стены нас помнят.

      Киса пробирается домой на цыпочках, плотно зажав в кулаке связку ключей, чтобы те не решили выебнуться и звякнуть в самый неподходящий момент. Дверь закрывает медленно, осторожно доводит до конца, без единого скрипа. Даже замок умудряется провернуть почти бесшумно. Он замирает и прислушивается, прежде чем наконец прошмыгнуть в коридор. Вокруг тишина.       Удивительно, что он смог заявиться домой и не снести половину квартиры в процессе. В нём три таблетки хрен пойми чего, и действие у них не то чтобы понятное. По пизде пошло всё, что только могло пойти, и Кисе не осталось только выкручиваться. Генка пропал и не спешит объявляться, пока Кисины карманы стремительно пустеют. Седативные практически закончились, а всё, что осталось припрятанным в чистых носках и трусах – особые пакетики для самых экстренных случаев. Сегодня ему посчастливилось выцепить пару таблеток у Ритки. У той кукуха начала ехать после случившегося, но, как говорится, не было бы счастья – так несчастье помогло. Делиться транками она не спешила, но Кисе не стоило ничего просто нассать ей в уши, якобы ему, бедолаге, пришлось хуже их всех вместе взятых.       От таблеток в глазах размываются очертания комнаты, и Ваня ведёт по стене рукой, зная, что зрение может оказаться обманчиво. Силуэты мебели настороженно выгибаются, пол скрипит под ногами, а до заветной постели остаётся считанная пара метров.       А затем свет резко включается.       Он инстинктивно мычит и закрывает глаза руками, но цели своей не изменяет. Уверенно шагает в комнату, пока в спину не доносится недовольный голос матери. — Иван. — Холодным тоном выдаёт она. — Ну что? — Оборачивается он, недовольно цыкнув. — Который сейчас час? — Начинает допрос, сложив на груди руки. — Да хрен его знает, час, может. Или два. — И? — Продолжает она, пристально глядя на пошатывающегося сына. — Сказать ничего не хочешь? — Да хорош грузить, ма. — Вновь цыкает Киса. — Последний день школы же, мы отмечали. — А завтра последний звонок. Тоже отмечать будете? А послезавтра – первый день каникул. И вновь повод шляться где попало всю ночь, да? — Не всю. — Закатывает глаза он, слишком поздно вспомнив, что лучше бы не светить своими зрачками по пять копеек. — Ну чё ты начинаешь сразу? Учёба закончилась. Всё. Можно разжать булки. Молодость – она одна, мам.       Они сверлят друг друга недовольными взглядами, стоя по разные концы коридора, и Ваня смиренно выжидает, пока мама сдастся, как это и происходит всегда. Он через год школу заканчивает, слишком поздно для попыток его контролировать. — Знаешь, в чём проблема, Вань? — Вопреки всем надеждам, продолжает она. — Вовсе не в том, что ты вернулся во втором часу ночи. Ты решил, что так можно. Что ты взрослый. А взрослость в твоём понимании – это пьянки, наркотики и игнорирование моих звонков.       Он сжимает губы. Хочется огрызнуться, но внутри что-то против воли сжимается. Потому что это факты. И всё бы ничего, но она сама заставила его слишком рано стать "взрослым". Сперва выступать на утренниках в садике, зная, что мама не смотрит, затем делать домашку, зная, что никто не поможет, а затем и одному ходить в магазин, в больницу, решать все бытовые проблемы, пока одноклассники понятия не имели, как записаться к врачу и как убрать засор в сливе. Её забота всегда заключалась в наездах, а не банальных вещах, для которых ему был нужен родитель. — Взрослость, Вань, это не пиво и шмотки покупать на твой сомнительный заработок, а ответственность и материальная независимость. Поэтому, пока ты живёшь здесь, и пока я тебя содержу, будь добр меня уважать. Сколько ещё ночей мне не спать, думая о том, гуляешь ты, или снова сидишь в отделе? — Хорош, мам. — Отрезает он. — Думаешь, мне дохера легко после всего, что было? У меня один друг хер пойми где, второй в коме откисает, и третий мудаком оказался. Прикольно, да? Мне чё, в комнате запереться и ждать, пока разлагаться начну? Я нихера незаконного не делаю, так отстань и дай мне для себя пожить! — Кричит он, а затем, наконец скрывается за дверью.       В жизни и так слишком много чего пошло по пизде, и упрёки в том, что он просто пытается жить дальше, он слушать не намерен. Впереди последнее беззаботное лето, и он понимает, что если не выберется сейчас – надолго скатится на самое дно. Поэтому он ухватится за любую возможность, лишь бы внушить себе, что всё хорошо.

***

— Вставай, Вань. — Доносится до Кисы сквозь сонную пелену.       Он полночи ворочался в постели, пытаясь подобрать позу, в которой мозги не будут кваситься по черепной коробке, норовя вытечь через уши, уснул лишь к утру, поэтому сейчас хочет разочарованно взвыть. Он, сука, так старался уснуть и не ощущать больше этого ебучего сушняка с головокружением. — Мне ко второму. — Невнятно бормочет он, утыкаясь лбом в спинку дивана. — Вань, у тебя линейка. — Вздыхает мама.       Киса не без усилий открывает один глаз. Он спросонья не соображает откровенно ничего, ему скажи листья на маминых фикусах пересчитать и холодильник пропылесосить – он угукнет и замотается в одеяло обратно, лишь бы отъебались поскорее. — Давай вставай, я уже на работу опаздываю. — Да ну нахер этот звонок. — Перекатывается он на другой бок. — Иван! — Ладно. — Садится он на постели, приняв поражение. — И в душ сходи. — Инструктирует мама, сморщив нос. — Чё, воняю? — Очень. — Ладно. — Соглашается он, прокручивая в голове вчерашний день на трезвую. — Ты прости, если сморозил чё не то. — А ты на звонки мои отвечай. — Соглашается мама, склоняясь над диваном и быстро целуя его в макушку. — Я побежала. Придёшь ко мне после работы, сходим с тобой отметим. — О, ништяк! — Вскакивает он с дивана. — По пиву оформим? — Только попробуй при моих девочках такое выдать! — Цыкает она под его глупый смех и выходит из комнаты.

***

      Линейка в конце года всегда ассоциировалась с жарким майским днём, когда они всем классом сваливают курить под ближайшее дерево, а потом выслушивают недовольство классной руководительницы. Сегодня же всё небо заволокло то ли облаками, то ли тучами, а на солнечные лучи нет и намёка. Ветерок дует приятный, а в воздухе чувствуется запах соли. Даже рубашка к телу не прилипает, а значит, есть шанс дожить до конца линейки и не раздеться по пояс. Младшеклассницы, конечно, оценят, но вот свои высмеют на всю школу.       Погода, впрочем, весьма соответвует настроению. Последнее беззаботное лето перед выпускным классом не вызывает и толики ожидаемой радости. Как минимум потому, что его не встречает Мел на курилке, протягивая сигарету и перелитый в термос коньяк с колой. Егор в коме, а врачи не спешат давать комментарии. Киса к нему так и не сходил. Стыдно. Стыдно прийти к бессознательному другу и взглянуть на осунувшееся лицо, когда и сам виноват в случившемся. Как минимум в том, что не был рядом.       Гендос тоже объявляться не спешит. Оно и понятно, Киса бы тоже не рискнул. Одно неясно: смог ли вообще Гена уехать? Кислов соврёт сам себе, если скажет, что проблема лишь в том, что не у кого брать товар. Гендос – друг, а его возвращение решило бы как минимум половину Ваниных проблем. Впрочем, имеем, что имеем.       Из живых-здоровых остался лишь Хенк, на которого Кисе и смотреть тошно. Пусть тот и ведёт себя, как зашуганная серая мышь, от этого уебать ему хочется не меньше. Ходит, весь из себя, загадочный страдалец, одним своим видом провоцируя зуд в кулаках. Впрочем, мусор – он и есть мусор. И по крови, и по натуре.       В классе, в отличие от улицы, слишком душно, а они все дружно сидят в кабинете, пока учителя и завучи носятся вокруг, пытаясь решить, стоит ли проводить линейку на улице. Все надеятся, что никому не взбредёт в голову выстроить их в не менее душном спортзале. — Это Машка вчера так постаралась? — Хихикает Рита, усаживаясь рядом с ним за партой.       Ваня хмурится вопросительно, пока Ритка не тычет наманикюренным ноготком себе в шею. — Не к тому месту присосалась? — Снова смеётся она. — Да это всё твои транки ебучие! — Цыкает Ваня. — Ты вообще читала список побочек? — Да он там длиннее, чем на противозачаточных. А что, импотенция тоже в счёт? — Походу, вряд ли бы у меня на Машку не встал. — Ворчит он, слушая визги ухохатывающейся одноклассницы. — Да с таким-то либидо у тебя и на Толстого встанет. — На кого там встанет? — Кричит с задней парты Паша. — Мне начинать за свою жопу переживать? — Не ссы, толстенция, я бы в ней заблудился. — Прыскает Кислов. — Ну, ты там уладь вопрос, — всё смеётся с откровения Ритка, — Машка с Настей Ковалёвой дружит, думаю, разряд по минету у них схожий. — Да Ковалёву полгорода шпилило, а сосать она так нихуя и не научилась. — Какие же вы все отвратительные. — Комментирует происходящее кто-то из девчонок.       Линейку всё-таки решаются провести на улице, и пока девочки жалуются, что стоят они в самом конце толпы, прям за младшеклассниками, Киса радуется, что со всего действа можно по-тихому съебаться, пока классная не хватится. Девчонки, вон, расталкивают малышню, лишь бы посмотреть на танцы выпускающихся одиннадцатиклассников, а ему и думать противно, что через год они будут плясать так же.       Вокруг родителей навалом, поэтому для перекура уходить приходится за самый забор. Девчонок, как самых инициативных, они оставляют на линейке для поддержания видимости. — Можем после этого праздника жизни ко мне завалиться. — С деловитым видом и сигаретой за ухом заявляет Толстый. — А бабку твою куда? — Прыскает Витя. — А она по путёвке в санаторий почухала. — Большая ошибка, Павел. — Констатирует Кислов, закидывая руку на шею Толстому. — Не стоило заявлять о таком во всеуслышание. — Да ладно, пацаны, мне жалко.       Киса не станет намекать ему, что пустить под разнос собственную хату не равняется тому, что с ним резко начнёт корешиться вся параллель. А Толстый уже десять лет к ряду пытается пробиться ближе к лидерам коллектива. — А чё, я за. — Соглашается Коля. — Чё по алкашке? — Хенк, ты с нами? — Окликает Хенкина инициатор попойки. — Не, я пас. — Отмахивается тот.       Если бы не Толстый, Кислов бы и не заметил, что Хенк стоял с ними. Действительно как серая мышь, в соответствующей зипке поверх школьной рубашки, с напяленным на голову капюшоном. — Да хорош, Хинкалина. — Стоит на своём Паша. — Не вечно же Мела оплакивать будем.       Хенкин своим видом побитой псины кумарит откровенно всех. Хочется по его башке в ебучем капюшоне хорошенько уебать, чтобы не строил из себя самого несчастного. Но Киса не может прервать этот бойкот длиною в месяц. У него принцип простой – больше Бориса Хенкина для него не существует. — Нет, Паш, не сегодня. — Выбрасывает тот окурок и возвращается к школе. — Нашелся тут, блять, неженка. — Всё-таки комментирует Киса, когда одноклассник скрывается из поля зрения. — Кис, может, ты его позовёшь? — С серьёзным ебалом заявляет ему Витя. — А пососать не завернуть?

***

      На хате у Толстого тухло. Ваня подумывал свалить на встречу к матери, а ближе к ночи вернуться обратно, но если всё будет продолжаться так же – нет никакого смысла проёбывать время здесь. Не то чтобы дома у него были дела, но между хуёвой попойкой и отсутствием очередной ссоры с матерью он безоговорочно выберет последнее.       Здесь собрался практически весь класс, за исключением задрота Артёма, дотошной отличницы Тани, великого страдальца Бори Хенкина и, само собой, павшего бойца Мела. Ну и Куди с Барановой, скатертью им дорожка. Даже Локон умудрился доползти на третий этаж на своих костылях.       Со стороны всё выглядит так, как и обычный школьный день, когда учитель свалил и попросил посидеть тихо. Все разбились на свои привычные компании, обсуждая не менее привычные сплетни, городские новости и сегодняшнее выступление одиннадцатиклассников. Разве что музыка из картины обыденности выделяется, напоминая, что сегодня, всё-таки, праздник. — Скучно тут, да? — Слышит он тонкий девичий голос и скрип пружин старенького советского дивана.       Анжела робко усаживается рядом, вертя в руках мятый пластиковый стаканчик с неизвестным содержимым. — Явно не твои масштабы. — Бросает Кислов, даже не взглянув на одноклассницу, но словно шестым чувством ощущая на себе её недовольный взгляд. — Я его не звала… — Тихо осведомляется она. — Если бы позвала, поверь, на одном диване я бы с тобой не сидел. — Я всё равно виновата.       Виноват тот, кто целился Кудинову в пузо, но Киса ей об этом не скажет. Но и если бы Кудинова впрямь позвала Анжелка, вряд ли бы он удивился. Говорил ведь ещё перед дуэлью, что проще Рауля прям в поле добить и прикопать осторожненько, но Кудин младший всё пищал про больницу, а остальные любезно бросились латать старшему пузо. Будто только Ваня и догонял, что от этого высерка потом проблем не оберёшься.       Анжелка, впрочем, тоже виновата по-своему. Киса никогда не поверит, что Спилберг силой приволок её в отель и стянул исподнее. Бабич лёгкой славы захотела, будто папаша не проплатил бы ей и актерство, и моделинг, а Мелу просто снесло башню. И пошло-поехало. Но об этом он тоже никому из них не расскажет. — Мел сделал всё, как и хотел. — Хмыкает Ваня. — Глаза в глаза, через дуло пистолета, всё по канонам. Ещё и за любимую бабу. Герой-любовник, блять. — Он правда убил режиссера? — Тихо! — Вскидывается он, привлекая куда больше внимания, чем вброс Анжелки. — Ты с хуя ли это взяла? — Он сам рассказал.       Пиздец. Это сколько людей в их колхозе в курсе происходящего? Половина класса, по ощущениям. Включая сбежавшего Рауля. Если раньше было не так стрёмно, то с понаехавшими ментами очко само собой сворачивается в трубочку. — Пацан ради тебя жопу рвёт, так что мой тебе совет, либо себе забирай, либо отпусти в свободное плавание. — Наконец выдаёт он то, что на языке долгие годы крутилось, и дышать даже легче становится. — Без этой всей передружбы. Он сколько лет на вашу херню въебал? — Я уже всё решила. — Ага, круто, — бубнит он, отпивая из своей бутылки, —расскажете, чё там у вас, если Мел не окочурится раньше.       Бабич поджимает губы, но спорить не спешит. Киса не то чтобы хочет с ней разговаривать. У них ещё с начальной школы не заладилось, и по пальцам не сосчитать, сколько раз Анжелка говорила Мелу с ним не общаться.       Кислов откидывается на диване и мысленно считает минуты, когда отсюда можно будет свалить.       Грядущие каникулы не предвещают ничего хорошего. Гулять не с кем, работы теперь нет, а вся надежда остаётся на комп. Можно будет, конечно, примкнуть к знакомым или выцепить ту же Машку, но не то чтобы их компания очень ему импонировала.       Гендоса бы сюда. Они бы опять мутили свои темки, пили пиво на базе сутками напролёт и зависали с его кентами, с которыми, в отличие от одноклассников, Киса хотя бы чувствовал себя на равных. А сейчас нет ничего. Ни Гендоса, ни базы.

***

      Он прощается с одноклассниками до следующей условной попойки и выдыхает, стоит оказаться за порогом душной квартиры. Выглянувшее к вечеру солнце уже тянется к горизонту, птицы над головой чирикают, и будто всё вокруг трубит о скором наступлении долгожданного лета. Киса вздыхает и подкуривает сигарету, отгоняя прочь воспоминания о том, что в прошлом году в это же время они уже распивали Генкин самогон на пляже, закусывая приготовленными мамой Мела бутербродами, и купались в шторм на надувном матрасе Хенка.       Похуй на воспоминания. Весна заканчивается, и наступает пора взрослеть. Хорошо, что весна расставила точки над тем, кто есть кто. Не зря все пиздят, что друзья познаются в беде.       Атмосфера на улице умиротворённая и радостная, что Кису до зубного скрежета бесит. Неужели он один такой, кто успел забыть, что такое мирские радости, целиком занырнув в накатившие проблемы? Он их в голове поочерёдно перебирает, поражаясь, сколько дерьма успело вылиться на него за одну несчастную весну. Менты на хвосте – раз, друг в реанимации – два, друг в бегах – три, друг-предатель – четыре, похождения матери – пять, найденный отец – шесть, кончина тёток – семь. И это лишь то, что первым пришло на ум. Сам себе поражается, как вывозит всё это говно без дури.       Подходя к салону, Ваня приглаживает волосы и поправляет рубашку, надеясь, что мама не заметит пятна от пива. Можно было в штаны её заправить, как раз скрыв пятно, но в таком образе ему бы не хватило лишь очков для фулл набора сельского дрочера. Он подглядывает в окно, замечая, как мама ровняет виски какому-то мужику, и прячется за стеной, подкуривая очередную сигарету.       Праздник какой-то непраздничный. Ваня привык, что каждый год справлял этот день с Мелом. На шашлыках, на базе, на пляже. Каждый чёртов год с пятого класса, когда Егор спонтанно примкнул в их с Хенком компанию.       Хотелось бы заявить, что на последнего Кисе похуй, но от его поступка до сих пор что-то тянет в груди. Всепоглощающая обида, такая, какой он впредь никогда не испытывал. Такая, что и за годы не залечишь, и при раскаянии не простишь.       Киса не знает, что будет, когда вернутся Гена с Мелом. Догадывается, что они не станут выбирать между ними, предпримут ни одну попытку примирения, затрахают своими доводами по самую глотку, но даже ради них Киса не простит. Как и Хенкин не попросит прощения. Именно поэтому Ваня поступит по своему: сделает так, чтобы Хенк добровольно из компании слился. Оскорбит, унизит, пригрозит, и всё, что угодно, лишь бы его в своём окружении не видеть. — Ты давно пришёл? — Окликает его чуть уставший голос мамы.       Хорошо хоть окурок успел выбросить. — Не. — Ну и хорошо. — Улыбается она, поправляя на плече сумку. — Я столик в «Коралле» забронировала. — Нормас так. — Ухмыляется Ваня. — Полагаю, это разовая акция, а после одиннадцатого ты просто вышвырнешь меня из дома. — А ты, я смотрю, готовиться к экзаменам так и не собираешься?       Они по тротуару бок-о-бок шагают, Ваня мамины духи за метр чувствует, неприятно подмечая, как на неё оборачиваются прохожие. Так и хочется средний палец показать, сказав «хрен вам, не видите, что ли, она с прицепом». — Я не сдам, ты же сама понимаешь. — Вздыхает он, желая поскорее от этого разговора уйти. Они эту тему и так уже десятки раз обсосали. — Конечно не сдашь, если уже за год планируешь завалить. — Вздыхает мама. — Ты же у меня не глупый. — Хорош, ма. — Цыкает он. — Разберусь. — Разберётся он, как же.       В центре сегодня тоже многолюдно. То ли туристы уже понаехали, то ли просто все местные решили вылезти одновременно. На каждому углу одиннадцатиклассники в праздничной форме, и Кису действительно напрягает, что через год он будет стоять на их месте. А дальше либо армия, либо зона.       Ваня морщится интуитивно, завидев в поле зрения «Коралл». Одно из лучших заведений города, но ассоциации с ним не самые приятные. Бармен, которого они дружно притопили, папаша, который позвал его сюда, чтобы во всём признаться. Киса бы с бо́льшим удовольствием в какой-нибудь околопляжной пивнухе посидел, но мама, пусть и выбирается куда-то раз в столетие, любит, чтобы было красиво. В любом случае, они же сюда ненадолго?       Он придерживает ей дверь и следом заходит внутрь, оценивая обстановку. В принципе, здесь людей всегда было много. Мама ведёт его во второй зал, где гостей часто меньше, пока Киса прям на ходу рассматривает новенького молодого бармена. Значит, от смерти Игоря мир не схлопнулся, и слава богу.       Он глазами ищет свободный столик, но что-то подсказывает, что либо кто-то не съебался вовремя, либо маму просто наебали. Здесь любят промышлять таким, если клиент изначально не внёс депозит в несколько штук. — Ларис! — Слышится чужой оклик, а Кису бросает в холодный пот ещё до того, как он оборачивается на голос.       За одним из столов в самом углу сидит выряженный по форме Константин Анатольевич, а рядом с ним ошарашенный этой встречей Хенк, вылупившийся на Кису своими глазами по пять копеек.       Запахло жареным.