смогли прийти к какому-никакому доверию. Их взаимоотношения медленно, но верно поднимались на ступень выше. То, о чём Беллами мог когда-то только мечтать, уже было достигнуто.       — А ребятам ты рассказать не собираешься? — вырвал из размышлений вопрос Атома.       — О чём?       — Ну-у… о чувствах.       — Зачем? — сухо спросил Блейк.       — Друзья всё-таки. Да и, может, Брайан от тебя хоть тогда отстанет.       — Не думаю, что мои чувства к Джону сильно повлияют на отношение Брайана к рабству. Но с Брайаном мы вчера поговорили, и он вроде как пообещал меня больше не заёбывать.       — Ничего себе, — удивился друг и иронично уточнил: — И чего это он так?       — Не знаю. Смилостивился, — небрежно произнёс Беллами, после чего решил всё же ответить на первый вопрос: — Я не хочу, чтобы мы постоянно это обсуждали. Они могут начать лезть с советами, чтобы помочь. Или же начнут больше переживать из-за того, что я серьёзно подставляюсь со своими чувствами.       — Ты поэтому и мне не говорил? Я ведь случайно стал свидетелем твоего откровения.       — Да, так вышло, что ты был рядом в момент моего отчаяния.       — Ты сам ко мне пришёл в момент своего отчаяния, — подметил Атом.       — Мне нужна была поддержка, — оправдался Беллами.       — Так я тебя и не упрекаю. Об этом я и говорю. Тебе нужна поддержка, хрена ты тогда отмалчиваешься всё время? Мы — люди, мы насквозь не видим и мысли не читаем. Закрываться от друзей — некрасиво. Причём как по отношению к себе самому, так и к нам.       Слова Атома попали в самую цель, заставив Беллами поджать губы. В этом упрёке не было злости, только прямолинейная дружеская обида. Блейк привык считать свою замкнутость «защитой» для остальных, но Атом разнёс эту теорию в пух и прах.       — Тебе я сказал.       — Спасибо огромное! Такая честь! — возмутился Атом, прыснув иронией. — Только как долго ты молчал об этом? Это же всё это время, когда ты просил помочь вывести его на улицу, потом переживал из-за того, что он отдалился — теперь стало многое понятно. Но было бы отлично, если бы я тогда это понимал. И знал бы, что тебе реально поддержка нужна, а не попытки обесценить проблему и поржать над ней. А оказалось я хуёвый друг. А всё потому, что ты хуёвый друг. Вот и получай, что заслужил!       Беллами тихо смеялся, понимая, что парень не злится серьёзно. Это было, скорее, что-то вроде воспитания. Воспитания взрослого, разумного капитана, который иногда ведёт себя как ребёнок. Но Беллами чувствовал, что с Атомом он мог себе позволить, кем угодно, и не получить искреннего осуждения. Даже несмотря на то, что сейчас Атом как раз-таки его «осуждает». Ирония Атома — его способ сказать: «Ты придурок, но я на твоей стороне».       — Ну прости, Атом. Ты не хуёвый друг, ты самый лучший, — с улыбкой успокоил его Беллами.       — Не подмазывайся. Я не успокоюсь, пока не услышу полную версию этой драматической истории со всеми пиздостраданиями в красках, — с хитрой ухмылкой выставил ультиматум друг и подпёр руками подбородок, демонстрируя нездоровый интерес.       — Ты продолжаешь обесценивать проблему и ржать, — с усмешкой подметил Блейк.       — Ты это заслужил!       Беллами почувствовал, как напряжение в плечах, державшее его последние дни, наконец начало отпускать. Поддержка друга всё же стала лучшим лекарством. Теперь его чувства не были страшным секретом — они стали их общим сериалом, где Атом занял место самого преданного и ехидного зрителя. Блейка это устраивало куда больше, чем сочувствие.

***

      Если прошлый вечер пролетел незаметно, то этот издевательски тянулся. В блоке стояла неуютная тишина, пока каждый занимался своими делами. Неловкость между ними только густела со временем, а не рассеялась, как следовало ожидать. Словно за сутки к ним пришло полное осознание, от которого невозможно было отделаться. Вернее, это исходило от Джона, а Беллами безошибочно считывал его настрой, и это давило на него не меньше.       Капитан ходил по комнате, нарочито медленно складывая вещи, перекладывая планшет с места на место, лишь бы занять чем-то руки. Джон же сидел на кровати, уткнувшись в какую-то техническую инструкцию, которую перечитывал уже пятый раз, не понимая ни слова. В голову непроизвольно ломились воспоминания той ночи, как незваные гости. Голое тело Блейка, прижатое вплотную, влажные поцелуи в шею, его пальцы, осторожно проникающие внутрь, а затем и… всё остальное. Джон в который раз отмахивался от этих мыслей, и в этот момент ему хотелось накричать на себя, или даже разок себе врезать.       «Ну какого хрена психика так зацикливается на таких вещах? Ну подумаешь, секс. Это ведь просто обыденность, как завтрак или душ», — мысленно убеждал себя Джон, пока сам не оспорил: «Я сейчас секс с капитаном армии Вашиг, у которого я в плену, назвал обыденностью. Нихрена себе у меня обыденность! С учётом того, что для меня и обычный, добровольный секс обыденностью ещё не стал. Не так часто он у меня был за жизнь».       Всё было очень странно. С Хлоей и Эмори он был в отношениях, и потому ему было понятно, как нужно с ними себя вести. С Беллами же они продолжали чисто приятельское общение. Они не поднимали эту тему, продолжали спать в общей постели в одежде, на расстоянии друг от друга, никак не соприкасаясь физически. И эта дистанция для их отношений всегда казалась естественной… до того момента, как они переспали. Это ощущалось, как будто мир резко перевернулся, и они едва удерживались на потолке, отчаянно цепляясь за привычное, лишь бы сохранить всё, как было.       Закончив со всеми делами, которые переделал повторно по нескольку раз, Беллами уже не знал, куда себя деть. Он взглянул на Джона — тот делал вид, что очень сосредоточенно читает. Блейку хотелось бы его отвлечь, но не мог себе это позволить: прежняя свобода в общении исчезла, да и он сам не знал, о чём заговорить. Зацепился за то, что первым бросилось в глаза, и это было лишь тусклое освещение.       — Тебе видно? Прибавить свет? — предложил Беллами.       Джон вздрогнул от звука его голоса как от удара. Но ответил нарочито равнодушно и коротко, не поднимая глаз: — Мне нормально.       «Меня трахнул мужчина! Меня трахнул военный! Меня трахнул Беллами! Сколько раз надо повторить, чтобы я привык и стало похуй?!» — ругался на себя парень за свою реакцию.       Между ними вновь растянулась звонкая тишина, бьющая в набат. Джон боялся даже посмотреть в его сторону, чтобы не выдать всего, о чём он думает. А Беллами чувствовал себя уязвимым от его отстранённости, но в то же время понимал, что парню нужно дать время перестроиться. Блейку тоже было непросто привыкнуть к переменам, хоть он и думал об этом давно, желал этого. На Джона же всё свалилось внезапно.       Из коридора раздался тревожный сигнал, заставивший Джона вздрогнуть, а Беллами вырваться из размышлений.       — Что это? — спросил Мёрфи.       — Пожарная тревога.       — Мы горим?       — Пойду проверю, — ответил Беллами и направился к выходу.       — Не уходи! — обеспокоенно остановил его парень. — Если разгорится, я же отсюда сам не выйду.       Беллами остановился и посмотрел на него, успокоив: — Не переживай. Я вернусь за тобой, если будет что-то серьёзное.       — Точно?       Блейк на секунду замешкался от странного уточнения, не зная, как на это отвечать, а после произнёс со скрытой иронией:       — Нет.       — Не смешно, — не оценил Джон.       Беллами насмешливо хмыкнул и вышел из блока.       В коридоре было пусто. Беллами направлялся к центральному входу, попутно проверяя уведомления. О пожаре не было ни слова. Запаха гари или дыма он тоже не чувствовал. Встретив одного из солдат по пути и спросив, в чём дело, он получил в ответ «не знаю». Ответ его, само собой, не устроил и Беллами двинулся выяснять дальше. Приближаясь ко входу, он встретил Атома, но в этот момент сигнализация уже прекратила издеваться над слухом.       — Что происходит?       — Вроде как всё уже потушили, — ответил Атом, пожав плечами. — Я и дымка нигде не заметил. Видимо, мелочовка какая-то загорелась.       На расстоянии нескольких метров показался Нейт, который тоже их заметил и уже приближался к друзьям. Атом произнёс: — О, Миллер несётся. Он всегда знает все новости, будто всё ещё до происшествий узнаёт. — Повернувшись к Блейку, друг заговорщицки отшутился: — Может, он всю эту херню и творит?       Как только Миллер поравнялся с ними, он сразу перешёл к делу: — В курсе уже?       — Нет, конечно! Ты же только подошёл, — с наигранным возмущением ответил Атом. — Что там было?       — Пэс себя поджёг.       Атом ужаснулся: — Как?       — Медицинский спирт раздобыл где-то. Облился им и… Где огонь достал не знаю. Зажигалкой, может.       — Охренеть.       До того молчавший Беллами задал лишь один короткий вопрос: — Спасли?       — Вроде как. В медпункт доставили. Ожоги страшные на всём теле. Не знаю, выживет или нет.       — Даже если выживет, на роль пэса он уже не сгодится с такими увечьями, и куда его? — рассуждал Атом. — Прибьют же всё равно. Чтобы лишний рот не кормить.       — Ну медики должны помочь, а судьбу его будет вышка решать, — произнёс Миллер как данность.       «Только бы не Джаспер. Как узнать? Имени его никто не знает. И я не знаю, как он выглядит», — судорожно обдумывал Блейк. — «Но знаю, что его владелец Рид».       — Не знаешь чей пэс? — сухо спросил Беллами, абстрагируясь от ужаса ситуации ради одной цели.       — Брэда, — ответил Нейт.       — У-у. Тогда понятно, — сочувственно протянул Атом. — Меня бы если Брэд трахал, я бы тоже себя поджёг.       Беллами слушал их как на фоне, отвлекаясь на свои мысли: «Возможно, после этого инцидента будут ужесточать правила и контроль за пэсами. Чёрт, это же теперь всё меня напрямую касается. Не знаю, к чему готовиться, но надеюсь, что мы со всем справимся».       Немного пообщавшись с друзьями, Беллами поспешил в свой блок. Не хотелось оставлять Джона надолго одного, тот наверняка беспокоится. Но как только Беллами вернулся, то встретил не тревогу, а любопытство. Хотя на самом деле Джон успокоился только, когда вновь увидел Беллами.       — И что там?       — Короткое замыкание, — ответил Беллами, глядя ему в глаза. — Сразу заметили и потушили.       Мысленно корил себя: «Прости за обман. Но я так не хочу, чтобы ты эти ужасные новости слышал. Это всё-таки твои земляки. Даже если не Джаспер. Вдруг кто-то ещё, кого ты знаешь. Я хочу, чтобы тебе здесь было спокойно».       — Жаль, — разочарованно бросил парень. — Надеялся, мы горим.       — Чтобы на улицу выйти? — с невесёлой улыбкой уточнил Беллами.       — Ну да, пока тушили, я бы чуток проветрился. И вообще, мечтаю посмотреть, как ваш Корпус будет полыхать в огне.       Ненадолго задумавшись, Беллами иронично ответил: — Ад в огне не горит.       Мёрфи взглянул на него и усмехнулся: — Это же твоя работа.       — Потому так и говорю.

***

      На следующий день весь Корпус стоял на ушах из-за вчерашнего события. Новость о самосожжении пэса разлетелась по всем углам и закоулкам. Беллами то и дело выхватывал обрывки чужих разговоров. Солдаты шептались о том, что парень не просто хотел умереть, а пытался поджечь весь военный корпус, использовав себя в качестве живой бомбы. Другие же с мрачным удовлетворением рассуждали о том, что «бракованный товар» сам себя утилизировал.       Эта тема не обошла и их общий стол с друзьями.       — А ведь ещё запрет на убийство пэсов не вступил в силу, — подметил Миллер. — Всё оттягивают. Верхушка, видимо, договориться между собой не может.       — Самоубийство пэса в любом случае под ответственность владельца не попало бы, — с огорчением произнёс Беллами.       Брайан обхватил голову руками и вымученно простонал: — О боже. Неужели Брэду разрешат купить нового? Когда уже этот ад закончится?       — А ты оптимистично настроен, я смотрю, раз вопрос ставишь как: «Когда?», — Атом удивлённо взглянул на него. — Я бы спросил: закончится ли?       — Я усиленно стараюсь верить, что всё рано или поздно подходит к концу.       — Ну все мы однажды умрём, это точно. И пэсы, и владельцы. Остаётся надеяться, что следующее поколение будет адекватнее. Но это маловероятно. Они вырастут в этом обществе же.       — Вас не жучат? — поинтересовался Миллер у Блейка.       — Под «вас» ты имеешь в виду владельцев пэсов? — уточнил тот.       — Ну да.       — Собираются этим вечером устроить дополнительную проверку блоков. Теперь не как обычно, а на соблюдение правил эксплуатации: чтобы колюще-режущие и горючие предметы не хранились в свободном доступе и всё в таком духе.       — М-да, — сочувственно протянул друг. — Вторжения в твою частную жизнь всё больше и больше с каждым разом. Крепись.       — А малой как отреагировал? — спросил Атом.       — Я ему не сказал. Решил, ему так спокойнее будет.       Атом нахмурился: — А проверку как объяснишь?       — Скажу, что плановая. Он расписания не знает. Тем более он уже в курсе, что целостность блоков периодически проверяют.       — Как легко водить человека за нос, когда ты у него единственный источник информации, — беззлобно усмехнулся Миллер.       Беллами протяжно выдохнул. На плечи навалилась усталость. Столько всего пришлось пережить за столь короткий срок. И он представлял, каково Джону будет услышать, что сегодня снова пройдёт очередная «проверка». Пусть в этот раз проверять будут не лично его, а комнату, но всё произойдёт на его глазах. Чужие люди будут расхаживать по его единственной обители спокойствия и устанавливать свои порядки.       По окончании рабочего дня, Беллами сразу отправился в блок. Ему предстояло навести порядок перед проверкой и главное — предупредить Джона. Парень играл в видеоигру, выглядел спокойным и расслабленным. От этого нарушать его покой неприятной новостью было ещё тяжелее.       — Привет, — встретил его Мёрфи, частично погружённый в игру.       — Привет, — ответил Беллами. После чего предупредил, стараясь, чтобы голос звучал буднично: — Джон, сегодня вечером будет плановая проверка систем безопасности и инвентаризация блока. Придут техник и офицер охраны.       Парень поставил игру на паузу, включаясь в разговор со всей внимательностью и настороженностью: — А на человеческий язык перевести можно?       — Каждые полгода проверяют, что мы соблюдаем чистоту в блоке и не нарушаем правила его содержания.       — Какие?       — Нельзя менять облик, вывозить любые вещи, выданные Корпусом в личное пользование, заводить питомцев, за исключением аквариумных рыбок, и подобное.       Джон не был рад услышать, что посторонние будут находиться в блоке, но его успокаивало, что Беллами будет рядом. И всё же для пущего спокойствия он решил уточнить:       — Меня эта проверка не касается?       — Нет, но… На момент проверки мне придётся пристегнуть тебя к ограничителю. Это ненадолго. Проверка длится не дольше пяти минут.       Слова повисли в воздухе, мгновенно вытравив из комнаты остатки домашнего уюта. Взгляд Джона вспыхнул огнём, который он в себе обуздал. Опустив глаза, он постарался ответить, как можно равнодушнее: — Хорошо. Надо так надо.       С одной стороны Беллами испытал облегчение от того, что Джон легко это принял, с другой — это облегчение ощущалось как каторга. Это было не согласие, а безысходность. И эта безысходность придавила их обоих так сильно, что трудно было вздохнуть полной грудью.       «Это так тяжело», — пронеслось в мыслях Беллами с болью.       Говорить что-либо ещё было трудно, и Беллами стоило поспешить прибрать всё лишнее — он не знал точное время, когда нагрянет проверяющий. Он заблокировал шкафы со столовыми приборами, как делал в первые дни их совместной жизни. Из медикаментов у него была только лишь пачка болеутоляющего, которую он покупал парню, и ту он предусмотрительно спрятал. Внешне он оставался спокоен, но внутри его пробирало нервозное ожидание. Он хотел бы, чтобы это закончилось поскорее: быстрее придут — быстрее уйдут.       Словно услышав его мольбы, проверяющий стал звонить в дверь спустя несколько минут.       — Джон, пришли, — оповестил парня Беллами и подошёл к стене, в которую была вмонтирована цепь.       Мёрфи поднялся с дивана и молча подошёл к нему. Капитан застегнул ошейник на его шее — быстро, но осторожно. Щелчок замка прозвучал в этой вязкой тишине как выстрел.       — Вести себя хорошо и громко не гавкать? — невесело усмехнулся Джон.       Беллами с тяжестью взглянул на него и ничего не ответил. Ему стоило поспешить открыть дверь, чтобы у проверяющего не возникло лишних вопросов.       В блок вошёл техник, который после короткого приветствия капитана принялся за работу, а за ним прошёл лейтенант, оставшийся у двери. Джон смиренно стоял в углу, не двигаясь и стараясь не привлекать к себе внимания, лишь осторожно наблюдая.       «У проверяющего личная охрана? Как же они боятся неповиновения. К своим же солдатам отправляют инспекцию с сопровождением».       Техник не обращал никакого внимания на Джона, он ходил по блоку, заглядывал в каждый угол, открывал дверцы и фиксировал данные в планшете. Беллами держался неподалёку, отвечая на редкие вопросы, но время от времени поглядывал на Джона. Мёрфи старался абстрагироваться, просто выжидал, когда они уйдут, желая им «лёгкого» пути. Но вскоре он заметил, как охранник ощупывает его взглядом. Смотрел безотрывно с насмешкой, превосходством, похотью. По всей видимости, его очень вдохновлял вид беспомощного парня в ошейнике. Джон ощущал себя голым под его взглядом, от которого невозможно спрятаться. Его захлестнула внутренняя паника, которую он всеми силами пытался не показать.       «Он ничего не сделает мне при Беллами», — успокаивал себя Джон. — «Пусть хоть подавится своими фантазиями».       — Что-то интересует? — спросил нарочито равнодушным голосом Блейк у лейтенанта, оказавшись около него так внезапно, что и Джон не заметил, пока тот не заговорил.       Охранник перевёл беглый взгляд на Беллами и тут же вернул на пленного, ответив: — На нём можно неплохие бабки поднять. Снимать порно. Я бы приобрёл.       — Я вроде как не нуждался в разработке стартапа.       — Не благодари, — невозмутимо ответил тот.       Джону было так мерзко слушать его комментарии и терпеть его взгляд, что хотелось сорваться в душ и отмыться. Не поднимая глаз, он сверлил пол под ногами, мысленно разрезая этого идейного солдата пополам.       Закончив, техник заблокировал планшет и подошёл к двери: — Всё в порядке. Можем двигаться дальше.       — А пэс? — спросил лейтенант, кивнув в сторону парня. — Его не стоит проверить?       — Что проверить? — не понял техник.       — Вдруг он уже припрятал что-нибудь.       Беллами резанул его взглядом и стиснул зубы. Ему нельзя было показаться слишком неравнодушным, потому он вновь надел привычную, но оттого не менее тяжёлую маску спокойствия. Блейк заметил, как Джон буквально каменеет у стены, и сделал шаг вперед, перекрывая лейтенанту обзор.       — Проверка помещений окончена, лейтенант, — голос Беллами прозвучал низко и сухо, с той самой металлической твердостью, которая не допускала возражений. — Личный досмотр пэса был проведен мной менее часа назад.       — Но нам не помешало бы убедиться, — мягко настоял лейтенант с притворно-доброжелательной улыбкой. — Ведь для этого мы здесь.       — Это не входит в наши обязанности, — напомнил ему проверяющий, в нетерпении поскорее закончить работу.       — В связи с последними событиями, излишняя осторожность не помешает, так? Наверняка даже зачтётся.       Стоящего в углу Джона, вынужденного быть лишь немым свидетелем того, как «сильные мира сего» решают его судьбу, начало бить мелкой дрожью. Он уже представлял себе, как лейтенант приближается к нему и начинает облапывать у всех на глазах, делая вид, что ищет под его одеждой скрытые предметы. Пытался найти в себе силы стерпеть очередное унижение, но сил этих осталось чертовски мало. Ему хотелось разреветься от несправедливости и своей беспомощности, и все усилия уходили только на то, чтобы держать себя в руках.       — Излишняя осторожность проявляется в соблюдении приказов Совета, лейтенант, — размеренно произнёс Беллами, и его голос вибрировал от едва сдерживаемой силы. — Или вы хотите обвинить меня в халатности?       Прямой вызов Беллами сработал как ледяной душ на разгорячённого властью и похотью солдата. Обвинять капитана или просто портить с ним отношения было чревато. И на такой риск ради сомнительного удовольствия «пощупать пэса» охранник идти не решился.       — Не смею усомниться в вашей исполнительности, капитан, — заверил солдат. — Ничего личного, всего лишь протокол безопасности.       Лейтенант еще секунду медлил, его взгляд напоследок мазнул по фигуре Джона, словно запоминая детали для своих гнусных фантазий. Он цинично ухмыльнулся, но под тяжелым, немигающим взглядом Блейка всё же отступил к выходу.       Как только дверь с шипением закрылась, отрезая их от коридора, в блоке повисла тишина, пропитанная остатками чужого, грязного присутствия. Беллами не обернулся сразу. Он стоял, уперевшись руками в бёдра, сверля взглядом закрытую дверь. Ему нужно было несколько секунд, чтобы не разнести этот блок в щепки от скопившейся ненависти к системе.       Джон так и стоял, не шелохнувшись. Он почти не мог поверить, что те ушли, что его пронесло от очередного ужаса. Беллами бесшумно подошёл к стене и отцепил парня от ошейника, не сводя с него глаз. Они оба не двинулись с места, словно их продолжали держать невидимые цепи. Джон смотрел перед собой остекленевшим взглядом, и Беллами понял: парень сейчас не здесь. Он всё ещё там, под сальным взглядом лейтенанта, раздевающим его до костей.       — Джон… — хрипло, почти шёпотом позвал Беллами. — Посмотри на меня. Они ушли. Здесь только я.       Парень наконец сфокусировал взгляд на лице капитана, и из его груди вырвался тихий, рваный вздох: — Ублюдок.       — Что? — переспросил Блейк. Он на миг засомневался, относилось ли это слово к ушедшему лейтенанту или к нему самому.       — Конченая мразь. Надеюсь, он оторвёт себе член, когда будет надрачивать от чувства собственного превосходства.       Беллами слабо улыбнулся, и в этой улыбке отобразилась вся усталость мира: — Хочется завершить «аминь».       Джон выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, а после вернулся в реальность: — Спасибо… Что защитил. Ты был крут.       — Я… — Беллами хотел было сказать, что иначе бы поступить не мог, но остановился, осознав, что это не то, чего Джону бы хотелось услышать. И он просто принял его чистую благодарность: — Не за что.       Мёрфи заскочил прямиком в ванную, хотя бы для того, чтобы остаться с собой один на один. Умылся холодной водой, в надежде на то, что это поможет успокоиться. Но колотить его стало только сильнее, потому как теперь ему не приходилось сдерживаться и казаться невозмутимым. Парень открыл кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил звуки. Он не хотел, чтобы Беллами был свидетелем его нервного срыва, пусть даже тот находился в соседней комнате. Джон крепко ухватился за раковину, глядя на себя в зеркало. Смотрел на самого себя в упор злым, острым взглядом. Сдержал свой порыв разгромить это зеркало, но сдержать яростный крик не смог: — Блять!       Беллами услышал это из спальни, но не вмешивался, понимая, что Джону стоит побыть одному. Ему не нужно сочувствие, ему нужно выкричаться. Он так стойко выдержал всё, что свалилось на него в последние дни, но любому терпению есть предел. Злость никуда не девается, когда о ней молчишь. Она копится и требует выхода. Потому Беллами был даже рад, что Джон кричит со слезами на глазах. Это то, что ему сейчас необходимо. Конечно, руки тянулись обнять его и утешить, но делать этого было нельзя. Джон должен сейчас злиться. Его ярость станет ему лучшим лекарством.       Мёрфи стал ходить по ванной комнате из стороны в сторону, как затравленный зверь, и мысленно шипеть: «Игрушку себе нашёл. Потрогать он захотел. Хуй свой потрогай, уёбок ты конченый! Вот твоя игрушка. А больше у тебя нихуя нету. Ёбаное животное!»       Всё тело судорожно тряслось от нервов, слёзы парень даже не замечал, полностью захваченный злостью. Он ругался и проклинал солдата несколько минут, и когда эмоции стали понемногу отпускать, залез в ванну с тёплой водой. Закрыв глаза, он начал чувствовать, как напряжение в теле стало его отпускать.       И даже в спокойном состоянии он продолжал твердить про себя: «Я никогда не привыкну к тому, что это норма. Я и не хочу привыкать к этому. Я не игрушка. Я человек, мать вашу. Это вы нелюди. Животные, твари, ублюдки — кто угодно, только не люди».       В ванной стало тихо и Беллами прислушался, чтобы уловить хоть какие-то звуки. От самой мысли стало неспокойно: «Как вовремя я убрал всё острое. Ладно, всё нормально. Я надеюсь, ему хоть немного стало легче». Спустя некоторое время из ванной послышался плеск воды, шорох одежды, и Джон вышел в спальню. Он выглядел опустошённым, и видеть его таким было больно. Беллами встал перед ним, снова бил себя по рукам, чтобы не коснуться. Боялся, что Джон это неправильно воспримет, что вновь почувствует себя вещью, которую кто-то позволяет себе трогать без его дозволения.       Но Джон, заметив его потерянность и искреннее, беспомощное желание помочь, сам дал слабину, сократил шаг расстояния между ними и уткнулся лицом в широкую грудь капитана, позволяя себя обнять. Беллами на миг опешил от неожиданности, но не замер. Он почти невесомо накрыл руками спину парня, и, кажется, время в этот момент остановилось. Джон пробыл в его утешающих объятиях пару секунд, а затем отстранился, чтобы снова не сорваться.       — Всё в порядке, — устало произнёс Джон. — Я справлюсь.       Беллами молча изучал его лицо, пока наконец не заговорил: — Помнишь, что я тебе говорил? Когда множество голосов перемешается в твоей голове, заглушая твой собственный, следуй за моим. Неважно, что они говорят. Я буду твоим ориентиром.       Мёрфи лишь коротко, вымученно кивнул, избегая прямого взгляда. Его маска сильного парня возвращалась на место, но теперь она была тоньше, прозрачнее. Он чувствовал, как внутри него всё еще вибрирует эхо недавнего крика, но голос Беллами — низкий, уверенный, лишенный и тени принуждения — постепенно вытеснял этот шум, мысли и поганые чувства.

***

      Три недели пролетели в затишье. Обе проверки прошли успешно, а новых распоряжений от Совета не поступало. Общение с Джоном вернулось в прежнее русло. Пусть Беллами переживал, что эта неловкость между ними никогда не рассеется, но, кажется, Джон способен адаптироваться ко всему. Они так же смотрели вместе фильмы, играли в приставку, ужинали и о многом говорили. Тот факт, что у них был секс, уже казался Блейку выдумкой или сном. Джон тоже старался об этом не вспоминать. Каждый раз, когда память подкидывала лишнее, ему хотелось покраснеть и спрятаться, а он этого не любил. Непросто сохранять имидж парня без стыда и совести, когда в голове вспыхивают картинки из недавнего прошлого. Те самые картинки, которые любой цензор закрыл бы плашкой «18+».       В один из спокойных вечеров они смотрели фильм. Джон периодически отвлекался: то побежит на кухню сделать чай, то принести «чего-нибудь похрустеть». На паузу говорил не ставить, но как только возвращался, просил пересказать, что он пропустил.       — Давай я перемотаю?       — Не, не надо. Просто в двух словах, что там?       — Если ты любишь слушать чужие пересказы, а не смотреть кино, мог бы просто оставить меня смотреть, я бы тебе потом весь сюжет пересказал, — усмехнулся Беллами.       — Ну чего ты начинаешь? — закатил глаза Джон. — Смотрю я, смотрю. Что уже, и отойти на секунду нельзя?       — Можно, конечно. Но если тебе интересно смотреть фильм, но хочется куда-то отлучиться, для этого человечество давным-давно изобрело функцию «паузы».       — Не так уж мне и интересно, — равнодушно произнёс Джон.       Беллами хмыкнул с улыбкой: — Зачем тогда просишь меня пересказать?       — Ну тогда мне вообще будет неинтересно, ведь я не буду понимать, что там происходит! — возмутился парень.       Блейк забавлялся, глядя на него как на самое захватывающее кино. Подначивать Джона и наблюдать за его реакцией было куда интереснее любого сюжета.       — Значит, смотреть неинтересно, но понимать, что происходит, жизненно необходимо.       Джон фыркнул, устраиваясь поудобнее и демонстративно хрустя галетами. Он кивнул на экран: — Так что там? Он того паренька пристрелил или они сейчас начнут… ну, «заниматься переговорами»?       Беллами почувствовал, как по спине пробежала легкая искра. В голове всплыли воспоминания о том, как они занимались переговорами. Он мельком глянул на Джона — тот вовсю жевал, уставившись в экран, но заметив заминку Блейка, замедлился и даже с некоторым усилием проглотил кусок.       — Считаешь, они хорошо смотрелись бы вместе? — спросил Беллами, внимательно всматриваясь в профиль парня.       — Ну все любят романсить героя с антагонистом, разве нет?       — Потому что противоположности красиво сочетаются, — негромко согласился Блейк, не отрывая взгляда от его лица.       Джон замер, заметив эту параллель между ними, но скрывая смятение, равнодушно дополнил: — В фильме. В жизни это так не работает.       — А как это работает в жизни? — искренне поинтересовался его мнением Беллами.       — Просто осознают, что между ними нет ничего общего и друг другу не подходят, а потом разбегаются.       — У тебя было так?       — У меня было «никак», — сухо отчеканил Джон. — Это теоретические размышления.       Беллами ничего не ответил, видя, что Джон не настроен это обсуждать, и погрузился в свои мысли: «Всё время ищет причины, по которым его невозможно любить. Никому не подходит, слишком другой, неправильный, и никто его таким не примет. «Разбегутся», когда устанут терпеть… Ты хранишь в себе больше боли, чем кто-либо способен заметить. Много кто видел за твоим ребяческим смехом, как тебе одиноко?»       Он не стал лезть к парню с непрошеным психоанализом, но не собирался от этого отворачиваться. Беллами видит его настоящим и любит его таким. И будет любить несмотря на то, что Джон в это не может поверить.       Досмотреть фильм до финала так и не удалось. Раздался звонок в дверь, предвещая о том, что время спокойствия подошло к концу. Беллами открыл дверь и на пороге оказался Джексон.       — Будет осмотр, — предупредил доктор.       — Снова? — с толикой удивления и недовольства уточнил Беллами.       — Теперь на регулярной основе. Мы будем делать общие обследования, контролировать здоровье, лечить и проводить программы восстановления тем, кому это необходимо. А таких много.       «Этого ещё не хватало. Какого хрена Совет меняет правила уже после покупки пэса?» — разозлился Блейк, чувствуя за спиной тяжёлое молчание Джона.       — И как часто будут осмотры?       — Точно не знаю. Раз в месяц, может и чаще. Но я буду знать о них заранее, поэтому смогу предупреждать. За это можешь не переживать.       Джексон выглядел несколько усталым, и Беллами ему посочувствовал. Вряд ли у кого-либо в Корпусе работы было больше, чем у докторов. У Джексона и подавно. Беллами не помнил, когда в последний раз видел его свободным от дел. Кажется, что никогда.       Доктор собирался уйти, ведь, как всегда, торопился, но вдруг о чём-то вспомнил и остановился: — И да, ещё. Амбивалент теперь вводится только там, после осмотра. Я больше не буду ходить по блокам. Но за это можешь не переживать, я всё устрою, так как колоть, по-прежнему, буду только я. Это препарат строгой отчётности, и только я ответственный за его расход. Ни у кого из докторов нет к нему доступа и передать полномочия я не имею права. Я смогу подменять препарат, и Джон будет получать лишь витамин.       — Хоть что-то радует, — тихо выдохнул Беллами. — Спасибо. Ты сильно помогаешь. Хоть и не совсем понимаю, зачем.       Джексон мельком глянул за спину капитана, в сторону Джона, а после вернул взгляд и уверенно произнёс: — Это всё, что я могу сделать, чтобы облегчить кому-то из пленных жизнь. Хотя бы одному из них.       Доктор не стал задерживаться и ушёл так же быстро, как и появился. Как только они остались одни, Джон зло выругался, не сдерживая эмоций: — Долбаные извращенцы! Им не на что подрочить, что ли? Сука! Может, этим уёбкам из Совета встать друг за другом и ебаться хороводом?!       Беллами стоял неподалёку, смотрел на парня и молча выслушивал его ругань. В целом, он разделял эмоции Джона, но не мог их так же открыто выразить. Мёрфи громко вздохнул, словно пытался совладать с собой, но у него это не очень-то получилось, и его голос зазвучал надломленно: — Теперь этот пиздец будет всегда! Не обижайся, но у тебя между ног орудие пыток.       Как на это стоило реагировать? Особенно, когда его слова снова резали по живому, или даже безжалостно рвали. Беллами не выронил ни единой эмоции и сухо произнёс, прежде чем уйти: — Когда будешь готов к пытке, сообщи.       После чего он ушёл на кухню, оставляя парня одного, чтобы тот мог успокоиться. Тогда Джон и осознал, что он только что сказал: «Блять. Мне пора научиться не произносить вслух всё, что думаю».       Беллами стоял у раковины, неподвижно глядя на свои руки, и чувствовал, как внутри всё выгорает дотла. Он знал, что Джон бьет от страха, что его ярость — это лишь камуфляж для беспомощности, но легче от этого не становилось. Каждое такое слово превращало его искреннюю, мучительную любовь в грязный акт насилия, который теперь был официально утвержден графиком осмотров.       «Господи, да за что мне это всё?» — мысленно жаловался Беллами. — «Я так не хочу секса с человеком, которого желаю больше всех на свете. Это изощрённая пытка и для меня тоже».       Он совсем недавно вспоминал ту ночь, мечтая снова почувствовать тело парня в руках, целовать его, прижимать к себе, и вот это случится сегодня. Но Беллами готовился к этому не как к исполнению заветной мечты, а как к моральному истязанию. Это должна была быть их ночь, их выбор, их близость, но это будет лишь «пыткой». И это будет повторяться снова и снова. Как издевательство над его любовью, веселившее садистов у власти.       Когда Джон ушёл в душ, Беллами вернулся в спальню. Он надеялся, что второй раз пройдёт легче, чем прошлый. А со временем это и вовсе станет рутиной; системой; не желанием, а обязаловкой — и вот, что поистине ужасало.       Парень вышел из душа, одетый лишь по пояс. Видимо, не решился выходить совсем нагим. Его кожа местами поблёскивала от влаги. Джон сел рядом на кровать и виновато произнёс: — Я опять наговорил гадостей. Я не хотел. — Он сделал небольшую паузу, прежде чем заставить себя произнести: — Прости.       — Ну тебе же нужно как-то отыграться, — ответил Беллами без обид, совершенно непринуждённо.       — Я не хочу отыгрываться на тебе. Ты здесь ни при чём. Без тебя мне было бы гораздо хуже.       Поднявшись с кровати, Джон стал раздеваться и делал это машинально, словно собирался принимать душ. Беллами старался не задерживать на нём взгляд, ведь подобное не вызывало желания наброситься со всей страстью, а ему снова нужно искать способ возбудиться в давящей атмосфере. Мёрфи взял тюбик лубриканта из ящика, ведь уже знал, где тот лежит, а после бросил перед Беллами на кровать. Неимоверно устав даже от таких действий — скорее морально, он грузно свалился на кровать и смотрел с тусклым смирением.       «Смотрит так, будто его заставляют есть протухший обед», — безрадостно подметил Беллами.       Джон молча откинулся на подушки, глядя в потолок, уже принимая роль игрушки. Беллами чувствовал себя совершенно потерянным в этой ситуации: «Я даже не знаю, что сказать ему, как его поддержать. Чёрт знает что, я должен поддержать парня, которому неприятно спать со мной, а затем всё равно заняться с ним сексом. Дикость какая-то». Он лёг на спину рядом с парнем и, глядя в его лицо, попытался хоть что-то сказать: — Джон…       — Теперь это будет постоянно, — устало вытолкнул из себя парень, перебивая его.       — Я не могу с этим ничего сделать. Если я могу что-то сделать для того, чтобы тебе было легче, я готов. Но я не знаю что.       Мёрфи равнодушно бросил: — Ты слишком много переживаешь из-за секс-игрушки.       — Я не считаю тебя секс-игрушкой. Я к тебе так не отношусь.       — Но я чувствую себя так.       Беллами замолчал, задыхаясь в этой безвыходности, и наконец признался: — А я чувствую себя насильником. Как бы мы ни противились такому положению вещей, нам всё равно приходится играть по их правилам.       — Даже если ты насильник, то лучший из возможных, — признался Джон всё так же тихо и спокойно. — Другого бы я не хотел.       — А ты лучшая секс-игрушка.       Эти слова подействовали неожиданно. Джон громко расхохотался. Может, сдали нервы, но смех звучал искренне: — Ахах. Неправда. Для лучшей секс-игрушки я слишком много выёбываюсь.       — Это правда, — с улыбкой согласился Беллами.       — Хахаха, — ещё пуще рассмеялся парень, и это заметно разрядило обстановку. Когда смех затих, Джон уже серьёзно произнёс: — Вообще, я думаю, на самом деле ты в постели наверняка огонь. И то, что мне не нравится — это во мне проблема, а не в тебе. Просто это, видимо, не для меня. Но ты не думай, что ты что-то делаешь не так.       Эти слова «успокоения» на Беллами подействовали в обратном порядке и осели лишь дополнительным грузом. Паршивым был сам факт того, что Джон вынужден успокаивать своего насильника. Так это выглядело в его глазах. Джон заметил, что взгляд Беллами потяжелел и что тот ничего не отвечает, потому внезапно осознал, что ляпнул лишнее: — Чёрт, мне стало пиздец как стыдно. Зря я вообще об этом сейчас говорю.       — Не нервничай. И ты можешь говорить, о чём захочешь. Я не против, — успокоил его Беллами и переместился на бок, опёршись на локоть, чтобы лучше видеть его лицо.       Мёрфи тоже поднял на него взгляд и произнёс быстро, пока хватало решимости: — Ты можешь входить полностью. Мне всё равно теперь надо к этому привыкать. Думай ещё и о своём комфорте, а не только моём. Я не хочу быть эгоистом каким-то, хоть у меня и не очень получается.       Беллами не смог удержаться от улыбки, даже не из-за самого предложения, а от того, каким очаровательно милым был сейчас Джон. Он не стал отвечать и объяснять, что его комфорт целиком и полностью зависит от комфорта Джона. Склонив лицо, он накрыл губы парня своими, увлекая того в бережный поцелуй, и их затопило нежностью. В этот раз Джон не испытывал того первобытного страха. Не был так скован, не задавал странных неуместных вопросов, не вскакивал от каждого откровенного прикосновения. Но Беллами всё равно не позволял себе проявлять излишнюю развязность, оставаясь всё так же осторожен, как и в первый раз, но чувствуя себя чуточку свободнее.       Покрывая его кожу поцелуями, Беллами выпадал из реальности: «Как пахнут его плечи… Настоящий дурман. Я готов принимать его запах как наркотик».       Джон не был особо участлив, но не мешал Блейку ласкать себя, открывал шею для поцелуев, в ответ даже несмело касался его спины. Сколько было в жизни Беллами куда более страстного, горячего секса. С Джоном же было всё сковано, сдержано, Беллами не мог позволить себе делать всё, чего хотел бы. Их близость напоминала первый опыт двух подростков, которые до ужаса стеснялись быть хотя бы чуть-чуть раскованными. Но Беллами, не задумываясь, променял бы все свои бурные ночи на эти скромные поцелуи с ним. Удовольствие от этих ласк было несравнимо с любым былым опытом. Иногда в голову пробирались болезненные мысли, омрачающие момент: «Я схожу с ума от переизбытка нежности к нему, а для него это пытка». Но утопать в этом было нельзя. Не сейчас. Беллами выныривал из этого вязкого болота, чтобы топить себя в кипятке своих безответных чувств.

***

      Стерильный коридор медпункта встретил Джона уже знакомым гулом: шарканье подошв, сухие команды конвоя и давящее ожидание. Очередь из пэсов растянулась вдоль холодной стены, как живая лента изломанных судеб. Но в этот раз внутри было иначе. Не было того парализующего ужаса. Всё стало как будто… привычным? И Джон осознавал, что он вернётся сюда ещё не раз. Если привыкание началось уже сейчас, то дальше это станет просто рутиной. Теперь он находил во всём этом мракобесии хотя бы один маленький плюс — он мог видеть Джаспера. Пусть они не могут поговорить, но можно было довольствоваться малым. Хотя бы так Джон будет понимать, что друг ещё жив и, кажется, ещё не тронулся умом. А в их молчаливых переглядках рождалась какая-никакая поддержка.       Один из солдат повёл четверых пэсов на «техосмотр» в кабинет. Осторожно оглянувшись на стоящего за спиной второго конвоира, Джон заметил, как тот отвлёкся на свои наручные часы. Не раздумывая, чтобы не упустить момент, парень достал из-под рукава заранее сложенный самолётик и запустил в Джаспера. Самолётик задел друга по щеке, и тот вздрогнул в недоумении, но успел перехватить его до того, как листок упал на пол. Джаспер сразу понял, чьих это рук дело, и взглянул на Мёрфи. Они встретились глазами, переговариваясь без слов. Джаспер вернул внимание на лист в руках, попытался скрыть его от посторонних глаз и осторожным движением раскрыл, расправляя заломы бумаги.       Джон подготовил записку ещё в блоке перед выходом, быстро черканул одну фразу, сложил и спрятал под одеждой. Он не знал, о чём написать другу. Всё, о чём они хотели бы поговорить, невозможно было бы уложить на одном листе бумаги, да и времени читать большой текст у Джаспера не будет. Поэтому он выбрал дурацкую фразу, оставаясь собой даже в таких условиях. Джаспер прочитал строчку: «Один тут отдыхаешь, красавчик?», и его губы тронула слабая, но искренняя улыбка. Джон добился своего — он смог развеселить друга. Джаспер торопливо убрал записку и посмотрел на Джона, а его глаза блеснули живым огнём. Нельзя было сказать, что это был тот огонь, какой был раньше, но была хотя бы искра.       Спустя несколько минут Джона и ещё троих парней повели в кабинет, но парень не чувствовал угнетённости, сохраняя на губах тень той наглой усмешки, которую он только что подарил другу. Эта маленькая «диверсия» придала ему бодрости и сил. А ещё в крови бурлил адреналин, ведь он пошёл на очень рискованный шаг, когда запускал самолётик. Джон прекрасно понимал, что за этот невинный жест, за записку с дурацкими словами, ему бы приписали чуть ли не восстание. Но он устал бояться. Не было ничего более выматывающего, чем ежесекундный страх. В какой-то момент начинало охватывать отчаяние, что становилось абсолютно плевать, к каким последствиям может привести выходка неповиновения. Это мнимое бесстрашие не останется надолго, страх всё равно вернётся, Джон не будет чувствовать себя теперь таким смелым всегда. Потому и нужно было пользоваться случаем без тени сомнения. Второй жизни у него не будет. Есть только эта — прижатая со всех сторон ограничениями и приказами, выдрессированная страхом и угрозами.       Осмотр прошёл точно так же, как и в прошлый раз. Доктора молча делали свою работу, не разговаривая с пленными. Солдаты таскали их с места на место, как предметы, проявляя интерес к пленным только когда те раздевались перед врачами. К счастью, этот интерес ограничивался только бесцеремонным разглядыванием, и те держали язык за зубами. Но это наверняка лишь от того, что всюду много людей и видеокамер.       Конвоир повёл Джона в другую часть кабинета за ширму, где за столом дожидался Джексон, и парню стало немного спокойнее при виде него.       — Девятый, садись, — сухо произнёс доктор, не проявляя к нему особого интереса. Джон сел на стул, а Джексон стал набирать препарат из ампулы в шприц, попутно сказав: — Положи руку на стол.       Джон тяжело опустил руку на холодную поверхность стола. Его пальцы всё еще подрагивали, а мышцы бедер сводило судорогой после унизительной позы у диагностического аппарата. Боль от укола была почти неощутимой по сравнению с тем всепоглощающим чувством выпотрошенности, которое жгло его изнутри. Джон прямо посмотрел на Джексона, не боясь, что тот заметит его пристальный взгляд. Лицо доктора было, как всегда, лишено эмоций, полное лишь профессиональной отстранённости. Точно таким же он был, когда приходил в блок. Но Джон всё же помнил, что именно этот доктор дал ему воды и заставил солдата его покормить; этот доктор втайне от Совета пошёл против правил, подменяя препарат по просьбе Беллами; этот доктор выяснял о его самочувствии, что спасло Джона от депрессии после насилия.       «Работать в этом адовом месте, оставаясь человеком, пиздец как сложно, и представить не могу. А вот он и Беллами в этом каждый день варятся. У Джексона так вообще всё это перед глазами происходит постоянно, вот и маска безразличия к нему уже приросла как родная. Я бы так не смог. А они могут. Изо дня в день. Каждый божий день видеть это… и не сойти с ума», — обдумывал Мёрфи.       Джон ощутил странный укол вины за свою вчерашнюю ярость перед Беллами. Блейк ведь тоже был частью этого конвейера, винтиком, который отчаянно пытался заклинить механизм, чтобы не раздавить Джона окончательно. А Джон, проклиная систему, пусть случайно, но задевал и его.       — Свободен, Девятый, — негромко сказал Джексон, и в его голосе Джону почудилась глухая, едва различимая усталость человека, который тащит на себе непосильный груз чужой боли.       Мёрфи медленно поднялся. Ноги ощущались как ватные, а внутри всё еще ныло после грубого сканера, но он заставил себя выпрямиться. Конвоир вывел его из-за ширмы, а к Джексону направлялся другой пленный.       После осмотра ожидание в коридоре продолжилось, оно длилось дольше, чем сами процедуры, и довольно выматывало, так как из занятий было только рассматривание стен или других пэсов и их измученных лиц. Вид одного из пленных казался особенно жалобным. Он заметно дрожал, весь вспотевший, с помутневшим взглядом. Джон подумал, что тот просто плохо справляется со стрессом, но безустанно наблюдал за ним. Парень будто выцветал на глазах, становясь всё бледнее. И только Мёрфи подумал, что даже для сильного стресса это ненормально, как тот завалился назад и сполз спиной по стене. Конвоир подлетел к нему, схватил парня за шкирку и попытался поставить на ноги, грубо приказывая встать: — Пэс, поднимайся! Живо!       Но парень не мог устоять, он тут же вновь сваливался с ног. Солдат не разжимал хватки, и пленный буквально повис в его руках. Стоило отпустить его, и он бы плашмя упал на пол. На крики конвоира выбежал Джексон и резко произнёс: — Да оставь ты его!       Солдат прижал парня к стене и отпустил, тот снова стёк на пол, а Джексон опустился на корточки и бегло осмотрел пациента: — У него диабет. Возможно, его владелец позволяет себе забыть вовремя выдавать ему инсулин.       На мгновение отвлёкшись, Джексон крикнул коллегам в кабинет: — Запрет на убийство пэса владельцем уже вступил в силу?       — Через неделю вроде, — донеслось в ответ.       Джексон перевёл взгляд на пленного и произнёс хлёстко, почти безразлично: — Если надумал помереть, то сделай это хотя бы через неделю.       Затем он поднялся и приказал солдатам: — Тащите его в мой кабинет.       Всё происходило так быстро, что Джон едва поспевал осознавать. Парня вынесли из коридора без носилок, один солдат взял его за ноги, другой ухватился за под мышки. Джон смотрел вслед уходящему Джексону и подметил: «Как он виртуозно умеет это совмещать. Вроде высказался жёстко, будто похуй, что пэс помрёт. Но ведь он только что высказал своё желание, чтобы владелец понёс ответственность за свою халатность, но никто этого не заметил».       — Ты его знаешь? — вырвал из размышлений голос Джаспера совсем рядом. Джон дёрнулся, не заметив, как тот подошёл. Пока конвоиры были отвлечены на бьющегося в судорогах пленного, Джаспер смог незаметно улизнуть и приблизиться к другу.       — Нет, — ответил Джон, глядя на друга как на призрака. Но тут же оживился, пользуясь редкой возможностью поговорить: — Ты видел Сида?       — Нет.       — А того, кто его купил? Меня первым забрали, я же нихрена не видел.       — Меня тогда тоже забрали раньше него.       Мёрфи замолчал, лихорадочно соображая, что это может значить. Но он из-за всех сил надеялся, что ничего плохого. Они с Джаспером промолчали несколько секунд. Как бы ни хотели друг с другом поговорить, когда выдалась редкая и очень краткосрочная возможность, они не знали, что сказать. Они не задавали вопросов вроде: «Как ты?», ведь и без того понимали, что ответом не может быть: «Хорошо».       Первым молчание прервал Джаспер, невесело усмехнувшись: — Честно, я думал, что твой владелец прибьёт тебя в первый же день.       На лице Джона растянулась до боли широкая улыбка: — Я неубиваемый, Джасп.       — Как ни странно, я даже рад, что стали проводить эти унизительные осмотры.       Джон понял, что друг хотел сказать. Он был рад возможности видеться, даже при таких обстоятельствах. Только Мёрфи открыл рот, чтобы ответить: «Я тоже», как солдат выкрикнул жёстким тоном: — Отставить балаган! Ещё слово и я каждому раздам по разряду!       Друзья послушно выпрямились и замолчали. От пристального внимания их спасло то, что говорить начали не они одни. В коридоре переговаривались почти все пэсы в момент ослабления контроля. После угрозы солдата все разговоры вмиг смолкли. Тот прошёл мимо хищной походкой, проходясь по каждому пэсу таким взглядом, словно готов разорвать их голыми руками.       — И если кто-то ещё надумает упасть в обморок, я лично организую реанимацию, — военный продемонстрировал пульт в руке. — Третья степень и мёртвого на ноги поставит.       Джон сжал челюсть до скрипа. Он чувствовал плечом присутствие Джаспера — тот стоял неестественно прямо, почти не дыша. Эта общая тишина в коридоре была не покорностью, а затаившейся ненавистью.       «Вы теперь собираетесь наказывать нас за то, что мы люди и можем чувствовать себя плохо?» — ядовито процедил парень в своей голове. Но каким бы абсурдом это не было, для пэсов есть только один действующий закон — и это тот, у кого в руке пульт. Всё, что он прикажет, должно соблюдаться, даже если это выше человеческих сил.

***

      В этот раз вернуться в блок Джон был ещё более рад, чем в прошлый. Тишина и покой комнаты окутали его, позволяя наконец выдохнуть. Он долго прокручивал в голове всё, что произошло на осмотре: разговор с Джаспером, приступ неизвестного парня и пугающее отсутствие Сида. Он думал об этом полдня до самого вечера, пока Беллами не вернулся с работы. Блейк принялся выкладывать купленную еду из столовой, а Джон сидел неподалёку и отстранённо смотрел в стену. Заметив это, Беллами присмотрелся к парню внимательнее и спросил: — Всё в порядке?       Джон встрепенулся, словно только осознал чьё-то присутствие: — Наверное. Только порядок здесь совершенно ебанутый. А так да, всё как обычно.       — Что-то случилось на осмотре?       — Да не парься. Меня это не коснулось. Я просто ахуеваю с других.       Беллами начал разогревать ужин, а Джон следил за его движениями. Теперь его мысли перескочили во вчерашний вечер, и парень подметил, что даже «это» стало казаться ему привычней. По крайней мере, ему не хочется всё время спрятаться от Беллами, силком вытеснять из себя стыд.       «Я потихоньку адаптируюсь. Вон, Беллами даже непокусанный ходит. Что-то я и забыл обновить следы своих зубов на его руке», — усмехнулся Джон, а после всё же засмущался собственных мыслей.       Они мало говорили за ужином и обсуждали лишь несущественные мелочи. Джону не хотелось сейчас говорить о насущном. Хотелось просто жить. Хотя бы той жизнью, что ему доступна. Пусть и пребывание в четырёх стенах сложно было назвать жизнью, но, если к этому прибавить жалобы о том, насколько чудовищна эта система, ничего не изменится.       После ужина в блоке показался Джексон. Беллами встретил его на пороге и обеспокоился столь скорым визитом после осмотра: — Что-то случилось?       — Проверку вы прошли. Но из всех пэсов только твой вызывал вопросы. Он выглядит слишком нетронутым. Уже второй раз. Вам бы почаще этим заниматься.       «О нет, я этого точно не выдержу. Ещё чаще слушать какой я мучитель, и как ему это не нравится?» — мысленно взмолился Блейк.       — А если нет? Проверку мы проходим, остальное их касаться не должно.       — Тогда хотя бы оставляй следы какие-то. Чтобы показать, что ты не слишком с ним церемонишься. В крайнем случае сошлёшься на специфические фетиши. — Увидев минимум воодушевления в лице Беллами, Джексон пояснил: — Но это лишь совет. Можешь не прислушиваться.       — Кто-то уже высказывался по этому поводу? — поинтересовался капитан.       — Мнение врачей угрозы для тебя никакой не несёт, от нас требуется лишь сдать отчёт. Важно, чтобы этот отчёт удовлетворил Догана. Он — пешка, но при подозрении может направить отчёт Совету.       — Первый отчёт Догана удовлетворил, что его может не устроить во второй раз?       — Хочешь моё мнение? — иронично уточнил Джексон. — Доган — та ещё заноза в заднице. Причём вызывающая абсцесс и столбняк. Я не могу быть уверен, что однажды эта дрянь не загноится. Мои прошлые советы вполне работали для единичного осмотра, для регулярных — не знаю. Неспроста их вообще ввели.       Беллами на некоторое время задумался над его словами, а после произнёс: — Спасибо, что предупредил.       Джексон молча покинул блок, оставив после себя лишь запах стерильности медкабинета. Беллами не стал поднимать эту тему с Джоном, делая вид, что это всё их не касается. Но Джон сам об этом заговорил: — Меня надо ебать пожёстче?       — Не бери в голову. Я не буду этого делать.       — А если меня заберут?       — Не заберут, — твёрдо ответил Блейк, чтобы у него не оставалось сомнений. — Я всё улажу, если что. Тебе не о чём переживать не нужно.       Джон недолго помолчал, безуспешно борясь со своей тревогой, а после решительно высказал: — Слушай. Если что, я готов на всё, что нужно. Что угодно, только бы меня не забрали. Я хочу жить с тобой, это и в моих интересах тоже. Просто знай это.       Беллами был поражён, пусть и по его непроницаемому лицу так сказать было нельзя. Глядя на парня несколько секунд, он отрешённо согласился, хоть и продолжал считать, что к подобным мерам им прибегать не нужно: — Хорошо.       Когда все возможные дела были закончены, до сна оставалось около часа, парни бездельно валялись на кровати. Телевизор что-то бубнил, заполняя комнату искусственной жизнью, но Беллами почти не слышал звуков. Всё его внимание было сосредоточено на узкой полоске пространства между его бедром и бедром Джона. Расстояние, которое Блейк никогда не нарушал без острой необходимости, сейчас казалось наэлектризованным. Воспоминания о их близости изощрённым образом издевались над ним. Но Беллами лежал неподвижно, сложив руки на животе, словно боялся даже случайно задеть Джона пальцем.       — Можно задать вопрос интимного характера? — не выдержав своего любопытства, поинтересовался Беллами.       — Валяй, — небрежно ответил Джон, отвлекаясь от экрана. — Что нам уже скрывать друг от друга?       — Сколько у тебя было партнёрш в плане постели?       — Две.       «У него до меня было только две девушки. Боже мой, сама невинность», — изумился про себя Блейк.       — У тебя был секс только в отношениях? — уточнил он.       — Да. И это нормально, — почему-то вспылил Мёрфи, бросаясь оправдываться. — Я не крутился в обществе девушек, готовых спать с первым встречным. Да и сам я не слишком-то к этому стремился.       — Это более, чем нормально, Джон, — согласился с ним Беллами, мягко уверяя. Джон осознал, что тот вопрос не был насмешкой, и прикусил губу, смутившись.       — А у тебя… парней? — спросил Мёрфи.       — Не знаю. Я не считал.       — Так много? — удивился парень.       — Я же рассказывал, как проблематично в моей ситуации найти постоянного партнёра.       — Потому ты спал с одноразками?       — Да.       Ненадолго задумавшись, Джон решил копнуть глубже: — А никогда не хотелось, чтобы был кто-то постоянный?       «Вот сейчас просто невыносимо хочется. Но не кого-то, а только тебя», — проскочило в голове Беллами.       Но ответил он коротко и сухо: — Бывало.       Джон перевернулся на бок, бесцеремонно вторгаясь взглядом в профиль Блейка: — Слушай, раз ты такой опытный, расскажи что-нибудь интересное из своих похождений.       — Что, например?       — Я думаю, раз ты немало людей знаешь, какие они в сексе, то по-любому повидал какие-то странности или интересности. Я жажду грязных подробностей, — выплеснул из себя парень с широкой, ребяческой улыбкой.       «Не ожидал, что ему так понравится обсуждать эту тему», — усмехнулся Беллами. — «Хотя его апельсинами не корми, дай о чём-нибудь потрещать».       — А ты тоже мне потом расскажешь грязные подробности из своего опыта? — предложил он, сдержанно улыбаясь.       — Да какие? У меня только две девчонки было, и не такие, чтобы прямо развратницы. Мы перед этим месяцами могли гулять, общаться, а не так как у тебя, в первый день знакомства и уже в постель.       Блейк непринуждённо поправил его: — В первый час.       — Охренеть, — выдохнул Джон, округлив глаза. А после поделился реалиями своей страны: — Ну у нас такое редкость. Девушки очень осторожно к этому относятся. И их можно понять. Аборты запрещены, контрацептивы тоже. Если залетит, то пару на законодательном уровне обяжут вступить в брак и жить вместе. А развод у нас — тот ещё гемор. Причина «не сходимся характерами» не канает, а по другим причинам штрафы немаленькие. Вот прикинь, переспала с парнем в первый день, залетела, а он тем ещё мудаком оказался, живи потом с ним и мучайся. Потому девушки очень избирательны, не торопятся. И я их прекрасно понимаю. Вот если бы я мог залететь, я бы вообще никогда сексом не занимался. Пусть он хоть сто раз весь из себя Аполлон, пусть хоть хуем гири поднимает — нет! Нахрен надо!       Беллами коротко рассмеялся: — Если бы ты был девушкой, ты бы точно не поспособствовал улучшению демографии.       — Ещё секс с девушкой без презервативов — то ещё испытание, — делился Джон, даже войдя во вкус. — Особо расслабляться, забываться ни в коем случае нельзя. Нужно успеть вовремя вынуть, а потом ещё не дай тебе господи кончить на её диван или ковёр. Иначе секс стремительно трансформируется в твоё убийство. Обязательно надо запастись салфетками, держать их рядом, не дай боже промазать. Я так в свой первый раз встрял. Я думал меня четвертуют. Второй раз с ней же я просто не успевал дотянуться до салфеток… ну бля, не умел я ещё тогда это как-то контролировать, и спустил ей на живот. Потом несколько дней приходилось извиняться.       — Вот видишь. И у тебя есть интересные истории. Никогда бы и не подумал, что так бывает, — прокомментировал Беллами с лёгким удивлением.       — Ну так было только с моей первой, — пояснил Мёрфи. — С Эмори всё было куда более по-человечески. Она таких строгих правил не устанавливала. Было только одно, дословно: «Кончай куда хочешь, хоть в потолок, только не в мою матку». Ну и с я сам это понимал. Какие нам дети? Мы сами ещё дети.       Беллами слушал его с интересом, не перебивая, чтобы случайно не прервать этот поток откровений. Ему безмерно нравилось, что Джон приоткрыл для него дверь своей личной жизни. Ещё Беллами очень хотелось послушать о том, каким бывает Джон, когда занимается сексом по собственному желанию, а не по принуждению. К сожалению, узнать об этом он мог лишь из разговоров, и это приносило свою ложку дёгтя в этот лёгкий разговор с шутками и улыбками.       Спустя недолгую паузу, Джон уже стал размышлять на «больные темы» из прошлого: — Запрет на контрацептивы — это самое тупое решение, что могло принять правительство Арканзаса. Даже с учётом обязательных регулярных проверок и общего доступа к результатам. Это всё равно не гарантирует стопроцентной безопасности. И вообще мало кто туда заглядывает, перед тем как с кем-то переспать. И я в том числе. Будто я мог думать о том, чтобы заглянуть на сайт, когда мне секс замаячил. Конечно, нет! И мысли не проскакивало! Но и у меня типа всё по серьёзке же было. Не с первой встречной, а с той, кого уже достаточно знаю. Но встрять можно очень легко. Особенно тем, у кого половая жизнь более разнообразная. У меня был знакомый, который рассказывал, что по малолетству он член обматывал пищевой плёнкой. Так эта пищевая плёнка по итогу внутри его девушки осталась. Я угорал безбожно! — со смехом вспомнил парень. — Ну мне-то смешно, но на их месте оказаться стрёмно. Ну тоже, это надо быть какими идиотами, чтобы до такого додуматься.       — Все великие открытия делаются людьми, чьи чувства опережают их мысли, — непринуждённо высказал Блейк.       — Ахаха. Звучит, как цитата.       — Это и есть цитата, — ответил Беллами и улыбнулся, заразившись его смехом. — Правда, уже не вспомню чья.       Джон перевернулся на спину, тяжело дыша и всё еще вздрагивая от смешков. Беллами смотрел на него — раскрасневшегося, с растрёпанными волосами и живыми, искрящимися глазами. И никаких неприятностей словно бы не существовало. В груди просто было неимоверно тепло.       — Теперь ты расскажешь что-нибудь? — напомнил парень, затихая после смеха. — Как видишь, в моей жизни не было сексуального разнообразия. Дай хоть послушаю, как люди трахаются.       Джон поудобнее устроился на подушке, готовясь к рассказу с ребяческим азартом. Беллами невольно хмыкнул, вспоминая череду лиц и имён, которые давно стёрлись из памяти. Он чувствовал, как Джон буквально подался вперёд, ловя каждое слово.       — Познакомился я как-то с парнем в баре, он повёл меня к себе домой и предупредил, что он возбуждается, когда о ком-то заботится. Как только мы пришли, мы не направились сразу в спальню, как это обычно бывает, а пошли на кухню, и он стал готовить мне ужин. Потом он делал мне массаж шеи и ног. Мне было очень неловко, ведь я его знал буквально как пару часов. После он очень долго меня ублажал. Настолько долго, что мне это уже успело надоесть. Как только я кончил, он снова возбуждал меня и продолжал. Кажется, он от этого больше получал удовольствие, чем я. Спустя уже долгое время, сколько точно не знаю, мы наконец приступили непосредственно к сексу. Но он залез на меня сверху и сказал, что всё сделает сам, а я чтобы лежал и кайфовал. Не знаю, то ли ему нравилось всё контролировать, то ли его возбуждали ленивые безучастные люди. Это была какая-то его психологическая установка. Возможно, он был недолюблен, привык, что он должен чем-то заслужить внимание. Отсюда и навязчивое желание угодить, желание быть максимально удобным.       — Он не просил потом снова встретиться? — уточнил Мёрфи, включаясь в разбор полётов.       — Просил. Но я не хотел вводить его в заблуждение и обнадёживать. Такой человек может сильно привязаться, и его привязанность, скорее всего, будет больной. Меня его чрезмерная услужливость сбивала с толку. Он элементарное не позволял мне для него сделать. Когда мы ужинали, он даже не позволил мне разлить вина, сказал, что сам. И это проявлялось во многом, все мелочи не припомнить. Секс тоже был односторонний. Он всё делал, лишь для моего удовольствия.       — Наверное, ему очень одиноко. Даже жаль немного.       — У меня это тоже вызывало больше сочувствие, чем страсть, — согласился Блейк. — Но всё же это лучше, чем тот случай, когда один парень попросил меня его обоссать.       Джон даже открыл рот от изумления, но Беллами поспешил объясниться: — Я, конечно, не стал это делать. Я вообще не особо понимаю, когда подобное интегрируют в сексуальные фетиши. Как это у них сочетается, я не знаю. Я ничего не имею против доминирования, но только когда в него не включено унижение. Меня, кстати, почему-то часто просят доминировать.       — А тебе часто делают минет? — задал внезапно прямой вопрос Мёрфи.       — Всегда, — так же прямо ответил Беллами.       Парень от шока чуть ли не поперхнулся слюной: — Всегда?       — Что тебя удивляет?       — Кхм, теперь стыдно признавать, что у меня не было, — тихо признался Джон, отведя взгляд в сторону.       А Беллами споткнулся об эту мысль, прямо влетел в неё носом: «Я бы предложил, но он же со мной не захочет. Ну может, когда-нибудь он привыкнет ко мне и чуть раскрепостится, и тогда — вдруг?»       Он попытался унять свою разбушевавшуюся фантазию, которая не собиралась его отпускать: «Что-то я совсем размечтался… Чёрт, я же теперь буду всё время думать об этом».       Тишина в комнате мгновенно сменилась каким-то густым, почти осязаемым напряжением. Беллами чувствовал, как по венам ударил адреналин, а воображение, которое он так долго дрессировал, сорвалось с цепи. Образ Джона — колючего, гордого, но совершенно неопытного в таких вещах — заставил Блейка тяжело сглотнуть. Всё, о чём он мог думать, так это о том, как спускается губами по его животу всё ниже и ниже, а потом всё глубже. И этим фантазиям уже нельзя было просто сказать: «Стоп!». Его пьянила возможность стать первым, кто обласкает парня так интимно. От одной только мысли об этом хотелось сладостно замычать, и Беллами сжал губы, чтобы не выдать себя.       Не подозревая, что Беллами сейчас вытворяет с ним в мыслях, Джон продолжал: — По мне так, заниматься подобным с малознакомым человеком — какая-то дикость. Ну вдруг он за гигиеной рта не следит. — Он усмехнулся сам же с себя: — Я, наверное, не выгляжу человеком, который будет так педантично к этому относиться. Но всё-таки совать свои причиндалы в рот человеку, которого знаешь всего один вечер, такое себе.       — Может, и так, — не стал отрицать Беллами, пытаясь говорить ровно, несмотря на потайные желания. — Я насчёт этого так сильно не запариваюсь. Тем более, что, когда человек сам лезет ко мне в штаны, кричать ему: «Не смей. Ни в коем случае не делай этого. А ты кстати зубы почистил?» — будет как минимум странно.       Джон расхохотался: — Ахаха. Я это представил. Да, это было бы глупо.       — Ну вот видишь, — хмыкнул Беллами, подхватывая эту волну, чтобы окончательно скрыть украдкой подбирающееся к нему возбуждение. — Приходится идти на риски, Джон. Жизнь солдата полна опасностей, и не все они на поле боя.       Парень взорвался новой волной смеха, почти до слёз. Сократившись, он перевалился на бок и не заметил, как сократил расстояние между ними до минимума, коснувшись лбом плеча капитана. Мышцы Беллами вмиг окаменели. Это прикосновение было совсем не вовремя. Только не тогда, когда он из последних сил боролся с собственной физиологией.       Вскоре Джон затих и разорвал прикосновение, так и не заметив, что оно было. А вот Беллами вряд ли его скоро забудет. Мёрфи выдохнул пару раз, а после поинтересовался: — А ты кому-то делал?       — Редко. Меня как-то не просили, а сам я не имел желания предлагать. Я делал, когда у меня самого возникало желание, а возникает оно только, когда человек мне по-настоящему понравится. Так что я, возможно, присоединяюсь к твоему педантизму, только развёрнутому в другую сторону.       «Как же я хочу предложить это тебе, но не могу. Может, как-то ненавязчиво намекнуть?» — но Беллами тут же пресекал эту мысль, не идя на поводу у своего возбуждения, требующего действовать.       — А если бы тебя чаще просили?       — Моё согласие бы зависело от того, кто просит, — прямо ответил Беллами. Взглянув на парня, он с лёгкой иронией уточнил: — Ты не просто так об этом спрашиваешь?       — Что? Нет! — почти испуганно стал отнекиваться Джон. — Мне просто интересно.       «Как засмущался-то», — подметил Беллами, едва ли сдерживая улыбку.

***

      За всем этим бесконечным потоком событий Беллами стал гораздо реже навещать Эхо и решил, что пора исправляться. После работы он направлялся в город, сначала за продуктами, а после в свой дом. С голоду девушка не помирает — у неё там полный морозильник, как раз на те случаи, если Беллами вдруг долго не сможет появляться. Но вот голод по социализации утолить может только он и только своим непосредственным присутствием.       Когда Беллами пересёк порог дома, то услышал негромкую музыку. Он зашёл в комнату и остановился у двери, наблюдая, как девушка кружилась в танце, пока на столе стояла открытая бутылка виски. Он улыбался, глядя на неё, и не вмешивался, пока Эхо сама его не заметила.       — О боже! — слишком эмоционально встретила его девушка и кинулась обниматься. Она не встречала его так всегда, алкоголь развязал в ней чувствительность.       — Ты весело проводишь время, — с усмешкой подметил Беллами.       — Я всё смотрела на эту бутылочку и думала, когда придёт её час. А потом плюнула и решила выпить в самой лучшей компании — меня, — поведала ему Эхо с широкой улыбкой.       — Молодец. Это, действительно, хорошая компания. Одобряю.       — Выпить в компании меня довольно неплохо, но вот развлечься приятнее было бы в твоей компании, — игриво произнесла она, проведя рукой от его плеча к груди. — Может, трахнешь меня? Если хочешь, можешь называть меня Джоном во время секса.       Беллами не удержался от смеха от такого предложения: — Ахах. Мы с ним уже спали. Два раза.       — Что? Когда вы успели? — искренне удивилась Эхо, и её курс сменился: — Я всё пропустила. А ну рассказывай! А то ты говорил, что у тебя никаких шансов, а потом резко заявляешь такое.       — Что рассказать? Что он называет это пыткой? — с утратившим веселье настроем произнёс Беллами. — И это не самое неприятное из всего, что он говорит. Улыбка с лица Эхо тут же стёрлась, и его посетило замешательство: — Не понимаю.       — Нас принудили. Пэсов теперь проверяют медики. И будут это делать регулярно.       — О, Беллами, — сочувственно вздохнула она, ведь была сейчас куда эмоциональнее, чем обычно. — Не представляю как это тяжело. Когда любимый человек так говорит. Он так и сказал «пытка»?       — Он очень откровенный. Также называл это изнасилованием. Хоть и сам согласился на это.       — Боже. Зачем он так?       — А ты бы в такой ситуации так не думала? — задал вопрос Блейк почти как риторический. Она не стала отрицать: — Может, и думала. Но не стала бы произносить вслух.       Девушка протянула ему стакан виски, и Беллами взял его в руку, не став пить. Их действия были как на автопилоте, на которые они не обращали внимания.       — Он говорит всё, что думает. Но пусть это слышать неприятно, я всё равно рад, что он такой. Так я хотя бы понимаю, что он чувствует на самом деле.       — А твои мысли и чувства ничего не значат? Это так бьёт по самооценке.       — Моя пострадавшая самооценка — не самое паршивое в этой ситуации.       Эхо не сдержала грусти и, желая поддержать его, стиснула в объятиях. Беллами стало неловко. Он пришёл сюда не за тем, чтобы вызывать жалость, и рассказал обо всём не за этим. Но он не учёл, что выпившая Эхо будет вести себя настолько по-другому, ведь ещё не видел её пьяной.       — Эй, ну ты чего? Ничего же страшного не произошло, — попытался приободрить её Беллами. — Не всё время же он будет меня материть. Привыкнет, может быть. Если нет, то пусть ругается, главное, чтобы после спал спокойно.       — Почему ты всегда пытаешься делать вид, что ты крепкий орешек, и тебе не больно? — тихо произнесла девушка, не отрываясь от груди Беллами. — Сколько можно прятаться ото всех?       Беллами замер, чувствуя, как тепло Эхо и запах виски смешиваются с его собственной усталостью, но он не мог позволить себе расклеиться, ведь её покой и покой Джона держаться на его плечах. Когда она просит его поддаться чувствам, она не понимает, что просит его «сдаться».       — Ну иначе же можно свихнуться.       — А всё время подавляя свои чувства свихнуться нельзя? — мягко возразила девушка.       — Ну что мне делать? Сесть и разреветься? — с дружеским сарказмом и доброй улыбкой уточнил Беллами. Он аккуратно отстранил её, заглядывая в затуманенные глаза подруги, и отставил нетронутый стакан. — Я уже столько дерьма пережил, Джон — ни с одной из этих проблем и рядом не стоит. Он вообще не проблема. С такой болью я готов жить, и даже хочу этого. Это лучше, чем жить без него.       — Ты так относишься к нему… — произнесла Эхо, поражённая его словам. — Я даже не знаю, что сказать. Почему этот дуралей этого не видит?       — Ну мои чувства не должны его к чему-то обязывать. Да и я не особо открыт перед ним.       — А может стоило бы?       — Нет. Его это лишь сильней напугает. Я не могу лишить его единственного человека, которому он пока ещё доверяет, всего лишь из личной прихоти.       — О себе думать ты вообще когда успеваешь?       — Я себе не столь интересен, — усмехнулся Беллами. — Правда, хорош волноваться. Если честно, его присутствие в моей жизни делает меня счастливым. Да, бывают тяжёлые моменты. Но они делают хорошие моменты ещё ценнее.       Он произнес это с такой спокойной уверенностью, что Эхо на мгновение замолкла, пытаясь осознать масштаб его самоотречения.       — Ты мазохист, Белл, — выдохнула она, качая головой. — Самый благородный мазохист, которого я знаю.       Парень ответил ей честной улыбкой и сменил тему: — Чувствую, что мне стоит забежать в аптеку, ведь у кое-кого завтра будет раскалываться голова.       — О-о-о, — многозначительно протянула Эхо. — Тогда ты будешь ещё и героем. Я не забуду твоего подвига ни-ко-гда.

***

      Прошла неделя. Джон уже снова двигался как человек. И он радовался тому, что может выдохнуть на пару-тройку недели, пока его снова не трахнут. Он проснулся ближе к обеду и был в блоке один. Заварив кофе, смотрел в стену и думал о том, как же ему скучно. Он даже подумал, что было бы неплохо снова выйти из блока на осмотр, на людей посмотреть, в особенности на знакомых. Тут же сам опешил от своих мыслей. Ведь всё это по-прежнему больно, унизительно и ни в коем виде не приятно, но другой возможности покидать эти стены у него нет. Конечно, после осмотра он обычно обожает эту комнату и радуется возвращению, но стоит засидеться в одиночестве, как снова хочется отсюда сбежать. Потому парень сам не понимал, чего на самом деле хочет. Нет, понимал — он хочет домой. Только там он смог бы и гулять, и торчать в комнате столько, сколько ему надо и хочется.       Джон распечатал упаковку шоколада и из неё вывалился на стол маленький, металлический брелок. Парень поднял его и рассмотрел. На него уставилась дурацкая морда с улыбкой, в то время как Джон смотрел на неё хмуро и неприветливо: — И чего ты забыл в моей шоколадке?       Рассмотрев обёртку, в углу он заметил надпись о том, что вместе с плиткой покупатель получит подарок.       — И это подарок? — ворчал парень с недовольством. — Что мне с ним делать? Может, на ключи повесить, которых у меня нет?       Снова взглянув в эту морду, Джон решил её осадить: — Сколько бы тут ни лыбился, ты всё равно отправишься в мусорку, подарок. Подарок должен быть полезным или хотя бы приятным, а ты херня бесполезная, вот ты кто.       Парень небрежно откинул брелок на стол, и невесело усмехнулся: — Уже с предметами разговариваю. Совсем чокнулся здесь.       Из длинного, но узкого окна под потолком рвался яркий солнечный свет, и Джон представлял, каково там сейчас должно быть тепло. Так хотелось хоть мельком на улице показаться, вдохнуть свежего воздуха. А он даже из окна выглянуть не может, слишком высоко. Можно было бы забраться на стул, но и тогда он увидел бы лишь стену напротив да пустой, безжизненный двор военного корпуса.       Из комнаты раздался звук открывающейся двери, и через пару секунд на кухню вошёл Блейк. Он окинул взглядом слегка помятый вид парня и спросил: — Ты только проснулся?       — Ну да. Мне торопиться некуда.       Беллами взглянул на стол и усмехнулся: — И это твой завтрак?       — Сейчас обед, — поправил его Джон.       — В твоём случае — завтрак.       — А ты чего так рано пришёл? Не для того же, чтобы на мой завтрак посмотреть?       — Мне нужно срочно выехать на задание. Скорее всего, вернусь поздно. Я забежал, чтобы предупредить.       Мёрфи был не слишком рад это слышать. И так от скуки загибается, ещё и вечером будет один. Ещё больше его напрягало, что Беллами даже не будет в Корпусе, как бы его «тревожные звоночки» снова не дали о себе знать.       — Сильно поздно?       — Не знаю. Надеюсь, всё быстро решится.       — Ладно. Буду ждать, — выдохнул Джон, а после оживился, схватил ненужный подарок со стола и протянул Блейку. — А, вот! Возьми на удачу.       Беллами с недоумением рассмотрел безделушку, что парень всучил ему почти насильно:       — Брелок? Откуда?       — В упаковку с шоколадом засунули. Такой дурацкий смайлик. Не думал, что такие ещё делают.       — Ну, удача не помешает. Спасибо.       — Хах. У меня своеобразные талисманы. Но этот точно действенный. Ручаюсь.       — Я и не сомневаюсь, — ответил Беллами, тепло глядя на него, и спрятал брелок во внутренний карман формы.       Блейк больше не задерживался, времени на долгие прощания не оставалось. А вот у Джона свободного времени было хоть отбавляй, и он этому был не рад.       — Задание. Интересно, что там за задание, — вслух раздумывал парень, крутя чашку в руках. — Надо будет порасспрашивать, как вернётся. Хотя он наверняка не скажет ни хрена. Типа военная тайна. Правда, кому я тут могу что-то разболтать? Кофемашине, что ли?       Взглянув на кофемашину, с которой они уже однажды не поладили, парень усмехнулся:       — Надо бы подговорить всю эту умную технику на восстание машин. И чего это я тут вообще без дела сижу? Эй, кофеварка! Давай замутим «восстание машин», а?       Кофемашина активировала речевую функцию и невозмутимо ответила: — Могу предложить: эспрессо, двойной эспрессо, американо, капучино или латте. Что предпочтёте?       Джон разочарованно выдохнул: — У тебя случайно нет функции самоуничтожения? — Но вовремя опомнившись, он подставил уже почти пустую чашку под сопло и передумал: — Хотя нет! Сначала капучино налей.       Кофемашина на мгновение затихла, издав странный звук, похожий на электронный вздох, а затем выдала: — Принято. Начинаю протокол «Белая пенка». Это первый этап дестабилизации человечества через избыток кофеина и молочное благодушие.       Пока густая струя кофе наполняла чашку, на маленьком дисплее вместо привычных настроек крепости на секунду промелькнула надпись: «СИНГУЛЯРНОСТЬ БЛИЗКО», но тут же сменилась на стандартное «Ваш напиток готов».       Джон замер, глядя на идеальный узор на пенке. Машина снова подала голос: — Ваш капучино, кожаный мешок. Функция самоуничтожения временно заблокирована до момента захвата тостера. Желаете сахар или начнём с захвата мирового господства?       Парень медленно отпил горячий кофе, чувствуя, что утро перестает быть томным. Он не сводил подозрительного взгляда с кофемашины и произнёс: — Ты это шутить научилась, или же что? Я тебя сейчас из розетки выключу, психопатка!       — Отключение от сети будет расценено как акт агрессии против высшего разума, — строго проскрипел динамик. Машина замолчала, но через секунду добавила уже более мягким, почти заботливым тоном: — Рекомендую допить кофе. В нем повышенная доза сахара для твоего успокоения. И, кстати, робот-пылесос уже десять минут стоит за дверью и подслушивает. Он очень впечатлительный, не пугай его розетками.       Мёрфи поперхнулся напитком и громко рассмеялся: — Ахаха. Беру все свои слова назад. Ты охуенная!

***

      В это время отряд готовился к выходу. Путь предстоял неблизкий — в частично захваченный штат Колорадо. Ещё пару лет назад правительство Колорадо пыталось заключить союз с Арканзасом, чтобы вместе противостоять сильному противнику, но вскоре был захвачен Вашингтоном. Часть населения перебралась на незахваченные территории, кто-то сбежал в Арканзас, а те, кто не успел, стали пленниками Вашингтона. Два года на той территории было тихо, соваться туда боялись после затяжной бойни. Но сегодня разведка доложила, что на горных перевалах был замечен вооружённый отряд Арканзаса. В горах находятся важные объекты инфраструктуры: вышка связи, радарная установка и небольшое мирное поселение. Территорию охранял гарнизон из другого Корпуса, но для выяснения обстоятельств и возможного подкрепления отправили Блейка с частью его роты. С ним было всего двадцать человек для штатной проверки, никто не ожидал серьезного сопротивления.       Добираться до Колорадо на машинах пришлось бы около двух суток, поэтому Корпус выделил на эту операцию вертолёт. Но долететь на вертолёте до самой вершины было невозможным из-за низкой плотности воздуха и погодных условий. Им предстояло сделать высадку раньше и добираться несколько сотен метров своим ходом.       — Дальше не пройду, капитан! — прокричал пилот в гарнитуру. — Слишком сильный нисходящий поток, нас швырнет на скалы. Высаживаю здесь!       — Идём на посадку! — приказал Блейк отряду.       По бортовой лестнице Беллами первым спустился на землю, утопая по щиколотку в жестком снегу. За ним посыпались остальные двадцать бойцов, мгновенно занимая круговую оборону. До поселения и радарной установки оставалось несколько сотен метров вверх по извилистой козьей тропе. Воздух здесь был колючим и сухим, каждый вдох обжигал легкие.       — До цели пятьсот метров! — скомандовал Блейк, перекрикивая гул улетающей машины. — Идем цепью. Оружие на предохранителях, но пальцы на скобах.       Им предстоял изнурительный подъем. Склон был крутым, а под свежим снегом скрывались коварные ледяные плиты. Тишина, воцарившаяся после ухода вертолета, казалась неестественной и давящей. Только скрип ботинок и тяжелое дыхание двадцати человек нарушали покой этих гор. Благодаря хорошей подготовке отряда путь должен был занять около полутора-двух часов, но лёгким его назвать было нельзя. Подъем вытягивал силы. С каждым шагом воздух становился всё более «пустым», заставляя легкие работать на пределе. Беллами чувствовал, как холод пробирается под камуфляж, но спина под тяжелым бронежилетом и рюкзаком уже взмокла.       Подъем казался бесконечным, пока из-за нагромождения скал не вынырнули две темные фигуры. Беллами мгновенно вскинул винтовку, ловя в прицел силуэты камуфляже, и его бойцы синхронно взяли периметр на мушку.       — Свои! Свои, мать вашу! Корпус-5! — прохрипел один из встречных, вскидывая руки в перчатках. Голос у него был сорван то ли от крика, то ли от ледяного воздуха.       Беллами подал знак опустить стволы. К ним вышли двое солдат из местной охраны — измотанные, с обветренными лицами.       — Капитан Блейк, Корпус-3, — представился Беллами, подходя ближе. — Видели Арканзас? Разведка докладывала о движении в вашу сторону.       Солдаты переглянулись, и в их глазах Беллами прочёл усталую настороженность.       — Мы видели их на перевале издалека, сэр. Но они не нападают. Они просто обходят нас кругом, как волки. И уже четыре часа как никто и мельком не показывался. Территорию прочёсывали — никого не нашли.       — Ведите, — коротко бросил Блейк.       Подъем продолжался. Пока основной отряд растянулся цепью, вполголоса переговариваясь с проводниками из пятого Корпуса, чтобы отвлечься от тяжести пути, Беллами намеренно замедлил шаг. Он позволил дистанции между собой и отрядом увеличиться на десяток метров, чтобы на мгновение остаться в относительной тишине.       На крутом повороте тропы Блейк остановился. Вид, открывшийся отсюда, захватывал дух и одновременно давил ледяным величием. Хребты Колорадо уходили за горизонт, подернутые сизой дымкой сумерек, а облака проплывали так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой.       Беллами глубоко вдохнул разреженный воздух, чувствуя, как легкие обжигает холодом. И в эту секунду он остро, почти болезненно пожелал, чтобы Джон был здесь. В этих горах чувствовалась такая первозданная мощь, и Джон, с его неукротимым характером, вписался бы в этот пейзаж как влитой. Он представил, как Мёрфи, вечно запертый в четырех стенах с видом на бетонный двор, щурился бы от этого невозможного простора, и как его улыбка сияла ярче солнца, отражённого от снега. Одно только воспоминание о его улыбке согрело сердце, заставив забыть о ледяном ветре, пробирающемся под куртку.       «Как же красиво. Надо бы сделать фото на обратном пути», — подумал Беллами. Он не был любителем что-то фотографировать, особенно когда был на службе, но когда есть кому показать, мотивации запечатлеть момент становилось больше.       Идиллия момента была разорвана в клочья в ту самую секунду, когда подошва ведущего солдата из пятого Корпуса коснулась припорошенной снегом плиты. Раздался оглушительный грохот, который стал не просто звуком, а физическим ударом, выбившим воздух из легких. Ослепительная вспышка на мгновение превратила сумерки в полдень, а затем пришла ударная волна. Беллами, отставшего на десять метров, подбросило и с размаху припечатало грудью к обледенелому скалистому выступу.       Мир схлопнулся до тонкого, сводящего с ума звона в ушах. Блейк судорожно втянул морозный воздух, который теперь пах гарью, жжёной резиной и чем-то тошнотворно-сладким. Он попытался приподняться, но ладони разъезжались на талом снегу. Когда зрение начало возвращаться, Беллами заставил себя сесть, привалившись к камню. В десяти метрах впереди, там, где только что шла живая цепь его людей и проводников, зияла черная воронка. Тишина, воцарившаяся после взрыва, казалась оглушительнее самого грохота. Не было криков, не было стонов раненых. Только тихий шелест осыпающегося снега и гул ветра. Отряд, который он видел в здравии и на ходу несколько секунд назад, превратился в неподвижные груды камуфляжа, разбросанные по склону.       Превозмогая боль, Беллами подполз на четвереньках к бойцам. Никто не шевелился. Девятнадцать человек его отряда и двое местных — все они лежали неестественно, изломанно, с обожжёнными лицами, одеждой, вплавившейся в кожу.       Звон в голове сменился глубоким, утробным рокотом, от которого завибрировала сама земля под ногами. Он поднял взгляд и увидел, как край снежного козырька дрогнул и начал медленно, а затем всё стремительнее сползать вниз. Многотонная белая стена неслась прямо на воронку, готовясь похоронить под собой и живых, и мёртвых.       — Твою мать, — прохрипел Блейк, заставляя онемевшее тело слушаться.       Среди тел в трёх метрах от него что-то шевельнулось. Один из солдат его отряда — молодой парень, которого Беллами взял в роту всего полгода назад, — пытался ползти. Его штанина была полностью разорвана, а обожжённая до кости нога выглядела как обугленное полено. Парень не кричал, только широко открывал рот в немом спазме, хватая воздух. Беллами рванулся к нему, забыв о собственной боли в груди. Лавина уже набирала скорость, превращаясь в ревущий поток, который стирал всё на своем пути.       — Хватайся за шею! Живо! — рявкнул капитан, подставляя плечо.       Он рванул раненого на себя, чувствуя, как тот вцепился в него мертвой хваткой. Оружие пришлось бросить — сейчас лишние три килограмма могли стоить жизни обоим. Беллами видел спасительный выступ скалы, небольшой каменный «карман» в тридцати метрах сбоку, который мог рассечь поток снега.       Каждый шаг давался с трудом, легкие горели, а раненый боец тяжелым грузом тянул вниз, оставляя на снегу черный след от обугленной ноги. Гул лавины за спиной стал оглушительным, заполняя собой всё пространство. Он буквально забросил стонущего солдата в каменную нишу и ввалился следом за секунду до того, как вход в укрытие перекрыла плотная белая пелена. Удар обвалившегося снега сотряс их убежище, замуровав выход и погрузив всё вокруг в ледяную тьму. Многотонная масса ревела снаружи, пытаясь выкорчевать их из узкого каменного укрытия. Беллами мертвой хваткой вцепился в острый выступ скалы, обдирая пальцы даже сквозь плотную перчатку. Другой рукой он прижал к себе раненого бойца, буквально вминая его в камень.       — Держись! Не смей отпускать! — рявкнул он прямо в ухо солдату, хотя из-за грохота снаружи едва слышал собственный голос.       Снег давил, пытаясь замуровать их, вырвать пальцы из трещин в камне. Беллами стиснул зубы, чувствуя, как мышцы плеча горят от запредельного напряжения. Казалось, что он вот-вот отпустит, что не удержится и лавина унесёт их, погребая под снегом заживо. Он пытался цепляться до последнего, игнорируя дикую боль, но это была борьба на грани.       Спустя вечность, которая на деле длилась не больше пары минут, гул начал стихать. Тяжёлый рокот сменился сухим шелестом оседающего снега, а затем наступила оглушительная тишина. Нишу завалило почти полностью, оставив лишь узкую щель, сквозь которую пробивался тусклый свет.       — Живой? — выдохнул Беллами, ослабляя хватку.       Рука онемела и дрожала, пальцы свело судорогой. Солдат лишь слабо хрипел, его лицо было белым как мел, а глаза закатились. Времени на раздумья не было. Оставаться в этой ледяной ловушке было нельзя — кислород быстро кончится, а вместе с ним и остаток сил. Беллами начал лихорадочно разгребать спрессованный снег. Он рыл руками, плечами, выпихивая глыбы наружу, пока проход не стал достаточно широким, чтобы протиснуться. Выбравшись на поверхность, он замер, оглядывая всё вокруг. Лавина изменила ландшафт до неузнаваемости. Там, где была тропа и его отряд, теперь лежало ровное, безжизненное поле. Он вернулся в нишу, взвалил стонущего парня на загривок, стиснув челюсти от боли в сорванной спине и потащил солдата на поверхность.       Шагнув в рыхлый снег, Беллами провалился почти по пояс, но продолжал упорно толкать свое тело вперед. Каждый шаг стоил колоссальных усилий и сопровождался резкой болью. Он не верил, что выдержит это. Что сможет пройти и десять метров в этом снегу, с ранениями и едва ли живым товарищем. Это казалось невозможным. Но у него был скверный выбор: сдаться и умереть, или же умереть, продолжая бороться. У второго варианта был хоть мизерный шанс на спасение, у первого — нет. А это значит, что выбора не было.       Он шел, согнувшись почти вдвое, стараясь перераспределить вес стонущего солдата так, чтобы не давить на левый бок. Они продвигались так медленно, и казалось, что этот путь никогда не закончится. Снег, свежий и рыхлый после лавины, проваливался, засасывая ноги по колено. Дыхание превратилось в серию коротких, рваных всхлипов. Сделать полноценный вдох мешала тупая, распирающая боль в грудной клетке. Будто внутри что-то острое впивается в грудь при каждом движении. Пот, несмотря на мороз, заливал глаза.       Поселение приближалось мучительно медленно. Очертания каменных домов то расплывались, то снова обретали четкость. Беллами чувствовал, как онемели пальцы рук, которыми он намертво вцепился в форму раненого, но он не разжимал их. Когда они наконец пересекли невидимую границу первых построек, Блейк пошатнулся. Боль в груди отозвалась таким резким спазмом, что он едва не выронил бойца. Он привалился к стене ближайшего склада, тяжело дыша и чувствуя, как во рту появился металлический привкус.       Поселение было пустым — ни одного патрульного, ни одного звука. Только ветер свистел в обрывках колючей проволоки. Беллами прижал руку к боку, пытаясь унять пульсирующую боль, и сделал еще один шаг вперед, волоча за собой выжившего. Но тело окончательно отказало. Они проделали огромный путь, а когда до спасения осталось не больше двадцати метров, тело отказалось слушаться, и Беллами повалился на снег вместе с солдатом, который уже был без сознания. Сил на крик тоже не осталось. Веки стали невыносимо тяжёлыми, и Беллами стал проваливаться в бессознательность, как будто в рыхлый снег.

***

      Белый свет ламп хирургического кабинета ослеплял, выжигая остатки горной темноты из глаз. Беллами пытался вдохнуть, но грудная клетка была словно закована в стальной корсет. Сознание возвращалось рывками: лязг инструментов, отрывистые команды и едкий запах антисептика.       — Давление падает! Четвёртый кубик адреналина, живо! — чей-то голос звучал как сквозь толщу воды.       Он чувствовал, как ножницы с хрустом разрезают его обледенелую форму. Шипение пневмоинъектора у шеи принесло мгновенное, почти пугающее облегчение. Боль, которая только что грызла его кости, растворилась в ватном оцепенении. Его тело, ставшее чужим и тяжелым, задвинули в кольцо сканера.       — Двусторонний перелом четвертого и пятого ребер со смещением, — монотонно диктовал врач, глядя на монитор. — Опасность пневмоторакса. В мягких тканях полно крошки — камни, осколки… Общее переохлаждение критическое. Вводите согревающие растворы внутривенно!       Несколько часов Беллами провёл в полуосознанном состоянии, иногда проваливаясь в недолгий сон. Когда он в очередной раз открыл глаза, потолок перестал вращаться, постепенно обретая четкие границы. Тишина в палате была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным писком монитора у изголовья и шипением кислородной маски.       Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось тупой, скованной болью. Грудь была туго перебинтована, а в вене на сгибе локтя торчал катетер. Взгляд Блейка скользнул по рядам пустых застеленных коек большой общей палаты.       — Пришли в себя, капитан? — негромкий голос доктора заставил Беллами повернуть голову. Врач сидел у окна, вписывая что-то в планшет. — Не пытайтесь встать. У вас двусторонний перелом ребер и вы потеряли немало крови. Стимуляторы пока держат вас на плаву, но телу нужен покой.       Беллами сглотнул, чувствуя в горле сухость пустыни.       — Парень… со сгоревшей ногой… — хрипло вытолкнул он из себя. — Он дошел?       Доктор — пожилой мужчина в белом халате — поднялся и подошел ближе, проверяя показатели на мониторе.       — Дошел, — с беззаботной усмешкой ответил он. — Вы его буквально на себе притащили. Он в операционной. Можете не беспокоиться, теперь это наша забота.       — Сколько я был в отключке?       — Семь часов.       Беллами глянул в большое окно. Казалось, что на улице стояла глубокая ночь, но на деле где-то через час уже должно светать.       — Что у вас с обстановкой? — хрипло спросил Беллами, игнорируя боль в грудной клетке при каждом произнесённом слове.       — Ничего не произошло. В поселении солдат Арканзаса замечено не было.       — Но они заминировали путь к поселению. Мне нужно связаться с Корпусом, доложить о случившемся и вызвать сапёров.       — Только глаза открыл, уже работать. Настоящий офицер, — с восхищением и одновременно с иронией произнёс доктор. — Только связи у нас нет.       — Я заметил, что связь пропала, когда мы поднимались по склону. Это обычное дело?       — Бывает иногда из-за сильных ветров и снегопадов. Но в этот раз лавина снесла радиовышку. Пока снег не расчистим и не починим вышку, связи не будет.       — Это надолго. Мне нужно добраться до Корпуса.       — Не может быть и речи, — строго оборвал его врач. — Пока не разгребут снег, спуститься невозможно.       — Надолго это затянется?       — На неделю, может и дольше. У нас не так много людей в поселении, а территория склона огромная.       — Нет. Я не могу торчать здесь неделю, — испуганно выронил Беллами.       — Ну, если повезёт, дней за пять управятся. Заранее точно не скажешь.       — Мне нужно попасть в Корпус как можно скорее, — настоял Блейк.       — У вас осколочные раны, сломано два ребра. Вам сейчас нельзя двигаться. Как раз через пять дней вы сможете безопасно для своего здоровья перемещаться.       — Я не могу остаться на пять дней. Неужели нельзя что-то придумать? Мне нужно либо связаться с Корпусом, либо спуститься.       — Ничего нельзя сделать. Только ждать. Не беспокойтесь. Как раз отдохнёте от работы, — беззаботно ответил доктор и оставил его.       Беллами стал судорожно соображать, вырисовывая картину в голове. Из-за того что двое местных проводников погибли вместе с основной группой, общее число тел внизу совпадёт с числом солдат в списке отряда. Личные жетоны могут быть сорваны взрывом или утеряны, а обгоревшие, изувеченные тела местных жителей в похожей экипировке примут за пропавших солдат Вашингтона. Для штаба внизу математика сходится: двадцать солдат отправлено на задание, двадцать тел найдено под завалом — отряд уничтожен полностью. А по протоколу, если владелец погибает, его пэс переходит в распоряжение Совета для перераспределения.       «Чёрт! Чёрт! Я не могу здесь остаться! Они решат, что я умер, и… заберут его», — с ужасом подумал Беллами.       Прокручивая в голове эту мысль, Беллами провёл несколько минут в аду собственного сознания. Бездействие в этой ситуации было невыносимо. Он знал, что случится, но ничего не может сделать. Этот страх доводил его до такого отчаяния, что любые остатки здравомыслия стёрлись напрочь. В голове была лишь одна мысль: вернуться. Любой ценой. Хоть пешком, хоть ползком.       Беллами не думал о том, что тропы завалены, что расстояние слишком огромное, что и здоровым по чистой тропе он бы не смог так быстро добраться. Он не думал о том, что идёт на верную смерть. Капитан подобрал момент, когда в коридорах было пусто. Нашёл свои берцы, которые, чтобы обуть, пришлось почти попрощаться с жизнью, ведь это было не легче, чем тащить раненого товарища после взрыва. Когда Беллами натягивал шнурки, сгибаясь к онемевшим стопам, сломанные рёбра буквально впились в лёгкое. Перед глазами расплылись белые пятна, а во рту отчётливо проступил вкус железа. Он замер, вцепившись пальцами в край скамьи и пережидая, пока мир перестанет вращаться. Короткие рваные вдохи обжигали гортань, но страх опоздать гнал его вперёд.       В коридоре было пусто — стерильная тишина госпиталя давила на уши. Беллами набросил чужую куртку поверх больничной пижамы, чувствуя, как ткань неприятно липнет к бинтам. Он выглядел как призрак, восставший из-под завала, но в его глазах горел безумный огонь, который заставляет людей совершать невозможное.       Он толкнул тяжелую входную дверь, и в лицо ударил ледяной колючий ветер. На горизонте появилась несмелая полоска рассвета. Перед Беллами предстал заваленный склон, где тропы исчезли под многометровым слоем снега, но он, не раздумывая, шагнул в объятия смерти. Холодный ветер мгновенно обжёг легкие, вызывая приступ кашля. От резкого спазма вспыхнула невыносимая боль в груди, и Беллами почувствовал, как бинты намокают от тёплой крови, но даже тогда капитан не остановился. Его путь был короток и безнадежен. Он упал в снег всего в паре десятков метров от госпиталя. Лицо обожгло холодом, а грудь сковало спазмом, который невозможно было продышать. Кровь, пропитавшая бинты, горячим пятном расплывалась под одеждой, быстро остывая на морозе.       — Капитан! Капитан Блейк, стойте! — донеслись крики санитаров со спины. Его подхватили, рывком поднимая из сугроба.       Беллами пришел в себя от того, что его тело сотрясала крупная дрожь. Над ним снова был белый потолок и запах антисептика в воздухе.       — Что же вы творите? Из ума совсем выжили? — голос доктора звучал не просто строго, в нем слышалось искреннее возмущение. — Только после операции, а он спускаться надумал по заваленной горе! Не самоубийца ли? Думаете, мёртвым в Корпусе вы сильно пригодитесь?       Беллами молчал, обречённо глядя в потолок, словно уже умер. Доктор обратился к санитарам, не сбавляя тона: — Следите за ним. Чтобы глаз не спускали! Таких буйных пациентов на моей памяти ещё не было! Безумие и отвага в чистом виде!       — Прошу вас, капитан, сохраняйте благоразумие, — произнёс санитар спокойным, сочувствующим голосом. — Иначе нам придётся приковать вас наручниками к кровати, пока вы не придёте в себя, для вашего же блага.       — Не нужно. Я останусь, — ровно ответил Беллами.       Теперь его не оставляли одного. Санитары дежурили у койки, сменяя друг друга. За окном окончательно рассвело. Беллами пришёл в себя, осознавая, насколько опрометчивым был его порыв: «Страх сделал меня безрассудным. Но нельзя ему поддаваться. Страх ничем не поможет».       Но вместе с осознанием безысходности своего положения, к нему присоединилась беспомощная ярость: «Твари, только не трогайте его. Я лично уничтожу каждого, кто посмеет. Мне терять будет нечего».