стены нас помнят.

      Он сидит у окна собственной комнаты, слишком серой и унылой, под стать барабанящему по наружному подоконнику ливню. За окном льёт, как из ведра, словно погода пытается стереть все следы случившегося. Совсем недалёкого, но разрушившего всё за считанные дни. В квартире тихо. Тихо, как никогда прежде.       На подоконнике кружка вчерашнего невкусного кофе, и пепельница, таящая в себе с три десятка бычков – его неудачных попыток отвлечься. Комната пропахла насквозь, но ему не делают ни единого замечания. Он не знает, который сейчас час и день недели, время давно потеряло значение. Оно тянется, как этот затяжной ливень, слишком мерзкий, бесконечный и траурный.       Зудящие под скальпом мысли не покидают ни на секунду. Проносятся ворохом воспоминаний, режущих, будто на живую. Он потерял всех. Он сам принял это решение, может, и не осознанно, может, и не задумываясь о последствиях, но содеянного не воротишь. Не счесть, сколько раз он поступил неправильно. Отвернулся, когда стоило протянуть руку, обидел, когда стоило поддержать, предал, когда нужно было сплотиться, промолчал, когда точку ещё можно было поставить словами. Пришёл час расплаты. Цена – слёзы, отчаяние, одиночество и эта каждодневная выматывающая тишина.       Теперь он изо дня в день вспоминает всех по очереди. Гену, Мела, Кису. Их голоса и привычки, каждую мелочь, которая раньше раздражала, а теперь ностальгически ныла под рёбрами. Как Гена выбрасывал окурки себе под ноги прям на базе, как Мел ловил белку страдальца после первой же бутылки, как Киса продолжал противно чиркать зажигалкой, сколько раз не давай ему по рукам. Он много думал о том, что сказал бы, вернись он на пару недель назад. Все придуманные слова кажутся неправильными и фальшивыми. Слишком поздно. Извинения, которые некому слушать, – лишь пустой звук.       За окном продолжает бушевать гроза. Он смотрит на ударяющиеся о стекло капли и думает, что возможно, однажды всё-таки осмелиться написать Кисе, прийти в палату к Мелу и прямо спросить отца, уехал ли Гена из Коктебеля живым.       Дни после случившегося слились в один. Нескончаемый, беспросветный и траурный, пропитанный его ночными слезами и запоздалыми сожалениями. Он не знает, зачем просыпается утром, не понимает, зачем перебивается бутербродами, если проще будет лечь и дожидаться конца.       Всё становится вдвойне хуже, когда его пинками отправляют в школу. Все таращатся на него с немым сочувствием, пока Боря ощущает себя побитой шавкой в тесной клетке. Первые дни лица нет и на одноклассниках, но вскоре все молчаливо и единогласно решают делать вид, будто всё хорошо. Кабинет вновь заполняется шепотом школьных сплетен, перемены криками и спорами, а курилка вновь становится местом для встреч.       На уроки он приходит нечасто. Прогуливает, когда отец рано уезжает на работу, приходит на первые два, когда они завтракают вместе, а в отцовские выходные приходит к третьему, улизнув как раз перед тем, как тот проснётся. Боря сразу понял, что он такой не один.       С Кисой они пересекаются редко. Проходят в школьном коридоре мимо друг друга, будто не были знакомы и вовсе. Киса в такие моменты всегда словно смотрит мимо, не демонстрируя и малейшей заинтересованности, как там его бывший друг, с которым у них одна рана на двоих. Они редко приходят на уроки одновременно. Киса часто приходит на один, а после сразу же сваливает, поняв, что Хенкин тоже сегодня пришёл. На курилку они вместе не ходят. Словно негласное правило не появляться там, если кто-то из них пришёл раньше. Он часто краем глаза замечает, как Кислов разворачивается у школьного забора, заметив, что Боря явился первым.       Он не собирается извиняться. Киса перед ним не извинился ни разу. Не пытался поговорить, не пытался понять. Лишь рубил с плеча, недовольный тем, что Боря не собирается жить по его заветам. Боре ведь обидно не меньше. Слишком много дерьма на него вылили, пока он пытался быть хорошим другом. Старался помочь и вытащить всех. Он проебался неоднократно, но не больше, чем остальные.       Он знал, что так будет. Всегда знал и подсознательно ожидал нож в спину. Понимал, что если Кислов не изменится – их многолетняя дружба навсегда канет в лету. Так и случилось. Киса никогда не пытался его понять. Никогда не извинялся первым. За всю жизнь не сделал ничего, чем мог бы доказать, что действительно это общение ценит.       Впрочем, и не дружба это была вовсе. Привычка. А может, и созависимость. Они с горшка вместе, привыкли к друг другу и подстроились, став за много лет удобными один для другого. Слишком много друг о друге знали, и проще было держаться вместе, нежели разойтись и трястись, что что-то ненужное всплывёт наружу. Своих действий Боря не боялся, а вот Кисины – иной разговор. Он без задней мысли распиздит всё Борино сокровенное ещё до того, как раскурит косяк. И про то, что Боря запал на Ольгу Васильевну, и про то, сколько денег лежит на семейном счету, и что батя его под шумок покрывает махинации Бабичей.       Он понимает, что дальше им никак. Понимает умом, но какой-то частью души оплакивает потерю. Дохуя чего было пройдено. Они вместе росли, вместе превращались из детей в полноценные личности, всегда существовали с уверенностью, что они есть друг у друга. Но всё рано или поздно заканчивается. Дружба с Кисой – не исключение. Они больше не дети, и взгляды их устремлены далеко за пределы песочницы на детской площадке. И смотрят они в противоположных направлениях. Нужно уметь отпускать и жить дальше.       Впрочем, оплакивание друзей быстро отошло на второй план. На кончине дуэльного клуба жизнь не остановилась, а проблемы не дали передышки на ментальное восстановление. Жизнь продолжается, но легче не становится. Весна выдалась не просто чёрной. Кармической, в каком-то роде.       Боря никогда не забудет, как отец ворвался в комнату, когда он рефлексировал десятый час к ряду, пытаясь разложить мысли по полочкам. Про себя самого, про друзей, про грехи и карму. Отчаянно хотел разобраться в себе, чтобы хоть как-то начать жить дальше. Понимал, что ещё целая жизнь впереди, и всё не закончится этой чёрной весной. Думал, что ещё сотня дорог ему открыта.       Отец тогда накричал. Сказал, что он уже задолбал валяться в своей комнате овощем, ссылаясь на ментальное состояние. Взашей выгнал на кухню, поужинать всей семьей. Всё казалось вполне неплохо. Сестра, рассказывающая про недавние соревнования, мама, жалующаяся на глупых покупателей, и отец, слушающий всё с каменным лицом. А потом прозвучал приговор. — Мы разводимся.       На кухне повисла тишина, и лишь у Бори, кажется, сердце сразу ушло в пятки. Будто шестое чувство открылось: стал слышен и включенный телевизор в гостиной, и ссора соседей, и свист закипающей воды в чайнике. Оксана нахмурилась, а мама насмешливо таращилась на отца. Боря понимал, что «семье» остались считанные секунды. Короткий миг, пока никто не сообразил, что слова правдивы. — Я устал. — Добавил отец. — Долго не мог решиться, но больше так жить не могу.       Мир завращался по-новой, когда из рук сестры с лязгом вывалилась ложка. — Что? — Неверяще переспросила мама, пока у Бори всё сжалось внутри.       Он не двигался, не зная, куда себя деть. Хотелось исчезнуть. Не слышать роковой приговор и вернуться, когда всё уже будет озвучено. — Как ты можешь такое… — На выдохе почти прошептала мама. У неё дрогнули губы, но в позе ничего не изменилось. Она лишь подняла взгляд на отца, и Боря готов был поклясться, что рассмотрел то мгновение, когда что-то в ней бесповоротно поменялось. Страх исчез, и смотрела она на отца так, будто для неё он только что умер. — С какого?! — Слишком громко кричит Оксана, из-за чего Боря интуитивно сжался. — Из-за Бори?       Из лёгких словно вышибло воздух, и он смог лишь поднять испуганный взгляд на сестру. — Из-за того, что он тебя подставил? — Продолжает Оксана. — Что? — Настал черёд мамы изумлённо хлопать глазами. — Бармена грохнул.       Ему казалось, что он умирает и сам, когда мама смотрела на него тем же взглядом. Словно отрекаясь не только от мужа, но и от него. — Борь… — Со всхлипом протянула она. — У меня были… — Задыхаясь, начал он. — Бармена они всей компашкой замочили. — Перебил отец. — Этот хоть додумался мне рассказать. — За что вы вдвоём на мою голову свалились… — Проскулила мама, пряча лицо в ладонях. — Так бывает, Марин. — Продолжил отец. — Я больше не хочу крутить романы за твоей спиной.       На кухне было слышно лишь задушенные всхлипы мамы и частые шмыгания Оксаны. Раньше они не молчали. Даже в ссорах. Через крики и ругань, но никогда не молчали, всегда приходя к извинениям и компромиссам. Больше слов не осталось. Только звенящая тишина, словно привычный мир начал расходиться по шву.       Когда по полу задребезжал стул, а отец поднялся из-за стола – никто не поднял на него взгляд. Боря знал, что тот смотрит на него. Он ведь думал, что всё наладится. Всё снова вернётся на круги своя, отец прекратит похождения хотя бы из-за того, что об этом знал его сын, да и любовница встретила своего бывшего. Видимо, для отца всё это больше не было показателем.       Входная дверь хлопнула, оставляя их троих за столом. Боря поочерёдно разглядывал мать и сестру, но даже представить не мог, о чём каждая из них тогда думала. Никто не плакал, не бился в истерике, они лишь упёрлись взглядами в стол, будто замерев на целую вечность. Боря бы рассыпался, если бы продолжил на это смотреть. Он встал из-за стола следующим. — Ты ведь знал, да? — Негромко сказала мама ему в спину.       Боря поражённо застыл у порога. Он хуёвый сын, он сам себе в этом признался, но разве хочет хоть один ребёнок собственноручно разрушить собственную семью? — У него кто-то есть? — Я не знаю. — Почти не солгал он.       Они же прекратили. Киса ведь рассказывал пару недель назад, как приволок домой Айболита, что у них почти получилась семья. — Кто она?       Мама заслуживает знать, но он не собирается брать ответственность за отцовские действия. Он злится. Он столько бессонных ночей провёл коря себя за то, что ничего не может исправить, столько раз плакал из-за бедной мамы и молчал в надежде, что всё образуется, но отцу всё равно хватило смелости раз и навсегда всё разрушить. А теперь он просто свалил из дома, вынуждая сына объясняться за свои же провинности. Это ведь не Боря изменял. Это ведь не Боря искоренил понятие семьи и дома. Так почему же на него смотрят как на предателя? — Кисина мама. — Выдал он, чувствуя, как вместе с губами дрожат челюсти и ледяные ладони. — Так вот почему он в салон стричься пошёл вместо своего «эконома». — Со смешком бросила сестра. — Пересеклись как-то, когда я на маникюре сидела. — Ответила она на вопросительный взгляд мамы. — И как давно ты знал? — С непроглядной темнотой в стеклянных глазах продолжила мама. — Месяц? Год? — Мам… — За столом одним с нами сидел, сумки помогал носить… — Мне было страшно, мам! — Он заплакал первым. — Человека убить не страшно, а собственной матери сказать, что её за дуру держат – да? — Встряла Оксана и попала в яблочко.       Это больно. Больно быть непонятым самими родными людьми. — Ладно ещё муж предал, но сын… — Всхлипнула следом мама. — Родная кровинка… — Мам… — Потянулся он через стол, чтобы коснуться её ледяных рук. — Не надо! — Крикнула она, одёрнув ладонь. — Весь в него… — Нет! — Крикнул Боря. — Не сравнивай меня… Это не я тебя предал! Я тебя не бросал, мам, я же остался… — Ты поступил намного хуже, Борь. — Бросила она, поднимаясь из-за стола. Оксана сорвалась следом.       В кухне повисла гнетущая тишина, но всё сказанное продолжало отдаваться эхом на подкорке. Он сидел, сгорбившись над столешницей, будто весь мир рухнул на плечи. Руки дрожали и биение сердца отдавалось в ушах, и больно было настолько, будто он вот-вот закричит.       Он закрыл глаза, но будто наяву видел лицо матери. Её потухший, разбитый взгляд, полный не злости и не ненависти, а непростительного разочарования и предательства. А вокруг – пустота, будто он стал сиротой при живых родителях. А самое страшное – мама права. Он предатель. Трус. Он промолчал, и такой же тишиной его и наказывают.       Собственную жизнь он разрушил за считанный месяц.       Он сидел в слишком большой для него одного кухне, слушая дребезжание уже выкипевшей воды в чайнике и звонкий звук ударяющихся о мойку капель. Он слышал тихий шепот из родительской комнаты, будто мама с сестрой пытались успокоить друг друга.       Пожалуй, у него нет права прийти к ним и сказать, что ему тоже жаль. Он не имеет права ждать утешения. Он соучастник. Киса был прав. Боря всегда прятался за папку.       Но он ведь всего-то ребёнок. Общий ребёнок своих родителей, росший в любви и заботе. Какой ребёнок захочет рушить свою семью собственными руками?       Он верил ведь, что всё закончится. Что они переживут эту траурную весну, а затем всё вернётся на круги своя. Отец осознает ошибку, и они с мамой вновь будут любить друг друга. Сестра начнёт строить карьеру. Боря уедет учиться в университет, но каждые праздники будет собираться с родными за огромным столом.       Он всего-то не хотел предавать. Ни отца, ни маму. Хотел сохранить «дом» и «семью», важнее которых у него ничего в жизни не осталось. Хотел, чтобы мама улыбалась. Чтобы была любима и счастлива. Он врал всем во благо, но никто не попытался его понять. Как и с дуэльным клубом. Боря пытался спасти всех, но закопал сам себя и разрушил жизнь каждому, кого так хотел уберечь.       Он слишком много думал о своих поступках и их последствиях, настолько, что запутался сам, был ли он прав, и в чём именно. Все проблемы слились в один ком, который он больше не в силах держать на плечах.       Ясно одно – теперь он один. Нет ни друзей, ни семьи. Из всех, в ком он был уверен, в нём теперь не уверен никто. Существование разделилось на до и после. Роковая весна перечеркнула всю жизнь уродливым чёрным крестом.       Он медленно поднялся из-за стола, стараясь на свалиться прям здесь от внезапно разлившейся черноты перед глазами. Едва не прополз по коридору на неслушающихся ногах и по памяти отыскал дверь собственной комнаты.       Сил не осталось. Он свалился на пол, проезжась щекой по колючему ковру и обнимая себя дрожащими руками. Он устал. Мысли разрывали черепную коробку, а все чувства слились воедино, не разобрать, из-за чего он задыхается в рыданиях. Одиночество? Слова мамы? Предательство отца? Он не знает. Он живой, но не жив.

***

      Они все кое-как продолжают сосуществовать дальше. Отец попросил номер у Бабича и съехал в отель без всех своих манаток. Разве что форму попросил занести на второй день. Они тогда лишь молчаливыми взглядами обменялись, и Боря ушёл раньше, прежде чем у отца вырвалось бы очередное «так бывает».       Находиться дома невыносимо, но он ни за что не станет сбегать. Уподобляться отцу. Боря соврёт, если скажет, что ни чуть не надеялся, что через пару дней мама с сестрой хоть чуть-чуть успокоятся и перестанут смотреть мимо него. Не перестали. — Еда на плите. — Говорит ему мама каждое утро, но ни толики былой заботы в её голосе не слышно.       Боря больше не ест её еду, даже на кухню не ходит. Перебивается булками из школьной столовой, собственных денег ещё хватает. Не успел растратить то, что удалось выручить с разводняка Толстого.       К столу его теперь не зовут, а Боря и не старается помешать. Мама с сестрой замолкают, стоит ему сделать хоть шаг из комнаты, а при виде его отводят глаза в сторону. Будто и нет здесь никакого Бори – ни сына, ни младшего брата.       Из дома каждый день хочется сбежать, но в школе не легче. Он не может сосредоточиться на уроках, пропускает мимо ушей слова одноклассников, и лишь ёжится, стоит вновь ощутить, как Кислов смотрит мимо него, проходя по коридору. Как мать. Как сестра. Будто весь мир объявил ему бойкот. Человек-призрак, не иначе.       К концу недели начинает казаться, словно он умер. И для себя, и для всех.       Рита с Кисой обсуждают сплетни за спиной, Локонов на костылях заходит «в гости», срывая целый урок. Все про выстрел в колено шутят, пока Хенкин едва не теряет сознание на задней парте. Он не вывозит. Собственное существование не вывозит.       После школы – уже въевшийся за неделю маршрут к рыбачьей бухте. С пачкой «чапмана» в рюкзаке и чекушкой в кармане тёплой зипки. Сперва алкоголь помогал: бальзамом притуплял ноющую внутри рану. А затем стало лишь хуже. Алкоголь вызывал ещё больше эмоций, от которых хотелось орать, и Боря не сдерживался. Срывал связки, распугивая чаек в бухте, а к вечеру блевал вперемешку с соплями и слезами. — Ну прям по запаху слышно, что Борис Константинович. — Говорит ему однажды сестра, когда они пересекаются в подъезде. Оксанка – вся намарафеченая, со шлейфом сладющих духов на весь этаж. Боря – красный, помятый и пьяный, скорчившийся у двери, не в силах отыскать ключ в собственном кармане. После её ухода стошнило его не от алкоголя.       Порой его кроет истерикой, когда он кричит на всю квартиру, зная, что дома один, и отчаянно хочет, чтобы его приласкали. Пожалели, как маленького, и прижали к груди, сказав такое банальное «ты не один, я с тобой». Реальность разворачивается иначе. Он один, и ничьи объятия его не укроют.       Родители справляются за две недели. Процесс обещал быть не быстрым, ведь по закону положен суд, ведь у них два общих ребёнка, один из которых – несовершеннолетний. Ему без пары недель семнадцать, год до совершеннолетия, но родителям всё равно пришлось повозиться. Отец, правда, решает вопрос по-своему. Связей у него достаточно, и бумажку о разводе им дают и без явки в суд. Он даже не знает, как распределили имущество, но что-то подсказывает, что мама из гордости не взяла ничего. Особенно если судить по недовольному ворчанию сестры.       Ещё неделя, и просыпается в семь утра он от противного скрежета в коридоре. Мама с сестрой стоят у порога с четырьмя чемоданами, сверля отца двумя холодными взглядами. Прощальными – как Боря догадывается. — Мам… — Вылетает он в одних трусах и майке, спотыкаясь о собственные тапки. — А я? — Предательские ломается голос.       Мама губы поджимает и тяжело вздыхает, но взгляд её смягчается. Она смотрит на него не так, как на отца. С горечью и тоской, но без презрения. — Дай мне время, Борь. — Тихо произносит она, отводя взгляд. — Я пока не готова.       Вселенная взрывается, хоть вокруг всё и остаётся стоять, как раньше. Конечности немеют, сердце опускается в пятки, а всё, что он может – изумлённо открыть рот, как обречённая умереть рыба. Боре кажется, что сердце вот-вот не выдержит. Впрочем, он был бы рад упасть замертво прям у маминых ног.       Он жив, к собственному сожалению. Ломается косточка за косточкой, наблюдая, как мама с сестрой выкатывают в подъезд тяжёлые чемоданы, а отец срывается помогать, ведь всё-таки не «стопроцентный мудак». Боря слышит недовольные комментарии, эхом разлетающиеся по подъезду, пока сам молча стоит в коридоре перед настежь распахнутой дверью. Этот донельзя символичный момент он не сможет забыть никогда. Миг, который разрушил его до основания и знаменовал начало конца.       Жизнь не окончена, и завтрашний день обязательно настанет, только будет ли смысл? Время не обратится вспять, трупы не поднимутся со дна, друзья не вернутся, а родительская любовь не вспыхнет по новой. Боря тоже не оживёт заново. Не станет собой вновь. Дальше – лишь пустота и неизвестность, и ему следует хорошо подумать – а стоит ли вообще за себя бороться?