Хогвартс. Наследие древней магии

      У одной простой пары родился долгожданный первенец. Маленький, едва различимый комочек жизни, сжимающий крошечные пальцы, стал для них целым миром. Мальчика назвали в честь почившего дедушки по отцовской линии, что при жизни был человеком не богатым, но очень добрым и образованным — Эмиль Прауд. Отец пропадал на работе, возвращаясь поздно, с уставшими руками и запахом машинного масла, но стоило ему переступить порог — и в глазах появлялся свет. Жена встречала его мягкой, спокойной улыбкой, в которой было всё: и забота, и усталость, и тихое счастье.       Время шло. Эмилю едва исполнилось три года, а его любопытство уже не знало границ: он то и дело забирался под диван, под стол или кровать, пытаясь исследовать мир на ощупь и вкус, и только внимательность матери уберегала его от очередной проделки.       Казалось, так будет всегда.       Но однажды дом стал тихим.       В тот день была на редкость отвратительная погода — чёрные нависшие над городом тучи безжалостно изливались холодным дождём. Ледяной порывистый ветер выворачивал наизнанку зонты и вырывал их из рук прохожих. Отец спешил домой. Поцеловать жену, обнять сына — то, ради чего он возвращался туда каждый день.              Стоя на пороге, он распахнул дверь и обомлел от ужаса — на полу, в полумраке, лежала она. Тихо, неподвижно. А рядом с ней сидел их испуганный плачущий малыш. Эмиль отчаянно звал её, но она уже не слышала его крика.       Похороны прошли как в тумане.       Чужие голоса. Сырые комья земли. Чьи-то руки на плечах.       Плач Эмиля — срывающийся, безостановочный.       И глаза отца.       Пустые.       Он почти не говорил. Возвращался с работы, садился в темноте, не зажигая свет, и долго смотрел в одну точку, словно пытался что-то разглядеть там, где уже ничего не было. Тарелки оставались нетронутыми. Часы на стене тикали слишком громко. Ночи тянулись бесконечно.       Иногда он пил — жадно, поспешно, будто надеялся утопить в этом своё горе. Но становилось только хуже.       Эмиль не понимал. Он подходил, тянул его за рукав, что-то лепетал, приносил игрушки, пытался рассмешить — как умел.       Но между ними уже стояла стена.       Глухая. Тяжёлая.       И однажды она почти стала непреодолимой.       Вечер был тёмным и тихим. Мужчина поставил табурет под люстру, накинул верёвку, проверил узел. Должен выдержать. Ещё один шаг — и всё закончится. Стихнет…       — Папа?..       Голос прозвучал так близко, что он вздрогнул всем телом. Обернулся.       Эмиль стоял в дверях, сжимая в руках край рубашки, и смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читались страх и непонимание. Зелёно-голубые, почти бирюзовые глаза и пепельно-русые волосы — то немногое, что осталось сыну в наследство от той, которую смерть забрала безвозвратно.       Мужчина замер.       Верёвка скрипнула.       — Что же я… — голос сорвался.       Он резко спрыгнул вниз, едва не оступившись, и почти сразу опустился на колени, притянув сына к себе так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, стоит лишь ослабить хватку.       Тёплый. Живой.       Здесь.       Он уткнулся лбом в его плечо, тяжело дыша.       — Прости… прости…       Слова срывались, путались, терялись. Он повторял их снова и снова, целуя ребёнка в лоб, в волосы, в щёки — будто пытался убедиться, что тот действительно перед ним.       В тот вечер он не отпустил его ни на шаг.       И впервые за долгое время тишина в их доме отступила.       Жизнь, надломленная, но ещё не сломанная, упрямо держалась за этот слабый, тёплый свет.       Пока отец работал, за мальчиком приглядывала бабушка. Её руки были уже не такими ловкими, как раньше. Сердце иногда срывало свой ритм, но в её голосе всё ещё звучала та же мягкая уверенность.       Эмиль привязался к ней быстро и безоговорочно. Она провожала его в школу, помогала с уроками, баловала вкусностями и даже научила готовить несколько простых блюд. С ней было спокойно.       Надёжно.       Как будто ничего плохого больше не случится.       Но случилось.       Когда Эмилю исполнилось шесть, бабушка уснула навсегда.       И дом снова стал слишком тихим.       Но в этот раз мужчина выдержал удар. Ведь рядом с ним всё ещё был сын, ради которого он должен жить дальше.       Он работал дольше. Возвращался позже. Уставший, выжатый, но всё равно находил в себе силы остановиться у двери, сделать вдох — и только потом зайти внутрь.       Время было уже позднее, девятилетний Эмиль, приловчившись готовить простые и вкусные блюда, хотел порадовать отца ужином, однако тот почему-то не торопился домой. На старых настенных часах уже перевалило за десять вечера, но входная дверь так и не открылась. Он старался не думать, почему отец до сих пор не вернулся.       Когда в коридоре наконец раздался глухой стук, он сорвался с места, едва не задев стол.       — Папа!       Дверь распахнулась. На пороге стояли двое.                   Один — незнакомец в аккуратном пальто и цилиндре. Второй — знакомый. Рабочий с завода. Эмиль видел его раньше.       — Эмиль Прауд? — спросил первый.       Мальчик замер, всё ещё держась за дверную ручку.       — Да… А где папа?       Они переглянулись. В груди что-то сжалось — резко, болезненно.       — Я Роберт Уолш, директор детского дома, — начал мужчина в пальто, но слова звучали глухо, как сквозь воду. — Сегодня на заводе произошёл несчастный случай…       Эмиль не слушал. Смотрел только на второго. Тот отвёл взгляд.       — Где папа? — голос дрогнул. — Он… скоро придёт?       Молчание затянулось.       — Эмиль… — мужчина наконец заговорил, тихо, тяжело. — Он не придёт.       Это сон…       Сердце болезненно сжалось.       — Он погиб.       Я просто сплю…       — Нет… — почти беззвучно.       Эмиль сделал шаг назад.       Пальцы соскользнули с ручки.       Уже третий раз смерть забирает у Эмиля дорогих людей, но даже тогда он не мог позволить себе отчаиваться. Ещё с детства он помнил тусклые глаза отца на похоронах матери. Пустые бутылки из-под алкоголя, разбросанные по дому. Попытку самоубийства. Он не хотел проходить через это, не хотел однажды оказаться в петле. И справиться с болью ему помогал старый бронзовый медальон, что хранил внутри маленькую фотографию счастливых лиц родителей и бабушки. Будто они все здесь, рядом, смотрят на него и поддерживают. Только жаль, что эту поддержку невозможно было почувствовать.       Некоторые дети дружелюбием не отличались и не упускали возможности подразнить и без того настрадавшегося ребёнка: прятали его вещи, толкали, дёргали за волосы — особенно после того, как воспитатели в очередной раз ставили его в пример. Зубрила. Выпендрёжник. Любимчик. Чего только Эмиль не слышал в свой адрес. Приходилось молча проглатывать оскорбления — попытки дать отпор заканчивались тем, что ему доставалось ещё сильнее.       В последнее время появилось и другое: стоило Эмилю разозлиться или испугаться, как вокруг происходили странности — то стекло в окне пойдёт мелкой трещиной, то лампа вспыхнет ярче обычного. Эти явления повторялись так часто, что вскоре к прочим насмешкам прилипло ещё одно — «ненормальный». После этого Эмиль начал бояться не столько других, сколько самого себя: старался сдерживаться, не доводить себя до настоящей злости, гасить всплески эмоций, пока они не перерастали во что-то большее. Но выходило не всегда.       За шесть лет в детдоме он так и не смог ни с кем сблизиться. Учёба оставалась единственным спасением от издевательств, давно ставших обыденностью. Но рано или поздно любому терпению приходит конец.       Весенний вечер пятницы был холодным и звёздным. Эмиль шёл с дополнительных занятий, ёжась от холода и пряча обветренные руки в карманы пальто, даже не подозревая, что его ожидает за поворотом. Недалеко от ворот детдома стояли пятеро подростков: трое хищно оскалились, завидев его, двое других лишь презрительно прыснули. Черноволосый худой мальчишка — самый высокий среди них — подошёл почти вплотную и гадко заулыбался.       — Смотрите-ка, кто идёт. Наш зубрила… любимчик учителей. Всё учится, старается — будто весь мир только вокруг него вертится.       — Добрый вечер, Майлз, — Эмиль напряжённо огляделся: по двое прихвостней с каждой стороны. Пути к бегству отрезаны. Губы едва заметно побелели. Будь, что будет. — Всё ещё боишься ходить в одиночку?       Не показывать слабость…       Нахальная улыбка с лица Майлза медленно исчезла.       — Надоело ходить с полным набором зубов?       Он занёс кулак для удара, но Эмиль вовремя отскочил — тот пошатнулся, едва не завалившись вперёд. Майлз зарычал и снова бросился на него, но Эмиль проворно уворачивался, пока главарь окончательно не вышел из себя:       — Чего встали? Хватайте его!       Двое сзади тут же перехватили Эмиля под локти и заломили ему руки за спину. Он извивался, дёргал плечами, но вырваться не удавалось.       — Знаешь, что бесит? — Майлз шипел, схватив его за грудки. — Вечно слышать, какой ты идеальный.       — Это зависть? — Эмиль нервно усмехнулся. Он старался казаться невозмутимым, но внутри его трясло.       Не трогай меня…       Удар под дых оказался таким сильным, что из Эмиля выбило весь воздух. Он раскрыл рот, не в силах издать ни звука, и согнулся пополам. Под рёбрами загудела пронизывающая до мозга боль. Его отпустили — он тяжело рухнул на колени, судорожно пытаясь вдохнуть, пока тело невольно вздрагивало. И в этот момент под чёрным шарфом что-то блеснуло.       — А это ещё что? — Майлз сорвал с шеи медальон, нажал на кнопку сбоку, и крышечка с щелчком открылась. Эмиля словно окатили ледяной водой.       — Хм… надо же. Твои родители?       — Отдай… — голос осип. Пульс больно колотил по вискам.       — Повезло тебе.       — Майлз…       — А мы вот даже не знаем, откуда нас подобрали, — он криво усмехнулся, окинув взглядом тех, у кого были такие же погасшие глаза, как у него самого.       Эмиль попытался подняться, но чья-то рука жёстко осадила его обратно. Майлз наклонился ближе, почти вплотную. В глазах — чистейшая ненависть и где-то глубже… горечь.       — И ничего. Жили. Пока не появился ты.       Пальцы с медальоном сжались сильнее. И от этого действия у Эмиля перехватило дыхание.       — Умный. Перспективный. Удобный. Не то, что мы — безродные, никому ненужные щенки. — Он усмехнулся, но в голосе сквозило раздражение. — Взрослые наивно думают, что мы их не слышим.       — Майлз, хватит… остановись, — Эмиль смотрел на него прямо, отходя от боли и чувствуя, как в жилах закипает кровь. Всё, что было сейчас важным, находилось в чужой руке.       — Остановиться? — С наигранным удивлением переспросил он. — А что будет если я не остановлюсь?       Эмиль промолчал, не сводя глаз с поблёскивающего медальона. Он не знал, что будет, но чувствовал, как что-то неприятное натягивалось и скручивалось внутри, будто под рёбрами зарождался ураган. Искал выход...       Майлз оскалился.       — Пора бы тебе спуститься на землю, Прауд.       — Что ты задумал?! — Эмиль дёрнулся, но его вновь осадили, больно сжав плечи.       Майлз медленно, нарочито спокойно отстранился. В его руке сухо хрустнула рамка.       — Прекрати… — сердце резко сдавило.       Только не это… Не забирай их…       Пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь удержать то, что вот-вот исчезнет.       — Это всё, что у меня осталось!       Но Майлз не слушал. Даже не думал останавливаться.       Что-то внутри дало трещину.       Клочки разорванной фотографии развеялись по ветру. Лица — те самые, которые он боялся забыть — исчезали на глазах. А вместе с ними — самообладание Эмиля, уступая чему-то другому, тяжёлому и яростному.       Холод. Порывы ветра. Испуганные лица подростков.       — Ребята... — кто-то из мальчишек поднял голову вверх и увидел, как над ними кружила бездонно-чёрная, искрящаяся красными молниями воронка. — Тут что-то не так...       Оглушающий раскат грома — и мальчишки разбежались врассыпную. Майлз всё ещё стоял, будто пригвождённый. От прежней уверенности не осталось и следа. Его губы беззвучно шевелились. Кажется, он кричал, но Эмиль ничего не мог разобрать из-за стоявшего звона в ушах. Лишь одно слово прорвалось сквозь затуманенный разум и ударило сильнее любого кулака:       — … ненормальный!       Сердце пропустило удар. Где-то на грани слуха — шёпот. Теперь держаться было не за что.       Выпусти…       Мир провалился в глухую, вязкую тишину.       Из чёрной воронки вырвалась шаровая молния, устремляясь прямо на того, кто совершил непростительную ошибку. Яркая красная вспышка разорвала темноту. Послышался глухой удар.       И вновь тяжёлая тишина.       Эмиль резко втянул воздух, будто вынырнул с глубины. Сердце возобновило свой бешеный ритм. Тело прошиб ледяной пот.       Что… произошло?..       Перед глазами всё плыло и кружилось. Он моргнул раз, другой, пытаясь вернуть резкость миру.       Забор.       Тёмные окна детдома.       Ветки деревьев, едва колышущиеся на ветру.       И…       Обугленное тело на земле с остатками медальона в скрюченных пальцах.       Эмиль не понимал, на что он смотрит. Точнее, отказывался это понимать.       Нет… Не может быть…       Осознание накрыло, тяжёлое и невыносимое. Перед ним мёртвое тело. Сожжённое мёртвое тело. Он резко замотал головой в надежде кого-то найти.       Майлз…? Куда он пропал?       Только что стоял тут, на этом самом месте и…       Горло болезненно сжалось, не позволяя пройти воздуху в лёгкие.       Он стоял тут… На этом самом месте…       Звон в ушах усилился, превращаясь в давящий гул. Мир начал терять очертания. Руки затряслись сильнее.       И в следующий момент его прорвало.       Крик вырвался резко, рвано, царапая глотку и разрывая лёгкие. Это был не просто крик. Это был вой, в котором не осталось ни слов, ни слёз — только ужас… и отчаянная попытка вернуть всё назад.       Вой продолжал рваться из него, уже хриплый, надорванный, почти беззвучный.       Внутри него что-то окончательно сломалось.       Грозовые тучи исчезли так быстро, словно их и не бывало. Ветер стих. В окнах детдома загорелся свет.

***

      В Министерстве Магии сегодня было оживлённо. Все только и говорили о случае, произошедшем в детском доме Великобритании. Несовершеннолетний волшебник использовал мощную магию и убил подростка — неслыханное нарушение закона. Казалось бы, за такое злостное деяние, преступник должен ответить по всей строгости, но была одна существенная проблема — это было его первым пробуждением магических способностей, о которых он даже не подозревал. Ситуация щекотливая и из ряда вон выходящая. Не было ясно, какому отделу поручить урегулирование данного происшествия, и по этому поводу был экстренно создан консилиум.       Заслуженный профессор Хогвартса уверенно и быстро шагал по мраморному покрытию знакомого тёмного коридора. Элеазар Фиг представлял собой возрастного джентльмена с седой шевелюрой, крупным носом и горящими решительностью светло-голубыми глазами. Он до последнего надеялся, что ему удастся вразумить напыщенных министров от необдуманных действий.       Тяжёлые двери отворились перед профессором и, пожелав себе удачи, он вошёл в круглый зал, освещаемый магическими белыми сферами вместо настенных ламп. На трибунах восседало по меньшей мере три десятка спорящих между собой волшебников в чёрных мантиях присяжных. Их голоса затихли, как только Элеазар вошёл в центр зала и вежливо поклонился.       — Профессор Фиг, — волшебница около шестидесяти лет, облачённая в судейскую мантию сливового цвета, надменно посмотрела на вошедшего сверху вниз, явно ожидая встретить кого-то другого. — Я лично написала письмо директору Блэку с просьбой немедленно явиться. Так будьте добры, объясните, почему вместо себя он послал вас?       — При всём уважении, ваша честь, в школе произошло одно непредвиденное происшествие на поле квиддича. Серьёзно пострадал ученик, и его родители незамедлительно прибыли, чтобы выяснить ситуацию. Директор Блэк передал свои искренние извинения и прислал меня вместо себя.       — Что же это за директор, который не в состоянии навести в своей же школе порядок?       — Ваша честь, — от дальнейших колкостей её прервал один из присяжных: пухлый, низкорослый мужчина с круглыми очками на переносице. — Смею заметить, послужной список профессора Фига очень внушителен. Он многое сделал как для министерства, так и для школы чародейства и волшебства. Думаю, в этом вопросе директор Блэк поступил мудро, отправив вместо себя профессора Фига.       Судья недовольно хмыкнула, но спорить не стала. Элеазар действительно обладал на редкость завидной способностью улаживать любой конфликт с маглами, что нельзя было не отметить.       — Что ж, раз уж у вас нашлись защитники, профессор, начнём заседание. Итак, вы в курсе трагедии, произошедшей два дня назад в детском доме Великобритании?       — Безусловно, — кивнул Элеазар.       — Я так понимаю, вы пришли сюда, чтобы уговорить нас не отправлять малолетнего преступника в Азкабан. Назовите хоть одну причину, по которой я не должна этого делать?       — Причина есть, и очень существенная — это было первое его пробуждение магических способностей.       — Это я уже слышала и не раз. Предоставьте доказательства.       — Конечно, — по щелчку пальцев на столе судьи появилась большая шнурованная папка, на титульной странице которой было написано чёрными чернилами «Дело Эмиля Прауда». — Эту папку мы одолжили у директора детского дома — Роберта Уолша. Признаюсь, пришлось притвориться представителями местной власти, чтобы как можно быстрее достать этот документ. Как видно из дела, мальчик рано потерял родителей и прожил большую часть своей жизни в детском доме, а значит, о своих способностях не был в курсе до вчерашнего вечера. Исходя из показаний работников, он очень способный к обучению молодой человек.       Судья внимательно листала дело юного мага, пока профессор приводил доводы в его защиту.       — ...учитывая всё вышесказанное, следует сделать вывод, что произошедшее было абсолютно непреднамеренно, и рассматривать это дело стоит как несчастный случай.       — Ваша честь, — с трибун раздался тот самый голос, что защитил профессора Фига, — хочу добавить, что под прикрытием был проведён допрос преподавателей и воспитателей детского дома отделом магических происшествий и катастроф. Их показания совпадают со словами профессора Фига. А также, они все как один уверены, что это было не более чем природное явление.       — Вы хорошо потрудились, собрав так много доказательств и показаний в столь короткий срок, — в какой-то степени, это прозвучало как похвала из уст беспристрастной судьи. — И всё же, вы предлагаете закрыть глаза на смерть магла?       — Ни в коем случае, но и отправлять только что пробудившегося волшебника в Азкабан тоже нельзя.       — Так что же вы предлагаете?       — Предлагаю в новом учебном году определить Эмиля Прауда на пятый курс школы чародейства и волшебства Хогвартса.       — Сразу на пятый?! — по залу прошёлся взбудораженный гул. Судья постучала молоточком в знак тишины, и Элеазар продолжил свою речь:       — Юному волшебнику необходимо научиться держать под контролем свою магию, особенно, когда она пробудилась так поздно. К тому же, его имя появилось в Книге Доступа, а это значит, он уже зачислен в школу чародейства и волшебства Хогвартс. Я вижу в этом ребёнке большой потенциал, поэтому предлагаю свою кандидатуру в качестве его наставника. Ему нужно дать шанс, и, возможно, в будущем мы получим могущественного волшебника, который будет вершить поистине благие дела.       Судья тяжело вздохнула и нахмурила брови. Принять решение было как никогда сложно. Редко, когда такую мощную магию можно было призвать простому новоиспечённому волшебнику. Насколько безопасно будет обучать его в Хогвартсе?       — Профессор Фиг, вы можете дать нам гарантии, что этот ребёнок не будет представлять угрозы для других детей волшебников и не пойдёт по неправильному пути?       — Ваша честь, каждый ребёнок, пробудивший в себе магические способности, поначалу так или иначе представляет угрозу для окружающих, и невозможно предугадать, кто из них обратиться к тёмным искусствам. Но одно могу сказать точно: нет ничего опаснее бесконтрольной магии. Если в каждом ребёнке мы начнём видеть будущего тёмного волшебника, значит, всех пробудившихся детей нужно отправить в Азкабан? Ведь это же намного проще, чем обучать их, не так ли? Тогда какой смысл существования нашей школы?       Она понимающе кивнула и обратилась к присяжным:       — Кто за то, чтобы отправить Эмиля Прауда в Азкабан?       Из тридцати человек, руки подняли пятнадцать.       «Болваны», — подумал Элеазар, подавляя в себе желание озвучить эту мысль вслух.       — Кто за то, чтобы дать ему шанс обучаться в Хогвартсе?       Было поднято шестнадцать рук, включая судью, чему профессор был приятно удивлён.       — Вам удалось убедить меня, Элеазар Фиг, — всё с той же надменностью обратилась она к нему, плавно опуская руку. — Поручаю обучение мальчика вам и вашей школе. Не разочаруйте меня.       — Благодарю вас, ваша честь, — профессор отвесил вежливый короткий поклон судье и с чувством чистой победы вышел из зала суда под возмущённый галдёж некоторых присяжных. Осталось только встретиться с юным дарованием и объяснить всю серьёзность положения дел.

***

      Май был одним из самых непредсказуемых месяцев в Британии — ещё вчера ты шёл по улице в тёплом пальто по промозглому ветру, а сегодня в одной рубашке носишься по улице, наслаждаясь тёплой погодой. Пока младшие дети во дворе играли в салки, а старшие кучковались своей компанией в сторонке и что-то обсуждали, Эмиль сидел на кровати в маленькой душной комнате на втором этаже, и смотрел на происходящее внизу безучастным взглядом через прозрачное окно. Тот злосчастный вечер оставил свой неизгладимый след — в голове, как чёрно-белая киноплёнка, прокручивалось снова и снова воспоминание двухдневной давности. С того самого дня он никак не мог заснуть, и от недосыпа под глазницами залегли тёмно-синие круги. Чувство вины и растерянности не отступало, перекрывая даже пульсирующую боль в висках.       Воспитатели говорили, что это было редкое природное явление. Это вышло случайно, по велению природы. Но Эмиль не верил. Если природа и была причастна, то уж точно не по собственной воле.       Пальцы похолодели, затряслись.       Это был я...       Картина красной шаровой молнии, стремящейся к Майлзу, раз за разом вспыхивала в памяти, заставляя желудок больно скрутиться.       Это точно был я...       Он помнил тошнотворный горелый запах, обугленную руку с остатками медальона в скрюченных пальцах.       «Не хочу... Хватит!» — он вцепился ногтями в голову, будто пытался выкорчевать эти воспоминания. В голове всё болезненно гудело, из глаз, в которых застыл ужас, градом текли слёзы. Дыхание сбилось, что-то вновь начало клубиться в груди. Тяжелое. Страшное.       Раздался глухой стук. Мысли испуганно замолкли. Эмиль резко выпрямился, хватанув воздух ртом.        Дверь с тихим скрипом открылась.       — Здравствуйте. Эмиль Прауд, я полагаю? — улыбнулся незваный гость, и от уголков его добрых глаз растянулись тонкие морщинки. Он осторожно вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.       — Да... — шмыгнул носом Эмиль и немедленно вытер слёзы с глаз рукавом. Почему-то от появления незнакомца стало немного спокойнее. — А вы?       — Элеазар Фиг, приятно с вами познакомиться, — профессор протянул руку, и юноша несмело её пожал.       — Мистер Фиг, вы пришли, чтобы спросить меня о том случае с молнией?       Это было очевидно. За прошедшие два дня полицейские были частыми гостями в его комнате. Они расспрашивали его как свидетеля, однако себя он таковым не считал...       — Вот прям так сразу к делу? — удивился Элеазар. Ему хотелось осторожно подвести подростка к этому разговору, чтобы не травмировать ещё больше, но, видимо, ни к чему было так долго подбирать слова перед этой встречей. Профессор неторопливо сел на скрипучий стул напротив Эмиля и продолжил:       — По правде сказать, да. Я знаю, что именно произошло тем вечером. Не каждый юный волшебник сталкивается с таким… необычным пробуждением способностей.       — Стойте, — Эмиль резко перебил собеседника, — какой ещё волшебник? Вы сейчас что, смеётесь надо мной?       — Ни в коем случае! — замотал седой головой Фиг и достал из-за пазухи деревянную палочку с красивой яшмовой рукояткой. — Думаю, вам будет проще понять, о чём я говорю, когда вы увидите всё своими глазами.       Элеазар оглядел комнату в поисках какой-нибудь небольшой вещицы и, увидев на прикроватной тумбе свечу в железном подсвечнике, слегка взмахнул своей палочкой, заставляя фитиль тут же вспыхнуть рыжим огоньком. Эмиль вздрогнул и открыл от удивления рот.       — Как вы это сделали? Это что, фокус?       — Фокусами занимаются уличные шарлатаны, — немного обиженно сказал гость. — А волшебники колдуют. Но если этого вам недостаточно...       Он снова взмахнул палочкой, и горящая свеча поднялась в воздух. Во взгляде юноши появился непередаваемый восторг, а затем он вспомнил то страшное событие и снова поник.       — Но если я волшебник, как вы говорите, значит, это я призвал ту молнию и убил Майлза...       Свеча плавно опустилась на тумбочку, затухая.       — Это очень... прискорбно, мистер Прауд, — нахмурился профессор, пытаясь подобрать правильные слова. — Ни одна живая душа не заслуживает такой участи, но... я почему-то уверен, что вы сделали это неумышленно. Ведь так?       В сердце кольнуло. Эмиль виновато опустил взгляд в пол и вздохнул.       — Он схватил дорогую мне вещь и начал её ломать... я просил отдать её, но он не послушал. У меня словно помутился рассудок. Я хотел причинить ему боль... отомстить, но... я не думал, что всё так обернётся.       Он сглотнул подступивший к горлу горький комок. Пускай этот хулиган был ужасным и жестоким человеком, но Эмиль явно не хотел такой судьбы для него. Может, и хотел бы, но точно не от своих рук. Элеазар кивнул и по-отечески погладил ладонью пепельные мягкие волосы.       — Уже то, что вы сожалеете о произошедшем и понимаете, что не хотели бы повторения трагедии, только подтверждает мою уверенность в вас.       Эмиль всхлипнул носом и осторожно поднял взгляд на гостя, как на последнюю надежду.       — Если вы не хотите снова причинить кому-то боль и страдания, вы должны научиться управлять этой силой. Вы смогли призвать такое мощное волшебство в первый раз в жизни, и это говорит о том, что в вас скрыт большой потенциал, я это чувствую. Такой дар не должен пропасть, поэтому я хочу забрать вас туда, где учат, как управлять своими силами. Школа чародейства и волшебства Хогвартс может стать для вас новым домом, и поверьте мне, вы не разочаруетесь. Вас ждёт много увлекательных занятий.       Слова загадочного гостя немного подбодрили его. В детдоме оставаться было уже невозможно. Эмиль смотрел на Элеазара, понимая, что этот человек способен вытащить его не только из проклятого детдома, но и из травящих душу мыслей и воспоминаний. По крайней мере, хотелось в это верить.       — Мистер Фиг, я бы хотел туда попасть.       — Я очень рад это слышать, — располагающе улыбнулся Фиг и похлопал юношу по плечу. — С этого дня называйте меня «профессор Фиг».