стены нас помнят.

      Кису много раз предавали. Кидали в садике, когда никто из тогдашних друзей не признавался, что гадость делали все вместе, оставляя отвечать одного Ваню. В школе все подружки с соседнего двора бросали, убегая строить глазки мальчикам покрасивее. Почти все приятели из компании отвернулись, когда он неволей подсел на дурь. Одни лишь Хенк с Мелом и оставались, через ссоры, крики и драки, но и эта дружба закончилась трагически. На Гену он и не злится, но как же сейчас не хватает дружеского плеча. Просто прийти на базу, разлить по рюмкам, попинать грушу да поорать, так и не найдя в себе трезвые силы дойти до дома.       Впрочем, он всегда был к этому готов. Знал, что все отвернутся от него рано или поздно. Такой уж он человек, которого не каждый вывезет. Сразу понял, как подрос достаточно, что с Хенком у них дружба максимум до выпускного. После школы друг с другом ловить им было бы нечего. Почти угадал, всего один год не дотянули. Мел бы тоже со временем отсеялся – слишком уж они разные. С Генкой, разве что, они общими темками повязаны, так что, может, и вышло бы дружеское сотрудничество, пока кого-то из них не прижали бы по двести двадцать восьмой. А, точно. Гена ведь уже прогорел. Вот и всё. Все друзья закончились.       Единственная, чьего предательства он не ожидал никогда – мама. Родная мама, которая решилась родить его в девятнадцать, в одиночку. Это только недавно, когда он приволок новоявленного папашу домой, за столом и по рюмке на каждого, он узнал, что не умерла вовсе его родная бабушка, как заявлялось, за два месяца до его рождения. Родная бабушка просто знала, кто Ванин отец, и выдвинула условие от ребёнка ещё в зародыше избавиться. Живёт себе, видать, на какую-нибудь пенсию, и глазом не ведёт, зная, что где-то неподалёку живёт родной внук. И стакан в старости, видать, не нужен, лишь бы соседи не узнали, что дочка от торчка понесла.       А мама ведь не согласилась. Выбрала сына вместо матери и подняла на ноги в одиночку. Внушила ему, что они одни друг у друга, и ближе никого не будет. А Ваня верил. Лишь её любил и ценил по-настоящему, лишь за неё был готов отдать последнее. Она ведь у него единственная и незаменимая, а маме, походу, одного лишь Вани было мало.       Он, если честно, винит в этом себя. Именно из-за его залётов в отдел Константин Анатольевич начал оставлять маму «поговорить на минутку». Раньше ведь они лишь здоровались друг с другом, когда приходили забирать их с Хенком из школы и садика, а встречаться чаще начали лишь из-за его проёбов.       Она ведь и не призналась даже, как долго всё скрывала. Может, пару месяцев, а может, и несколько лет. И ни слова за это время. Ни намёка. И хуй с ним, будь это какой-то рандомный мужик, но нет, блять, это же надо было выбрать! Обоссаного мента, слишком явно для всего города покрывающего бизнес Кудиновых, Бабичей и ещё нескольких чуваков при бабках. Да и не верит Киса, что четырёхкомнатная квартира в центре досталась ему за доблестную службу. Менты нихуя не миллионы зарабатывают, кто бы там что не плёл о престижности профессии. И никто, сука, не попрёт за взятки, хоть весь город и догадывается, откуда ноги растут. Семьянин, блять, который может и сыну въебать, и от собственной жены ходит налево. Интересно, а матери вообще не страшно? Или серьёзно думает, что любовница – это по любви? Киса ведь спит и видит уже, как спалить этого уёбка с очередной пассией, да только мать всё равно по-человечески жалко, пусть она сама жалеть сына и не думала.       Киса с ней с того самого дня не общался. Вернулся тогда на «увеселительную» попойку у Толстого, лишь бы только где переночевать было. Водкой догнался, спиздил борщ из чужого холодильника и быстро отбил себе раскладывающееся кресло, чтобы не спать на полотенцах в ванной, слушая, как остальные то и дело приходят блевать в туалет по соседству. Затем, сославшись на похмелье, остался у Толстого на ещё одну ночь, пока у того не вернулась бабушка.       После этого места для ночлега пришлось искать иными способами. Дважды залетел к одиннадцатиклассникам, которые шли пить после каждого написанного экзамена, один раз к компании из Машкиной школы, ещё трижды – просто нашёл посты в стрёмном канале, где залётные туристы ищут себе компании побухать. Спать, конечно, порой приходилось сидя, но Киса был готов на всё, лишь бы не возвращаться домой. Мама звонила, конечно, в день по разу стабильно, но сдавалась после первого же сброшенного, будто и звонила для галочки.       От чужих вписок день за днём становилось тошно, да и поспать спокойно хоть раз хотелось немыслимо. Идея спонтанная пришла внезапно. Встретил на улице чувака, с которым когда-то пересекался, а тот зачем-то пригласил на хату к другу. Ваня некоторых даже встречал раньше – давние кенты Гендоса, с которыми они пару раз выпивали на базе. Слово за слово, и они вспоминают Генку, вкидывая теории, куда он мог деться. Киса знал, конечно, но умело ссал всем в уши, что понятия не имеет. Вкидывал вбросы вроде «тёлку себе нашёл из Ангарска и, видать, с ней умотал», «да может шабашку какую нашёл» или почему-то показавшееся всем правдивым «вдруг попал под весенний призыв». А потом и озарение снизошло внезапно.       У кого из их компании была своя хата? У одного лишь Гендоса, где они и собирались порой, чтобы задницы на базе не морозить. А у кого из компании были ключи от неё? Бинго! У одного лишь Кисы. Банальная безопасность для самых крайних случаев: чтобы кто-то мог припрятать всю дурь, если Гену повяжут, или он будет не в городе. Дурь, конечно, у него уже давно спиздили, но кто сказал, что сейчас у Кисы не крайний случай? Уверен ведь, что вернись Гендос в Коктебель – сам бы наорал за то, что Кислов шатается по чужим попойкам вместо того, чтобы просто отсидеться на его хате.       Хата Гендоса, конечно, тот ещё гадюшник. У них в своё время на базе хлама было меньше, чем в обиталище Гены Зуева. Впрочем, Кисе до этого дела никакого. Крыша есть, стены есть, диван есть. Вода, электричество, холодильник с рассадой новой цивилизации. Ваня, как открыл его, сперва проблевался в раковину, а затем чуть не упал в обморок. Никто и не подумал, что надо было к Генке сгонять и залежи застарелых харчей выкинуть. А теперь – пожалуйста. То ли тараканы, то ли жуки, то ли опарыши. Ваня сбежать оттуда хотел, пока на его отборный мат не прибежал дядя Женя – Генкин сосед. В итоге они вместе эту зловонную машину для убийств оттащили до ближайшей мусорки. Выкинуть было проще, чем отмыть. Ване теперь эти белые ползучие бляди в кошмарах будут сниться.       Грех жаловаться, конечно, когда крыша над головой есть. Киса там прибрал для вида, продуктов на последние гроши купил, постельное себе чистое постелил. Дядя Женя о причинах внезапного переезда не расспрашивал, лишь пожав плечами на Ванино скомканное «проблемы дома», зато свежей рыбой после рыбалки угостил, пароль от интернета дал, разрешил пользоваться своим холодильником и даже разок позвал к себе на пиво.       Да простит его Гендос за вторжение, но до его возвращения Киса планирует без зазрения совести пользоваться хатой по назначению. Работу найдёт – и можно будет даже вкинуть бабок за коммуналку, пока все коммуникации не отрезали. И всё было бы хорошо, да только сама вселенная говорит, что Ване Кислову лишь хуй пососать, а не спокойное существование.       Это, наверное, был четвёртый день его проживания. Почти пятый, можно сказать. Горячей воды отродясь у Генки в хате не было, а мыться в холодной для мерзлявого Кисы было сравнимо с каторгой. Поэтому каждый раз приходилось изворачиваться: греть воду в стареньком погнутом чайнике со слоем застарелого жира, а затем разбавлять с холодной в тазике, кое как ополаскивая себя из такой же доисторической железной кружки. Только успел смыть с себя вонючее хозяйственное мыло, и сразу картина маслом: абсолютно голый Киса на корачках в ванной и резкий звук распахнувшейся двери. — Давай, пока соседи не выползли, — смог расслышать он, — бабки, украшения, техника. Тяжёлую не трогай, в другой раз вынесем.       Дело запахло жаренным.       Первая мысль – сидеть тихо, ведь вряд ли кому-то понадобится Генкин вонючий обмылок, ржавая бритва и вантуз, вторая – что он долбоёб, а вломившиеся – вряд ли такие же долбоёбы, которые не обратят внимание на включенный свет в ванной. Выключатель, как назло, находится в коридоре как раз около входной двери. Вариант у Кисы один – бежать.       Вторженцы бесцеремонно включают свет в коридоре, видать зная, что с улицы этого будет не видно, а затем, если судить по шагам, идут в спальню. Медлить нельзя.       Киса интуитивно тянется за полотенцем, но готов уебать сам себе, когда осознаёт, что так и не принёс его из комнаты. Матерится шепотом, но старается взять себя в руки. Дверь ванной открывается с противным скрипом, а старые деревянные половицы предательски прогибаются под ногами. Он замирает на месте и вслушивается. Из комнаты не слышно и звука. Хуёвый знак. Они тоже прислушиваются.       Киса, не медля, срывается с места и несётся на кухню, слыша топот двух пар ног за спиной. Вылетает на балкон, дрожа то ли от тёплого ночного ветра, то ли от страха, и ведомый одним лишь адреналином перелезает на соседский балкон. В тусклом свете уличного фонаря удаётся рассмотреть рожу одного из вторженцев. Плотный заросший мужик, шокированный не меньше. — А ну положили всё, что спиздили! — Слышит он громкий возглас за спиной. — Щас ментов вызову!       Мужик быстро испаряется с балкона, будто был всего лишь плодом Кисиного воображения, оставляя его один на один с колотящимся сердцем, мурашками по коже и дядей Женей за спиной. — Вань, скажи честно, вы с Гендосом эксгибиционисты? — Морщится сосед, оглядывая Кису с головы до ног. — Да я, бля, в ванной был, когда эти обмудки ввалились! — Так чё, ментов? — Не, рожа Константина Анатолича – последнее, что я хочу видеть. — Переночуй у меня и шуруй домой, а. — Вздыхает дядя Женя. — Тут же весь сброд в курсе, чья хата пустая. Эти свалили, другие и ломом по башке дать могут. Да и за Гендосом сюда типы вламывались не самые приятные.       Ваня вздыхает протяжно, хоть и сам прекрасно всё понимает. Не хотелось бы лежать тут с голой жопой и пробитым затылком. — Сходите со мной вещи забрать? А то я ссу чёт.

***

      С возвращением домой, честно говоря, мало что меняется. Мама, как и всегда, днями пропадает на работе, а возвращается куда позже половины восьмого – времени, к которому гарантированно можно добраться домой после окончания смены. Учитывая, что приходит она к десяти, Ваня догадывается, с кем именно и чем именно она занимается. Первые два дня он настолько профессионально расставлял всё по местам и сидел в своей комнате в тишине и во мраке, что она не сразу и догадалась, что он вернулся домой.       Само собой, очередная попытка задушевного разговора не заставила себя долго ждать. Ваня пресёк её на корню громким хлопком двери. Благо, разузнал у Генкиных кентов, у кого и где можно купить в долг. Заложил наушники и системник от старого компа в знак гарантии, что вернёт бабки, как только сможет их заработать. А хотел ведь слезть ради матери.       Когда в жизнь возвращается кайф – становиться чуть-чуть проще. Ловить причудливые вспышки под веками и просыпаться на отходах, чтобы и времени не оставалось на собственные удручающие мысли. Смирится со случившимся и обязательно слезет, чтобы найти работу и вернуть все долги, а потом догнаться по новой.       Мама не оставляет попыток его разговорить: готовить пытается, пусть Ване и одного вида достаточно, чтобы понять, насколько эта попытка провальная. Таскает откуда-то фрукты и пирожные, на которые Ване плевать. Из приятного – денег подкидывает, которые он день за днём относит барыге.       Иногда эта показушная забота начинает напрягать, и Киса не выдерживает. Кричит, чтобы отстала, и что не исправят ничего её подачки. Та плачет и умоляет поговорить, но Киса стоит до последнего. Какой вообще толк в разговорах, если ничего не изменится?

***

      Месяц пролетает вот так: между отходами, приходами и криками. Ваня, разве что, вместо того, чтобы сутками сидеть в комнате, начал просто делать вид, что матери в этом доме нет. Когда за едой выйдет, когда в душе засядет, а когда свалит на целую ночь, едва вспомнив наутро дорогу до дома. Уже въевшаяся рутина рушится, стоит ему проснуться утром и осознать, что вместо очередной рабочей смены мама носится по квартире, пакуя вещи в коробки. — Это чё за хуйня? — Впервые за целый месяц обращается он к матери. — Вещи собираю, там коробки в коридоре стоят, сложи свои, пожалуйста. — Тупя взгляд в пол, отвечает она. — Ты не догоняешь? — Начинает закипать он. — Повторяю, я никуда не уйду. — Не получится, Вань. — Наконец поднимает она взгляд на него. — Да езжай хоть на все четыре, я ни с одним из этих мудаков жить не собираюсь! — Выкрикивает он прежде, чем развернуться и уйти к себе, громко хлопнув дверью.       Мать, что удивительно, успевает открыть ещё до того, как Ваня потянется к защёлке. — Вань, всё хорошо будет... — Да нихуя не хорошо! Чё ты до меня докопалась то, а? Езжай себе, я и сам проживу.       Что это за нездоровая мания утащить его с собой, прекрасно зная, что с Хенкиными он в контрах? Думает, что он простить им всё должен только потому, что один из них – её хахаль? Пусть сама валит, если так хочется, но в чём, сука, проблема оставить его дома? — Вань, послушай... — Снова начинает она. — Да не хочу я тебя слушать! — Мы с тобой не сможем тут остаться. — Поджимает она губы и медленно садится к нему на диван. — С хера ли? — Задирает он подбородок. — Тётя Шура умерла. — Я заметил. И? — Квартира на неё оформлена. — И? — Мы наследники второй очереди. — Вздыхает мама. — Чё? — Перестаёт улавливать ход её мыслей Ваня. — Прямой наследник – её дочь. — Так, так, погоди. — Против воли начинает смеяться он. — Хочешь сказать, бабка собралась отжать у нас квартиру?       У Кисы руки леденеют от внезапного осознания, а истерические смешки так и прорываются из горла. Бабка, на тридцать лет его старше, которая и знать не знала, как мама с тётей Шурой жили все Кисины почти семнадцать лет, решила претендовать на квартиру? Ей-то нахуя? — Мы договорились, что у нас будет крошечная доля, но квартиру, понятное дело, на эти деньги не купишь. — Отчего-то подхватывает она его истерический смех. — Она же, сука, нихуя о нас всех не знает! — Кричит Ваня. — Она же тёте Шуре ни копейки не дала! Да она, блять, даже не звонила! Она нас на улицу выставить решила? — Прости, Вань. — Всхлипывает мама. — Прости, что так и не смогла купить свою квартиру, и даже эту профукала.       Он не знает, что можно сказать. Эмоции они как будто воздушно капельным передают друг другу. Ваня не замечает и сам, как ком в горле перерастает в рваные рыдания. — Шурка собиралась завещание на нас писать. — Утирая слёзы, продолжает мама. — Не успела. — А кредит, мам? Мы же можем её выкупить! — Цепляется он за остатки связных мыслей. — С моей кредитной историей и зарплатой в сорок пять тысяч? — Вновь на грани с истерикой усмехается она. — Мы за микроволновку и так просрочили. — Мам, давай её кокнем? — На полном серьёзе говорит Ваня, не силясь подавить подкатывающую истерику. — Не получится. Я уже говорила с Костей. Мы будем первыми подозреваемыми.       Вот и оно. То, как старший Хенкин решает проблемы. Мать, правда, не спешит открывать на это глаза. Они в полной жопе, с какой стороны не смотри. — Прости, Вань...       Кису хватает лишь на пронзающий болезненный крик, прежде чем он утыкается лицом в колени, стараясь заглушить истерику. Пальцами хватается то за домашние шорты, то за волосы, едва не вырывая с корнем, но каждый раз натыкается на собственное бессилие. Стены сужаются, потолок давит, и всё вокруг будто смеётся над ними двумя – мебель, дребезжащий на столе вентилятор и гуляющие по комнате солнечные лучи. Родной дом в миг стал чужим, враждебным и тесным. Кажется, ещё минута – и он не выдержит.

***

      Он молча курит и будто в прострации наблюдает, как два бедолги-грузчика уже пятый раз спускаются за очередной партией коробок. Целая газель на одни их пожитки, которых, в целом-то, не особо и много. Киса стряхивает пепел и пытается нащупать в себе хоть какие-то эмоции, а внутри – пусто. Всё по новой, как и тогда, в первые дни после падения «чёрной весны». Ни страха, ни скорби, ни горечи. Целое ничего, будто все чувства давно себя изжили.       Мама рядом тоже счастливой не выглядит, и будь у Кисы чуть больше ментальных сил, его бы неминуемо это обрадовало. Тем не менее, что бы их там с Хенкиным не связывало, они с мамой всё равно находятся в полной жопе. Без пяти минут мать и её несовершеннолетний ребёнок без определённого места жительства, лишь с ничтожной долей за одну треть в кармане.       Киса не может жить, когда от чего-то или кого-то зависим. Наркотикам проиграл, разве что, но касаемо людей – он бежит и не оглядывается, если кто-то пытается взять над его жизнью контроль. Собственно, так и закончились его первые и последние отношения полтора года назад: он сбежал, когда поводок на шее начал душить. Далеко сбежать не удалось. Отныне поводки на них нацепит Константин Анатольевич.       Мама, кажется, только на него и смотрит, пока Киса без зазрений совести курит вторую. На лице её лишь скорбь и ничего больше, а Ваня не знает, какие эмоции нужно использовать. Он к ней ни жалости не испытывает, ни злости. Ни-че-го. — Можно и мне? — Робко подаёт голос она. — Последняя. — Демонстративно достаёт он пустую пачку из кармана и швыряет в мусорку около другого края скамейки. Пачка улетает в клумбу.       Когда они поднимаются на этаж пешком из-за сломавшегося лифта, Киса чувствует себя так, будто идёт на расстрел. Взглядом отыскивает корявые буквы на побелке, из которых они с Хенком нацарапали свои имена много лет назад. Всё ещё помнит, где именно: в пролёте между шестым и пятым, прямо под подоконником у окна. Помнит, что от дождя всегда прятались на девятом у самого чердака, а на третьем стучали в двери и убегали прятаться на четвертый. Совсем не верится, что обстоятельства привели его сюда вновь.       Константин Анатольевич кратко целует маму в щёку, стоит ей переступить порог квартиры. Хенк стоит за его спиной, безмолвной статуей подпирая стену, и явился он в коридор явно не по собственному желанию. Вид у него не менее отрешённый, чем у самого Кисы, и пока что это играет на руку. Вряд ли младший Хенкин решит доебаться в первый же день. — Добро пожаловать. — Улыбается Константин Анатольевич. — Чувствуйте себя как дома.       Кису хватает лишь на вымученную насмешку. — Вань, давай с тобой начистоту. — Сразу же обращает тот на него внимание. — Начнём с простого уговора: ты не делаешь проблем мне, я в ответ не делаю проблем тебе. — Больно нужны мне ваши уговоры. — Закатывает он глаза. — Чё, куда? — Пошли. — Жестом подзывает его Константин Анатольевич.       Ваня с секунду раздумывает, прежде чем пойти следом. Не увезут же его в обезьянник при собственной матери? А жить-то где-то надо. Желательно бы в противоположном конце квартиры от комнаты Хенка. Не может ручаться, что не придушит его во сне подушкой. — В Оксанкиной жить будешь. — Заявляет мамин хахаль, приоткрывая дверь в комнату. — Можешь переставить, как удобно будет.       Он словно затылком взгляд стоящего в конце коридора Хенка чувствует. Будто с десяток невидимых ножей прилетает в спину, настолько ему не по себе от происходящего. Этот уёбок действительно думает, что Киса ахуеть как рад поселиться в комнате его сестры? Да хуй там плавал. Ваня вообще из всего их семейства только Оксанку и уважает. Оксанку, которая всегда их с Хенком вместе со школы забирала, чтобы Киса не сидел до вечера на продлёнке. Сюда приводила, суп им грела, и не выпускала никуда, пока не поедят. И даже когда старше стали, Оксанка его всегда как родного принимала, сколько бы слухов про него ни ходило. Отчитывала, словно и Киса её младшим братом был, ругала и заботилась, даже от папаши своего конченного защищала. А сейчас чё? Они с Оксанкой не вещи какие-то, чтобы выкинуть и новым заменить после естественного износа. — Это Оксанкина комната. — Сквозь зубы цедит он. — Если её здесь нет, значит не её. — Совершенно спокойно отвечает Константин Анатольевич, пока Киса стискивает челюсти и пытается держать по швам руки с дрожащими кулаками. — Не хочешь тут – спи хоть в гостиной, хоть в кухне.       Хенкин оставляет его, срываясь помогать матери, пока Кису трясёт на пороге Оксанкиной комнаты. От одного вида розовых штор, розовых тапочек у кровати, оставленной косметики на подоконнике и плюшевых игрушек на полках.       Это не его место, и больше так продолжаться не может.