стены нас помнят.

      Хенк, словно в прострации, наблюдает, как отец встаёт из-за стола и любезно отодвигает стул перед тётей Ларисой. Для мамы он не делал так никогда. Он невольно переводит взгляд на застывшего в немом шоке Кису, и нетрудно догадаться, что эмоции они испытывают примерно одинаковые. — Пап? — Испуганно шепчет он.       Отец словно и не слышит, протягивает меню тёте Ларисе, а затем и сам тянется за алкогольной картой. — Вань, ну что ты встал. — Говорит тот. — Присаживайся.       Хенкин младший нутром чувствует, как внутри Кисы щёлкает переключатель. Видит, как раздуваются чужие ноздри, напрягается тело и сводятся к переносице брови. — Мам, это чё за херня?! — Не стесняется Кислов в выражениях, совершенно не заботясь о том, что на его крик обернулась добрая половина зала. — Вань, не кричи и присядь. — Спокойно говорит его мать, будто происходящее ничем не выбивается из нормы. — Ты определись, мой десятый класс пришла отмечать, или на свидание с этим ментом вонючим! — Не унимается Киса.       Боря его очень хорошо понимает. Сам здесь оказался под предлогом «заходи после работы, пиво за конец года выпьем», но неведомым образом оказался в этой сюрреалистической ситуации. Все слова будто из головы вылетели, пока ладони под столом медленно сжимаются в кулаки. Они ведь прекратили. Прекратили ведь? — Мама хотела с тобой серьёзно поговорить. — Внезапно выкидывает отец, после чего Борю резко кроет осознанием.       Это не случайная встреча. Отец знал, что так будет. Никто из них не собирался идти отмечать их окончание школы. Это был лишь дешевый предлог, на который они с Кисой наивно повелись, поверив, что с ними хотят заново выстроить семейные отношения. — А вас ебать не должно, что она там хотела! — Ожидаемо продолжает кричать Кислов. — Ванюш, сядь, и я всё объясню. — Всё пытается успокоить сына тётя Лариса. — Спасибо за ахуенный праздник, я пойду. — Бросает тот и показательно разворачивается в сторону выхода.       Хенк сбивается со счета Кисиных матов. Ему бы за такое уже выбили передние зубы. — Вань, будь мужиком, в конце-то концов. — Лишь подливает отец масла в огонь. — Тебя мама так часто об одолжениях просит?       Хенк знает прекрасно, что отношения у Кисы с матерью не самые лучшие. Знает, насколько тот ценит редкие моменты её внимания, и понимает, насколько он чувствует себя преданным. У него Киса уже давно в печенках сидит, и пусть как человек он дерьмовый, но внутренний эмпат отчего-то бывшему другу сочувствует. Пусть они уже не общаются, столько лет бок-о-бок из памяти не сотрёшь. Боря его как облупленного знает. Видит, как за пеленой бушующей злости маленький ребёнок внутри Кисы готов взвыть от обиды.       Ему, впрочем, тоже не впервой. Сперва отец предал их семью, затем и самого Борю, а после его оставили и мать с сестрой. Ожидаемо, что отец пошёл налево, когда его ничего больше не сдерживает, только, вот, Боря не думал, что произойдёт это сейчас, когда с отъезда мамы не прошло и месяца. Когда с рассекречивания его отношений с любовницей прошло всего ничего. Когда они с Кисой чуть не поубивали друг друга из-за проёбов родителей. — Ма, пошли домой. — Уже без наезда просит Кислов, звуча как маленький расстроенный ребёнок. — Тогда присядь на десять минут, ладно?       Киса показательно закатывает глаза и с недовольным видом плюхается на стул, смиряя полным презрения взглядом их с отцом по очереди. — Тебе шампанского? — Спрашивает отец у тёти Ларисы. — Да, можно. — Кивает она. — Мальчики, вы что будете? Может, пиццу возьмём? — Вы на приколе все?! — Рушит в зародыше эту фальшивую картинку любезности громкий крик Кисы. Хенк с ним в кои-то веки согласен. — Вань, сбавь обороты. — Не менее спокойно, чем тётя Лариса, выдаёт отец. — А жена-то в курсе, что вы тут любовниц с прицепом по ресторанам водите? — Я разведён. — И дальше чё?!       За столом повисает затянувшаяся тишина, а Хенк начинает мысленный отчёт до того, как Киса взорвётся. У него-то сил на эмоции хоть отбавляй, когда у самого Бори они уже атрофировались за ненадобностью. Всё катится к чертям, а он устал удивляться. — В общем, мы долго думали, как вам сказать, — начинает тётя Лариса, заметно набрав побольше воздуха в грудь, — мы с Константином Анатольевичем приняли решение жить вместе.       Боре впервые кажется, что выслушать приговор в суде было бы проще, чем этот. Пожалуй, надо было сразу идти сдаваться в отцовскую ментовку, тогда бы ни развод родителей, ни вот этот пиздец лицезреть бы ему не пришлось. Его бросает то в жар, то в холод, но пазл в голове постепенно начинает складываться. Вот, почему отец решился на развод. Вот, почему пропадал до ночи. Они не прекратили. Ни их драка с Кисой, ни раскрытие секретов Айболита не стало для них преградой. Никто из них не выбрал свою собственную семью. — Подожди-подожди, — с примесью истерики смеётся Киса, — ты притащила меня сюда, чтобы сказать, что бросаешь ради вот этого вот? — Тычет он рукой в сторону Бориного отца. — Круто, молодец. — Снова, то ли смеётся, то ли задыхается он. — Мать года прям! — Ну что ты такое говоришь! — Заметно напрягается тётя Лариса, пытаясь Кису обнять, но тот ожидаемо уворачивается. — Мы будем жить все вместе, как одна семья. — Чё, блять?! — Вскакивает Кислов из-за стола. — Да я с ними в одном поле срать не сяду!       На них заинтересованно уставилось семейство за соседним столиком, как и компания молодых ребят в другом конце зала. Тётя Лариса испуганно оглядывается, отец устало вздыхает, а Киса начинает походить на бешеную псину. — Ванюш, сядь пожалуйста. — Откровенно не справляется женщина. — Тебе чё, вообще на меня посрать!? — Вань, ты ведь уже взрослый парень, должен понимать всё. — Вклинивается отец. — Мама твоя заслужила построить личную жизнь. Не будь эгоистом. — А вот обязательно сейчас? — Находится со словами Боря. — Мы школу через год окончим, потерпеть нельзя, пока мы отсюда не свалим? — Вы посмотрите, у кого голос прорезался! — Ожидаемо наезжает на него Киса. — Раньше за своё семейство волноваться надо было! Чё это ты к мамке не пошёл? Совесть замучила? — А ну успокоились! — Хлопнул рукой по столу отец. — Мы приняли решение. Оно не обсуждается. — Хату снимите и там ебитесь на здоровье! — Кричит следом Киса. — Я ни с кем из них жить не собираюсь! — Вань, я не прошу тебя считать Костю отцом. — Вздыхает тётя Лариса, заметно ссутулившись. — И тебя, Борь, ни в коем случае не прошу считать меня матерью. Но вы уже не маленькие, и прекрасно всё понимаете. Это наша жизнь, и мы хотим, чтобы вы оставались её частью. — Частью чего, блять?! — Снова выкрикивает Киса, не заботясь о том, как бледнеет лицо его матери, и как та пытается осторожно утереть слёзы. — Играть в семью с мужиком, который меня дерьмом обоссаным считает? Или его высерком, которому срать на всех, кроме себя любимого? — Смени пластинку, заела. — Шипит младший Хенкин. — Ебало прикрой! — Успокоились! — Армейским криком приказывает отец. — Поживите с этой мыслью, смиритесь. Ничего страшного не произошло. — И правда! — Едва не брызжет слюной Кислов, поворачиваясь к матери. — Чё, получше никого не нашлось, чтобы ноги раздвинуть? — Вань, я не собираюсь тебя воспитывать, но ещё одна такая фраза в адрес твоей же матери – и я тебя пиздану. — Опа, защитничек нашёлся! — Усмехается тот. — Ну прям как ты хотела, ма! Из меня-то ничего путного не вышло. А ты давай, пиздани! — Жестом подзывает его Киса. — Чё сидим? Давай, покажи мне свои семейные ценности! — Вань, умоляю… — Откровенно всхлипывает тётя Лариса. — Да пошли вы нахуй! Оба! Все трое – нахуй! — Обводит он взглядом всех троих, зачем-то задерживаясь на Боре. — А ты и дальше папкиной подсоской будь! Подождём, пока он тебе ещё парочку новых мамочек приведёт, раз уж у твоей срок годности закончился! На молоденьких, вот, потянуло, глядишь через годик-другой твоих сверстниц таскать домой начнёт.       Следующее, что видит Хенк – смачный харчок, прилетающий прицельно на середину стола. Кислов, что ожидаемо, тут же разворачивается на пятках и уматывает, по пути задевая официантку плечом. Та за малым успевает поймать тарелку на подлёте к полу. Уёбок. — Это эгоистично. — Вопреки воспитанию, выпаливает Боря. — Вы могли подождать ещё год, пока мы просто окончим школу. Но нет, вы решили на нас забить. Хотя знаете, как мы относимся ко всему этому и друг другу. — Хватает он рюкзак и отодвигается на стуле. — Не удивляйтесь потом, когда мы выпустимся, свалим отсюда, и оборвём все связи к чертям.       Он уходит, так и не дождавшись ответа.

***

      На улице вечереет. Подсветки кафешек и магазинов загораются, птицы щебечут над головой, и первые туристы с пляжными сумками снуют туда-сюда по узкой алее. Боре всегда такая атмосфера нравилась: последний школьный день и вступающее в свои права беззаботное лето. Правда сейчас он ни толики радости не чувствует. С силой отталкивает от себя некстати подошедшего аниматора, слышит отборный мат в спину, но сам, даже не оборачиваясь, лишь тычет средний палец, продолжая нестись по алее, огибая раздражающих прохожих.       Хенк не знает и сам, куда несут ноги, но домой идти категорически не хочется. В последнее время само значение дома будто иссякло, и теперь ассоциируется лишь с комнатой психологических пыток. Именно там отец сознался в предательстве, именно там его оставила мама, и именно туда отец вот-вот приведёт совершенно чужую ему женщину с отныне совершенно чужим ему Кисой. Впрочем, Хенкин готов поспорить, что тот не заявится даже на порог, и скорее пойдет ночевать на лавочке, чем примет условия. Воспоминания о всём сказанном Кисловым лишь распаляют и без того сжирающую изнутри злость, а виднеющийся на другом конце улицы силуэт провоцирует зуд в кулаках.       Он перебегает дорогу на красный под возмущённые гудки машин и ускоряет темп, ведомый одним лишь желанием схватить без пяти минут сводного брата за шкирку. — За базар пояснить не хочешь? — Наконец нагоняет он Кислова, с силой дёргая за плечо.       Судя по нахмуренным бровям, ледяному взгляду и напряжённой позе – тот сейчас в такой же кондиции. Умом Хенк понимает, что природа злости идёт от заявления родителей, но и слова Кисы масла в огонь подлили. — А давно перед ментовскими подсосками пояснять начали? — С очередной насмешкой выдаёт Кислов. — У кого там срок годности закончился? — Хватает его Боря за воротник мятой рубашки. — Чё ты там про мою мать тяфкал? — А чё же ты на батю своего так не наезжал, пока он ей изменял, а? — Пытается тот одёрнуть его руку. — Правда глаза режет? — Ты же сам сказал, что это твоя мать перед ним ноги раздвигала. — Слышь, тварь, — сразу же леденеет голос Кисы, — это ты у меня сейчас тут ноги раздвинешь. — Он с силой одёргивает чужую ладонь.       Удар ожидаемо летит в лицо, и Хенк сразу же перехватывает кулак, отводя от себя и параллельно выкручивая чужую конечность в противоположную сторону. Кислов, ёбаная тварь, успевает зарядить ему ногой по почкам, пока пытается выкрутиться из хватки.       Хенк его неудобным положением сразу же пользуется: подбивает под опорную ногу и валит на землю, с размаху заезжая ногой Кисе в живот. Тот плюётся и кашляет, но вскакивает, словно по стойке смирно, и сразу же заносит руку для нового удара. Хенк вновь перехватывает, но когда со второго кулака ему заезжают в челюсть – понимает, что первый удар был обманкой. Киса не может бить в полную силу с правой руки и чаще всего использует её как отвлекающий манёвр, сразу же подключая рабочую левую.       Киса тоже все его манёвры знает, пусть и вряд ли успеет что-то проанализировать в силу бушующей злости. Он в любом случае не сможет противодействовать. Хенк сильнее него, да и массой тела больше, поэтому, когда Кислов вновь пытается ударить, он вовремя наклоняется и цепляется обеими руками за чужой торс, что есть сил толкая Кислова на асфальт. — За базар про моего отца ты так и не пояснил, напомнить? — Кричит тот, заезжая Хенку коленом в пах.       До этого они никогда не опускались к таким подлым приёмам. — А в чём я был не прав? — Сквозь боль усмехается Боря, чувствуя вязкую кровь на зубах. — Что-то твоя мать не спешила с ним отношения налаживать, а вновь запрыгнула в койку к моему бате. — А тебя её отношения ебать не должны. — Жалко её. Что папаша, что сынок – яблочко от яблони. Может, если бы ты нормальным был, она бы по койкам и не прыгала.       Отчего-то очередной Кисин удар забавляет. Доставляет неописуемое мазохистское наслаждение, когда кровь с его носа струёй льётся на чужую футболку. У Кисы ни единого тормоза не осталось, а Боря и сам не собирается сдерживаться: целиком обиде, злости и ярости поддаётся, замахиваясь кулаками и ногами куда придётся. У Кисы ебало уже в кровавый фарш отбито, да и его точно не лучше, но в правильности своего решения Хенк всё ещё не сомневается.       Он не знает, сколько раз они успевают приложить друг друга, пока их в несколько рук не оттаскивают случайные прохожие. Кричат какофонией голосов, грозят ментами, хоть и сами побаиваются попасть под горячий кулак и отборный мат.       Хенк вырывается с усилиями, пока ему кричат вслед, и скрывается в тени аллеи и раскинувшихся улиц.

***

      Всегда казавшееся коротким расстояние он преодолевает будто целую вечность, не чувствуя ног. Сердце грохочет в груди, и каждый удар отдаётся в висках. Гнев ещё не утих, но за ним уже пробивается горечь. Всё тело дрожит от ярости, обиды и ноющей боли. Ярости на Кису, обиды на отца, боли от ухода матери и сестры.       Поражает, что можно прожить семнадцать лет с шумной, вечно спорящей, но любящей семьёй, а потом остаться в одиночестве в своей крошечной комнате, будучи предателем для каждого из них. Поражает, что можно продружить с человеком всю жизнь, а потом стать врагами.       Он с детства доказывал Кисе, что отсутствие отца – не приговор, и что батя его вполне может быть крутым дядькой. А Киса всегда пускал к себе, когда отец вновь распускал руки за тройку в дневнике и позднюю явку домой. Всегда залечивали раны друг друга, чтобы вырасти и знать, куда нужно бить. А Киса ведь говорил это всё так легко. Про него, про отца, про маму, про их семью, словно это было смешно. Смешно не было. Хенк знает, что ему всего-навсего отплатили той же монетой, что и он два месяца назад, но от этого не менее ноет в груди, и не менее саднит разбитая губа с синяком под глазом.       Зачем-то он приходит ко двору школы. На старое футбольное поле, где раньше зависал почти каждый день. Садится на выцветшие от времени трибуны и пытается открыть пачку сигарет дрожащими от нервов пальцами. Подкурить получается не сразу.       На небе виднеются первые звёзды за плывущими вдаль облаками, и Хенк запрокидывает голову, прикрывая глаза руками. Закричать хочется, но воздух в лёгких застрял тяжёлым комом.       В голове ни единой связной мысли о том, как жить дальше. С клеймом убийцы, с клеймом предателя. Пойти сдаться ментам? Звонить и рыдать маме в трубку, чтобы она забрала и простила?       Отец вот-вот приведёт чужую женщину в их дом. Тот самый дом, где мама вынашивала его девять месяцев и учила ходить, где он всё детство провёл с дружной семьей. Поездки в аквапарк каждое лето, ежегодные полёты в Турцию, настольные игры по вечерам, когда они с сестрой были маленькими. Образцовая и любящая семья, глядя на которую никто и подумать не мог про всю подноготную.       Говорят ведь, «один шаг, и ты всем нужен», а Боря всё чаще ловит себя на том, что не был против оказаться на морском дне третьим. Наверное, и отцу было бы уже не до муток, и мама бы никогда не узнала страшный секрет, и Киса бы однажды вырос и всё осознал. Может, и Мел бы остался цел.       Он забирается на трибуны с ногами и обнимает колени, вжимается в шатающуюся спинку, пытаясь утешить себя сам. Злость начала отступать, уступая место единственному чувству, которое у него ещё не атрофировалось. Внутри пусто, как на выжженной пламенем земле: ни горечи, ни слёз, ни гнева, лишь уже въевшееся в подкорку отчаяние. Каждый день тянется, как обвивающая шею удавка, а всё, что ему остаётся – лишь ждать. Конца, начала, чего угодно.       Он встаёт, разминая затёкшую спину, и уходит прочь, к единственному человеку, который у него остался. Единственному, кто выслушает, и никогда не осудит.

***

      Старенькая больница на окраине грузно взирает на него своими грязными окнами, навевая депрессивную тоску и тревогу. Будто для этого строения не нашлось места получше городского отшиба среди наполовину заброшенного частого сектора.       Внутри, как и всегда, пахнет побелкой, лекарствами, и чем-то ещё. Спрятанные в полумраке коридоры в такое время пусты: лишь вентилятор где-то гудит, а где-то переговариваются медсёстры. Эхо собственных шагов заглушает тишину, а Боря старается ступать тише, не привлекая внимания.       Всё-таки выглянувшая на звук медсестра здоровается привычно, но пропускает, прекрасно зная, чей он сын. Отец успел замолвить словечко. Его пропускают, не моргнув и глазом.       На лестнице темно, хоть глаз выколи, но Хенк всё равно шагает по памяти, не включая фонарик. Добирается до последнего этажа реанимации, к самой дальней палате.       Внутри встречает небольшое пространство с ещё одной дверью и старым советским стеклом, за которым можно разглядеть мигающие точки аппаратов. Боря знает, что дальше пройти нельзя, но никогда этого не придерживается. Открывает скрипящую дверь и проходит внутрь, находя в сумраке старенький стул. Садится осторожно и придвигается к другу. — Я так хочу поменяться с тобой местами, Мел.       Егор молчит, но отчего-то Боре кажется, что аппарат пикнул немного иначе. Воображение, наверное, от нервов разыгралось.