Ad infinitum

𝜗𝜚

      Маг, словно слепой к окружающему хаосу — к кровавым пятнам, вязким и тёмным на пожухлой траве, к зияющей ране здания, расколотого надвое — ворвался внутрь. Пока Гук с безумной яростью металлил обломки в поисках хоть кого-то из своих, Тэхён двинулся обследовать прилегающую территорию. Он прошёл мимо места былых тренировок с Хоупом. Деревянные чучела были исковерканы в щепы, мечи — переломаны пополам, как спички, брошенные в грязь.       Дальше путь лежал мимо грядок, когда-то ломившихся от причудливых звериных фруктов. Теперь забор лежал, вырванный с корнем, а земля была перепахана, урожай растоптан в грязную кашу. Горечь подкатила к горлу. Эльф опустился на корточки рядом с погибшими ягодными кустами, бессильно глядя на сломанные стебли. Внезапно его взгляд зацепился за высокие кусты поодаль — они были густо забрызганы бурым, засохшим месивом, явно не землёй. Кровь. Ледяная волна пробежала по спине. Сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. Он встал, ноги будто свинцовые, и шагнул к кустам. Раздвинул ветви руками.       И застыл. Под кустами, в неестественной, вывернутой позе, словно сломанная кукла, лежало давно остывшее тело. Женское. Конечности были вывихнуты под немыслимыми углами, рыжие волосы — некогда яркие, как осенний лист — растрëпаны и слиплись в бурую массу на земле и стеблях. От тела шёл тяжёлый, сладковато-гнилостный смрад, привлекавший рой чёрных, блестящих мух. Разложение уже начало свою работу – кожа местами потемнела, вздулась. Прошло дня два, не меньше. Тэхён заставил себя наклониться. Он схватил за плечо холодное, одеревеневшее тело и с усилием перевернул. Лицо Маргарет, искажённое последней немой агонией, застыло в гримасе невысказанного ужаса. Глаза, мутные и остекленевшие, смотрели в никуда, широко раскрытые. Эльф резко дëрнулся назад, выпустив тело, словно обжëгшись. Оно тяжело плюхнулось обратно в грязь. Он отшатнулся на три шага, спотыкаясь, и кусты сомкнулись, снова скрыв кошмарный вид. Потом сорвался с места, не помня себя, и побежал к магазину, к магу, к хоть какому-то спасению от этого леденящего душу зрелища.       Гук, не найдя никого на первом этаже, обрушил свой гнев на завал, перекрывавший вход в подвал — кухню и ванную. Опасности не ощущалось, врагов не было — лишь мёртвая тишина и следы разрушения. И тогда маг выпустил свою ярость магией. Воздух вокруг него загудел, завихрился. Обломки мебели, доски, осколки посуды, клочья ткани — всё это взвилось в бешеном, ревущем вихре, крутясь с разрушительной силой. Тэхён, подбежав к порогу, остановился как вкопанный. Подступить было невозможно — стена из летящих с бешеной скоростью обломков отгораживала мага. Говорить сейчас о Маргарет? Кричать сквозь этот рев хаоса? Нет. Сначала нужно найти... нужно знать о Биби, о Чимине... О мальчике. Смерть... такая смерть, в грязи, в крови, как у Маргарет... Прожить столь короткую жизнь и сгинуть вот так... В его глазах это было хуже смерти насекомых.       Тэхён опустился на холодный, запыленный пол, поджав колени. Он просто ждал. Глаза, уставшие и пустые, следили, как обломки под магическим напором Гука разлетаются по углам, словно осенние листья в урагане. И вдруг — среди хаоса — обнажился проход. Лестница, ведущая вниз, чудом уцелевшая, темнела в полумраке разгрома. Как только вихрь стих, и последние щепки с грохотом упали на пол, Тэхён был уже рядом с магом. Они не смотрели друг другу в лицо, не говорили ни слова — лишь плечом к плечу, в гнетущей тишине, начали спускаться по скрипучим ступеням в подвал.       Ниже царил тот же леденящий душу хаос. Ванная комната выглядела как поле боя: разбитая плитка, осколки зеркала, а в центре — ванна, аккуратно, почти издевательски, распиленная пополам. Надежды не было. Кухня предстала разграбленной: дверцы шкафов сорваны с петель, содержимое вывалено на пол, перемешано с грязью и осколками. Гук метался по крошечному пространству, его обычно сдержанное лицо искажала беспомощная ярость. Бэндмен? Неужели их уже увезли туда? Он резко запрокинул голову, взгляд отчаянно скользнул по потолку, зацепившись за уцелевший плафон в форме подсолнуха.       И тогда сорвалось. Голос Тэхёна, хриплый от пыли, разорвал тишину:       — Биби! Мы вернулись! — Это был крик не разума, а вопль вины. —Прости, что сбежал! — Он задыхался, слова вылетали обрывисто. — Если... если бы не я… всё могло быть иначе! — Глупо? Да. Но это была горькая правда его отчаяния. Поход в Бэндмен — самоубийство. Даже маг не всесилен против легионов. Найти их — лишь чтобы увидеть… нет, вернуть обратно не получится. Безнадёжность сдавила горло.       Они обернулись на шорох одновременно. Из груды развалин у стены выпорхнуло маленькое, лохматое тельце. Биби. Она врезалась в ноги Тэхёна, обвила их тонкими лапками, забилась в истерической дрожи. Гук, не веря глазам, одним движением подхватил её. Руки его двигались механически, с трясущейся осторожностью. Он поворачивал её, ощупывал, замеряя взглядом каждую царапину на бархатистой шкурке, каждую порванную перепонку на крошечном крылышке. Осознание, что она цела, ещё не пробилось сквозь толщу ужаса.       — С тобой… всё в порядке? — Голос мага был чужим, прерывистым. Он погладил её дрожащую головку большим пальцем, движение бесконечно нежное. — Почему… не почувствовала меня?       — Я… я цела… — Биби всхлипнула, крошечные слёзки блестели на мордочке и капали на руки Гука. — Но Хоуп… — Она вырвалась из его рук и метнулась в тёмный угол. — Помогите ему! Умоляю!       Тэхён последовал за её взглядом. В углу, на груде тряпья, лежал Хоуп. Лицо его было страшно бледным, как у восковой фигуры, дыхание поверхностным и хрипящим. И рядом, прижавшись к его неподвижной руке, мирно посапывал, свернувшись калачиком, Томми. Целый. Невредимый. Островок безмятежного сна посреди вселенской разрухи.              Тэхён не мог оторвать глаз от рыжего мальчишки. Тот спал, уткнувшись в тряпье, детские ресницы трепетали на бледных щеках. Такой безмятежный, такой... неведающий. Он и представить не мог, что самый родной человек для него — стерт с лица земли, как ненужное пятно. Горечь сдавила горло эльфа, острая и беспомощная.       — Биби, что с Хоупом? — Гук уже склонился над другом. Пальцы мага, обычно точные и уверенные, дрогнули, отодвигая веко. Взгляд Хоупа был закатан, пустой. Но под кожей на шее... слабый, едва уловимый пульс. Гук выдохнул — жесткий, сдавленный звук. Биби метнула на него испуганный взгляд, её огромные глаза, полные слёз, скользнули по руинам.       — Нам... нам нужно уходить! — прошептала она, мелко дрожа. — Эльф... тот, со шрамом на лице... он может вернуться. Уже в третий раз... — её взгляд лихорадочно бегал по обломкам, словно ища укрытия. По мановению Гука спящий ребенок и безжизненное тело Хоупа мягко приподнялись в воздух, застыв в хрупкой невесомости. Они двинулись следом за магом, тенью отчаяния.       — Где Маргарет? — голос Гука был тихим — И Чимин?       — Эльф со шрамом... его люди... забрали Чимина, — голос Биби прервался. Гук резко зажмурился, будто приняв удар. Забрали. В Бэндмен. Возвратить его сейчас — немыслимо. Возможно... навсегда. В горле встал ком.       — Они... они его поколечили? — малышка в руках Тэхёна заëрзала, пытаясь спрятаться глубже в складках его тёмной мантии. Её страх был осязаем, горячий и дрожащий.       — Я... я не видела... — её шёпот оборвался. Тяжёлая, гнетущая тишина опустилась на них. И в этой тишине Тэхён вдруг с пронзительной ясностью понял: у этого колючего, резкого мага — бездонная душа. Дом, открытый для любого изгоя, любого потерянного существа. Даже для фейри, нежданно-негаданно появившейся за его столом. Гук давал приют. Давал надежду. И вот теперь...       — Тело Маргарет... — Тэхён вынудил себя говорить, слова резали горло. — Оно в высоких кустах... на грядках. Я нашёл.       Гук замер. Ровно, как статуя. Даже парящие в воздухе тела будто остановились в своём движении. Биби вскрикнула и глубже зарылась в пыльную ткань мантии Тэхёна. Он инстинктивно прикрыл её ладонью, осторожно обходя порванное крылышко, ощущая под пальцами мелкую, безумную дрожь.       Маг стоял недвижимо, секунду, другую. Потом, без слова, резко развернулся и шагнул к выходу. Его спина была неестественно прямой, плечи — каменными. Походка стала жёсткой, отрывистой. Каждый шаг отдавался глухим стуком по разбитому полу.       — Тэхён, — голос Гука был низким, без колебаний, но в нём читалось понимание состояния эльфа. — Я знаю, что ты... не в себе. — Он осторожно опустил на землю у ствола дерева бесчувственного фейри и спящего рыжего мальчишку. Место было укрыто, относительно безопасное. — Но сейчас на тебе особая задача. — Маг резко повернулся к Тэхёну, его взгляд был тяжëл и не терпел возражений. — Пока я найду повозку — это займет мало времени — ты должен откопать яму. Положить тело Маргариты... и закопать. — Он бросил быстрый взгляд на сидящих у дерева: на Биби, приникшую к бесчувственному фейри, на бледное лицо Томми. На их лицах — выдаленная боль и пустота нескольких дней кошмара. — Не показывай, что делаешь. — Гук добавил жестко. — Скажи, если спросят — ищешь целые вещи, что могут пригодиться в дороге. — он говорил с бывшим генералом, отдавая приказ солдату. — Запомни место. Никак не отмечай. Мы вернемся. — Ещё один острый взгляд по сторонам — и маг растворился в лесной чаще, бесшумно и стремительно.       Объясняться не пришлось. Биби была слишком разбита, её сознание сузилось до точки рядом с неподвижным собратом. Она не заметила ни ухода Гука, ни того, как Тэхён бесшумно исчез в сторону кустов, откуда несло сладковато-трупным духом.       Тэхён нашел лопату — старую, с погнутым черенком и зазубренным лезвием. Он тыкал ею в землю, механически ощупывая грунт. Искал место: не каменистое, не переплетенное корнями, но и не болотистое. Нашёл наконец меж двух тонких молодых деревцев, в стороне от тропки. Достаточно далеко.       Он начал копать. Каждый удар лопаты вонзался ему в виски. Чувство вины душило сильнее земли: его бунт. Его слепая ярость. Она убила эту женщину. Она оставила рыжего мальчишку без матери. Мысли кружились, как падальщики над падшим.       Он пытался отделиться от боли — и физической (лихорадка сжигала изнутри, мышцы ныли), и душевной. Движения были автоматическими: заступ — подъëм — бросок земли. Глубже. Ещё глубже. Иногда замирал, вслушиваясь в лесной шум. Шорох? Шаги? Нет. Нервы. И снова — скрежет железа о землю, хриплое дыхание. Сломанная лопата сопротивлялась, но яма росла.       Она должна быть глубокой. Глубокой настолько, чтобы мёртвое не поднялось. Чтобы тлен остался в недрах, подальше от живых. Чтобы звери не добрались.       Он отыскал лоскут синей ткани — вероятно, от занавески, выброшенной при разгроме. Раздвинул кусты, притуплявшие запах, но не скрывавшие его полностью. Обмотал руки тканью — барьер между живой плотью и окоченевшей смертью. Коснулся тела. Холодное. Твёрдое. Негнущееся. Заставил себя взглянуть на то, что осталось от Маргариты. На плод своей катастрофы. Быстро укрыл синей тканью, скрыв искажённое лицо. Осторожно, с неожиданной, жуткой нежностью, приподнял свёрток и опустил в тёмный зев ямы.       Он запомнил этот момент: синий лоскут на фоне чёрной земли. Первые комья, упавшие на ткань с глухим стуком. Потом — лавина земли, жадно поглощающая синий цвет, пока он не исчез навсегда под серо-коричневым слоем.       Его лихорадочное тело работало на износ. Руки двигались быстрее, засыпая яму с какой-то одержимой поспешностью, словно боясь, что мертвец восстанет прежде, чем могила будет закопана. Земля выровнялась неестественно быстро. Он стоял над ней, впитывая каждую деталь места — молодые деревца, корягу неподалёку, угол падения света. Запомнить. Обязательно запомнить.       Потом повернулся и поплëлся обратно к лавке. Шёл медленно, тело было чужим, тяжёлым, пустым внутри.       Тэхён бросил тяжёлый взгляд туда, где сидели измученные и раненые — островок страдания посреди руин. Затем шагнул в то, что осталось от здания. Глаза, привыкшие к бою, выискивали в хаосе обломков знакомый силуэт. Полчаса он копался в щебне и перевёрнутых балках, отбрасывая обгоревшие доски и разбитые склянки. И вот, наконец, пальцы нащупали холодную, знакомую рукоять. Он вытянул меч из-под груды мусора. Кованый крюк с раздвоенным лезвием вспыхнул в слабом свете тусклым, но яростным отблеском. Вес оружия в руке был глотком воздуха для утопающего — знаком силы, пусть и хрупкой, в этом разбитом мире.       Первый тяжёлый удар грома прокатился по небу, когда они усаживались в повозку. Воздух, ещё недавно пыльный и тяжёлый, налился свинцовой влагой. Потом хлынуло. Они покидали проклятое место на старой деревянной повозке, скрипящей на каждом ухабе. Вместо гордого скакуна — тощая кляча, едва волочащая ноги, вздрагивавшая при каждом новом раскате. Внутри, на жёстких досках кузова, лежали фейри и мальчик, окутанные тревожным сном, а сверху натянутый тряпичный навес уже начал промокать, с него сочились тёмные капли. На облучке, под хлещущим небом, сидели маг, эльф и Биби. Ледяные струи дождя тут же пробили пыль на их плечах, заставив Биби съëжиться. Пыльная дорога быстро превратилась в грязное месиво, виляя через незнакомые, чужие земли, унося их прочь от боли под аккомпанемент воющего ветра и барабанной дроби по деревянному кузову.       — Эльф... — голосок Биби прозвучал хрупко, как тонкий ледок, едва пробиваясь сквозь шум ливня. — Тот, с уродливым шрамом на щеке... явился три дня назад. Его твари... они вломились, как буря. Всё крушили... искали. Тебя... и Тэхёна. — Она замолчала, глотая комок в горле. Повозка скрипела, а дождь заливал её слова, стекая по её маленькой мордочке. — Когда поняли, что вас нет... озверели пуще прежнего. Увидели Чимина... — Биби сжалась в комочек, пытаясь укрыться от воды, но крупные капли били по её спине. — Шрам что-то кричал про предательство... Его скрутили... уволокли. Мы... пытались бежать. Не вышло... — пустота в её огромных глазах была страшнее слёз, и дождь смешивался с ними на щеках. Она смотрела на потную спину клячи, но видела, наверное, лица тех, кто хотел их «добить». — ...И тут пришел Хоуп. Словно тень. Он... он убил преследователей. Одним ударом. — На миг в её голосе мелькнуло что-то тёплое, благодарное, и она сжалась, будто пытаясь удержать образ друга, пока гром грохотал где-то совсем рядом.       Гук слушал. Молчал. Дождь хлестал по его лицу, струился по высокому лбу и скулам, но он не шелохнулся, словно каменный идол под ливнем. Каждый его мускул был напряжëн, как струна, а глаза, устремлëнные вдаль сквозь водяную пелену, впитывали каждое слово, каждую дрожь в её голосе, превращая их в угли тлеющей ярости.       — Мы... потеряли Маргарет... — голос Биби внезапно задрожал, стал тоньше паутинки, и новый удар грома едва не заглушил её. Слёзы, наконец, пробились наружу, смешиваясь с дождевыми потоками. — Потом... потом вернулись за ней. Спустились в кухню... и услышали... они вернулись. Хоуп... он спрятал нас. Магией. Мы сидели в самом тёмном углу... тихо... как мыши. Они искали... долго... чтобы добить... — она всхлипнула, и её тело сотрясали уже не только рыдания, но и холод. — Хоби... он так устал. Держать маскировку... это как носить гору... сил не осталось... — видеть эту маленькую, всегда бойкую фейри такой сломленной, такой беспомощной и промокшей до нитки — было невыносимо. Больно.       — Биби, — голос Гука прозвучал неожиданно мягко, но с какой-то глубокой, затаëнной трещиной, и сквозь грохот стихии. Он повернулся к ней, и его взгляд, обычно острый и насмешливый, сейчас, под струями воды, был полон такой немой боли и обещания защиты, что Биби на мгновение перестала дрожать.       — Теперь всё будет хорошо. — Он не сказал «я обещаю». Не сказал «я всех спасу». Но в этих простых словах, в том, как он посмотрел ей прямо в залитые дождём и слезами глаза, была тихая, непоколебимая сила.       Она кивнула, едва слышно шмыгнула носом и нырнула внутрь повозки, в сыроватый, но всё же укрывающий от прямого ливня полумрак, под сень тряпичного навеса, ища утешения рядом с другими ранеными душами. А Гук остался сидеть под хлещущим небом, не обращая внимания на воду, стекающую по его щекам.       Виктори встречала не просто холодным ветером, а пронизывающим до костей ветрищем, вывшим с заснеженных вершин. Страна, где рабство под запретом, но в таких глухих углах, куда редко доходит закон, с этим все равно сталкивались. И всё же, несмотря на ледяную хватку зимы, существа в своих скромных поселениях были укутаны в добротные шерстяные одежды, а на их лицах, обветренных и морщинистых, хватало тепла, чтобы улыбаться чужакам, несмотря на все жизненные тяготы.       Повозка, закутанная в красновато-блестящий магический кокон — единственное, что не давало ей развалиться на ходу — медленно ползла по подножью горы.       — Гук, — Тэхён оторвал взгляд от заиндевевших веток, уставившись на высокую, ослепительно-белую вершину, которая возвышалась перед ними, словная стена. — Давно ты живешь в этой стране? — подъëм казался немыслимым, невозможным.       Маг скосил взгляд на эльфа, заметив его сомнение.       — Не волнуйся. Мы поднимемся. — Он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, что это прозвучало как констатация факта, а не ободрение. Повозка тронулась вперёд. — С самого детства. Только жил не здесь, а на самых окраинах, где даже снег кажется грязнее. — Он натянул потуже поводья. — А когда во мне проявились первые крупицы задатков — меня забрали.       Тэхён с искренним непониманием повернулся к уставшему мужчине.       — Как это «забрали»? Разве магия у таких, как ты, не проявляется с рождения? — Эльф кивнул в сторону телеги, окутанной алым сиянием. — Я думал, что это... ваша природная сила.       Гук усмехнулся, и в его улыбке на мгновение мелькнула горькая ирония.       — Я же человек, Тэхён. — Он произнес это спокойно, наблюдая, как на надменном лице бывшего генерала появляется редкое, почти детское смятение. — Для нас магия – не правило, а редчайшее исключение. Проклятие или дар — как посмотреть.       — То есть... ты смертный? — спросил эльф, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление.       — Рождаемся мы, как все люди, смертными. — Гук следил за дорогой, которая начала заметно уходить вверх. Бедная кляча засопела, её бока вздымались чаще, шерсть потемнела от пота. Маг что-то тихо пробормотал, и животное, фыркнув, сделало следующий шаг чуть увереннее. — И лишь в ком-то одном из десятков тысяч однажды просыпается сила. Если это случается... нас забирают из семей. Воля ребенка или родителей не имеет значения. — Он помолчал минуту. — Чем сильнее магические силы, тем выносливее становится тело. Вследствие... да, можно обрести подобие бессмертия. Но я бы не назвал его прямым. Это скорее... остановленное время, продлëнная молодость, оплаченная одиночеством.       Тэхён молча смотрел на профиль спутника. Впервые он разглядел не могущественного мага, а очень красивого и невероятно уставшего молодого человека. Не диковинное существо, а плоть и кровь. Правда, которую он раньше отказывался видеть. Внутри него зародился новый, тревожный вопрос.       — А когда... когда у тебя начала работать Маргарита? — спросил он, пока они всё выше и выше ввинчивались в гору. Воздух стал разреженным и колким. Теперь казалось, что за каждым стволом вековой ели притаилась неизвестная опасность.       Гук вздохнул, и его дыхание превратилось в клубящийся пар.       — Она пришла к нам на порог лет шестнадцати от роду, совсем юная, худая, как тростинка. — Его голос стал тише, уходя в воспоминания. — Умоляла дать любую работу. Не говорила, откуда. Но по всему было видно — жилось ей несладко. Я взял. Она помогала мне присматривать за хозяйством... — в этот момент он резко свернул на узкую, почти невидимую тропу, втиснутую между плотной стеной елей. И вдруг... мир за окном поплыл. Деревья по обе стороны превратились в сплошные зеленые и серые полосы. Они не ехали, а проносились сквозь чащу на немыслимой скорости, будто сама земля бежала у них под колесами.       — Научи меня этому, — почти выдохнул Тэхён, впечатлëнный и ошеломлëнный.       — Научу. — Обещание Гука прозвучало просто и твёрдо.       Они долго мчались в оглушительном гуле ветра, и тишина, повисшая между ними, была особого рода — насыщенная невысказанным. Прервал её наконец черноволосый маг.       — А потом... в одну ночь она сбежала. — Его пальцы сжали поводья чуть крепче. — Исчезла. Я не видел её очень долго. А когда она снова появилась на том же пороге... — он замолчал, глядя в убегающую вперёд даль. — ...стояла уже с большим, круглым животом. Вот я её и принял обратно.       Эльф уставился на свои поношенные сапоги. Бешено мелькающие за окном пейзажи — сплошная зелëно-серая полоса — вызывали лёгкое головокружение. В висках отдавался навязчивый гул магии и ветра. Среди этого хаоса в голове пронеслась чёткая, обретëнная ясность:       «Всё-таки, добрый он.»       Из-под потрепанного полога повозки донëсся сдавленный звук — не то всхлип, не то шорох. Тэхён, поморщившись, откинул ткань и нырнул внутрь, в гнетущую атмосферу.       Воздух здесь был тяжёлым и неподвижным. На импровизированных носилках, неподвижный, как изваяние, лежал Хоуп. Его лицо было мëртвенно-бледным, и только слабый подъëм груди выдавал в нём живое существо.       «Жалко ли его?» — мысленно спросил себя эльф. Да, пожалуй, немного. Сломленный герой всегда вызывал горькую жалость. Будет ли он пускать ради него кровь? Нет. Не обязан. Каждый должен сам выпутываться из своей паутины.       В другом углу, съёжившись в комок, сидел рыжий мальчишка. Он обхватил колени руками, а глаза, полные невыплаканных слёз, были устремлены в одну точку — на противоположную стену повозки, где никого не было. Он смотрел в пустоту, видя, вероятно, совсем другие картины.       Тэхён ощутил знакомую неловкость. Он плохо умел говорить с детьми. Их эмоции были для него непредсказуемой, бурной рекой, в которую он боялся ступить. А человеческие дети — и вовсе загадочные, хрупкие существа.       Биби, притихшая рядом, с немой печалью в больших глазах наблюдала за мальчиком. Её собственное горе будто отступило перед его молчаливой агонией.       Томми уткнулся лицом в тонкую ткань своих поношенных штанишек, пытаясь скрыть предательскую дрожь в плечах. Эльф стоял в нерешительности. Он был мастером причинять боль, но жалеть... утешать в горе... это было не для него. Он и свою боль, острую, как осколок стекла, память о сестре, носил в себе, не пытаясь излечить, переживая её заново каждое утро на рассвете.       Но что-то заставило его сделать шаг. Не рывок, а медленное, почти нерешительное движение. Он не смотрел на мальчика, подходя, будто разглядывал щели в полу. Потом так же медленно опустился рядом на ящик, приняв такую же скорбную позу. И тоже уставился в ту же пустую точку на противоположной стене.       Минуту, другую царила тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс и прерывистым дыханием ребёнка. Они сидели плечом к плечу.       — Я тебя понимаю, — наконец произнёс Тэхён. Его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной стали и насмешки. Он не нашёл других, лучших слов. Ложные утешения были не для них обоих. — Это... не пройдёт.       Тэхён сделал паузу, давая этим горьким словам осесть.       — Но тебе надо жить с этим. — Он повернул голову, глядя теперь не на стену, а на рыжие вихры мальчика. — Живи. Но не забывай лиц обидчиков.       Эльф не знал, слышит ли его мальчик, утонул ли тот в своих мыслях. Но спустя ещё одно напряженное мгновение сгорбленная спина ребёнка медленно выпрямилась. Он не поднял головы, не вытер слёз. Но его поза больше не кричала о полном уничтожении.       Они сидели в тягостном, но не неловком молчании, каждый придавленный грузом своих мыслей. Бывший генерал никогда не озадачивался точным счётом времени — для бессмертного эльфа минуты и часы часто текли воедино, сливаясь в бесконечную реку вечности. Он просто пребывал в настоящем моменте, в тишине, нарушаемой лишь скрипом колёс и прерывистым дыханием ребёнка.       Их обоих — эльфа, погруженного в воспоминания, и мальчика, ушедшего в своё горе — вырвал из оцепенения оглушительный удар.       Повозка вздрогнула всем корпусом, дико кренясь на бок с душераздирающим скрежетом разбиваемого дерева. Тэхёна сильно швырнуло вперёд. Сознание, затуманенное раздумьями, пронзила острая, солдацкая ясность. Рефлексы, отточенные сотнями сражений, сработали быстрее мысли.       Одной рукой он резко и жёстко придержал рыжего мальчишку, не дав тому улететь головой в ящик с припасами. В тот же миг вторая рука метнулась как кинжал, ловя на лету маленькую Биби, сорвавшуюся с полки с испуганным визгом.       Извне, со стороны облучка, донеслось сдавленное ругательство Гука и истеричный ржак клячи. Послышался всплеск магии — густой и мгновенный — и повозка с жутким скрипом замерла в крайне неустойчивом положении, застыв в неестественном наклоне.       Тэхён, всё ещё сжимая в одной руке плечо мальчика, а в другой — трепыхающуюся фею, ощутил эту внезапную остановку. Он задышал глубже, осматриваясь. Больной, зафиксированный на своём ложе каким-то надёжным заклятьем, не сдвинулся ни на миллиметр. Маг сработал быстро и эффективно.       Тишина, наступившая после хаоса, была оглушительной. Её нарушали лишь тяжёлое дыхание и учащëнный стук сердец. Они остановились. Окончательно.       Тэхён вынырнул из-под полога, и его взгляд уперся в исполинскую сосульку, вмерзшую в землю буквально в паре футов от повозки. Она была похожа на гигантскую ледяную стрелу, обрушившуюся с небес, размером с добрый одноэтажный дом.Он резко задрал голову вверх, к зубчатым скалам, нависавшим над тропой.       Как раз вовремя, чтобы увидеть, как с уступа срываются и растворяются в белой пелене несколько тёмных, коренастых фигур. Послание было ясным: здесь вам не рады.       Но было уже поздно. Повозку занесло на скользком повороте, и она с глухим ударом врезалась боком в выступ ледяной скалы. Дерево треснуло, но выдержало — заслуга магического укрепления Гука.       Маг, не теряя ни секунды, обернулся, его взгляд пронзил расстояние, отделявшее их от группы преследователей. Вдалеке, на фоне белого снега, замерли около пятнадцати существ в грубых меховых одеяниях, вооружённых длинными копьями с наконечниками из чёрного камня.       — Держись! — крикнул Гук, и его руки вспыхнули алым светом. Он тратил последние запасы магии — сначала на то, чтобы мгновенно восстановить поврежденный борт повозки, залатав его сияющей паутиной энергии, а затем на то, чтобы вдохнуть силы в измождëнную клячу. Животное вздыбилось с пронзительным ржанием, и повозка рванула вперёд с такой неистовой скоростью, что Тэхёна чуть не сбросило с ног.       — Используй что-нибудь! Я сейчас не могу! — прорычал Гук, не оборачиваясь. Его голос снова стал железным, приказным. И словно в подтверждение его слов, железное кольцо на шее Тэхёна болезненно сжалось, натирая кожу до боли. Унизительное напоминание о его статусе.       Эльф со злобой глянул в спину мага, который даже не удостоил его взглядом. Но спорить было некогда. Тэхён запрыгнул на трясущуюся крышу повозки, нашёл точку опоры и обернулся.       Лёгкие, словно невесомые, горные дикари каким-то непостижимым образом догоняли, их тёмные фигуры стремительно приближались, бесшумно скользя по снегу.       Форма была далека от идеальной, но выбора не было. Тэхён вытянул левую руку вперёд, а правую резко занес за спину. В воздухе замерцала голубая энергия, сформировав в его руках почти прозрачный, сияющий лук. Три стрелы из того же энергетического льда явились на тетиве сами собой.       Старый, как он сам, навык. Но на дальней дистанции — единственное, что он мог противопоставить этой орде. Он отпустил тетиву. Три стрелы взмыли в воздух и вонзились в снег перед бегущими, подняв фонтан ледяной крошки. Но те лишь увернулись и продолжили бег. Тэхён отпускал тетиву снова и снова, стреляя так быстро, что стрелы сливались в сплошную искрящуюся полосу. Одна, вторая фигура с грохотом кубарем полетели в сугробы, пронзëнные. У других из плеч, боков торчали синие сосульки стрел, но они бежали дальше, словно не чувствуя боли.       — Слезь! — прорезал воздух резкий крик Гука. Но глупое, яростное упрямство на этот приказ заставило Тэхёна проигнорировать его. Вместо этого он выпустил ещё одну очередь.       — Сам виноват! Прижмись! — раздался новый окрик, и повозка снова рванула, на этот раз ускорившись до немыслимого предела. Деревья по бокам превратились в сплошные размытые полосы. Тэхёна силой отбросило на крышу, и ему едва удалось вцепиться в неё, чтобы не слететь. Всё тело пронзила боль — старые раны напомнили о себе кровавым теплом.       Он попытался проползти к краю, чтобы спуститься к Гуку, но тот, казалось, следил за ним через затылок. Внезапно безумная скорость спала. Они оторвались. Сильно.       — Остановись! — закричал Тэхён, но его слова унесло свистящим ветром. — Мы оторвались, чёрт возьми! — Ярость начала застилать ему глаза. Он из последних сил подполз к краю, свесился вниз, к окошку кабины, и прохрипел, обращаясь к спине мага:       — Говнюк! Уже давно оторвались! Тормози свою кобылу, пока мы во что-нибудь не врезались!       Его голос, полный злобы и боли, наконец, казалось, достиг цели. Повозка стала замедляться, возвращаясь из призрачного мира скорости в реальность заснеженного опасного леса.       Повозка, наконец, выкатилась с опасных горных серпантинов на утоптанную дорогу, ведущую к центральным районам Виктори. Напряжение в воздухе слегка рассеялось, сменившись тягостным молчанием внутри их маленькой группы.       Тэхён сидел на облучке, спиной к Гуку, и грыз себя изнутри. Глупая, детская ярость улеглась, оставив после себя едкий осадок стыда. Он не послушался приказа, рискуя всеми, а потом ещё и наорал на того, кто, по сути, держал их всех на пласту. «Говнюк». Слово отдавалось в его ушах горьким эхом.       Воздух вокруг стал меняться. Пахло не хвоей и снегом, а дымом очагов и людской жизнью. Тэхён, не оборачиваясь, пробурчал в воротник своей мантии, надеясь, что грохот колес поглотит его слова:        — Извини ты меня... — выдохнул он, чувствуя, как горят уши.       Но уши мага, казалось, были острее, чем ему хотелось бы. Со стороны облучка донëсся тихий, но отчётливый звук — короткий, сдержанный смешок. Тэхён рискнул бросить взгляд через плечо.       На лице Гука снова играла та самая улыбка. Неширокая, чуть кривая, в которой читалась и усталая снисходительность, и едва уловимая насмешка. Она одновременно бесила эльфа до глубины души и... притягивала своей непроницаемостью.       — Так и быть, — произнёс маг, с преувеличенной лёгкостью пожав плечами, будто речь шла о пустяковой оплошности, а не о смертельной опасности. — Снова прощаю. Входит в привычку.       В этот момент они выехали на окраину небольшого городка. Контраст был разительным. Все здания здесь были сложены из грубого чёрного кирпича, придававшего поселению мрачный, почти траурный вид. Крыши низкие, окна маленькие, словно щели, подсматривающие за чужаками. Даже снег здесь казался серым.       И всё же, существа и люди, сновавшие по улицам, выглядели на удивление обыденно и безобидно. Кузнец заносил молот над заготовкой, торговка расставляла на прилавке корнеплоды, дети играли в снежки. Мирная, хоть и убогая жизнь.       Но для Тэхёна эта картина была испорчена изнутри. Глубокое, корневое омерзение к этому народу, к их самой сути, поднималось в горле горьким комом. Он не мог смотреть на их «нормальность», зная, что скрывается за ней. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       Не говоря ни слова, резко нырнул под потрëпанный полог повозки, в полумрак, пахнущий травами и кровью. Он предпочёл тесное, душное убежище необходимости видеть лица тех, кого его душа отказывалась принимать. Он спрятался, как дикий зверь, уходящий в свою нору при виде чужаков на своей территории.       Пока маг с Биби ушли за припасами, а уставшая кляча, наконец, получила передышку, опустив голову к скудной дорожной пыли, в повозке воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина.       Тэхён забился в самый тёмный угол, поджав ноги. Стены его надменности рухнули, и теперь его накрыло полнотой осознания. Он сидел среди тех, кто убил его сестру. Воздух, которым он дышал, был наполнен запахом народа-убийцы. Каждая песчинка на полу этой проклятой повозки была частью земли, политой кровью его сородичей. И он, великий генерал, теперь прятался здесь, как затравленный зверь, в то время как сыновья этих существ — тех, кого он убивал сотнями — спокойно жили своей жизнью за стенкой. Их дети... они же загнали его в кабалу, приковали железным ошейником позора.       Дыхание Тэхёна сорвалось, стало частым и поверхностным. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от реальности, но она давила изнутри. Его начало бить мелкой дрожью. Это была не просто ярость. Это был животный, панический ужас от осознания полного одиночества в стане врага.       — Нечестно... — вырвалось у него сдавленное, хриплое бормотание. Нечестно... Его народ — рабы, измождëнные тени, работающие на знать и их «чудо-правителя». А эти... эти живут спокойно. В своих домах из чёрного кирпича. В мире. Нечестно.       Хоуп, недавно пришедший в себя, лежал неподвижно, но его глаза были широко открыты. Он наблюдал за эльфом с напряжённым, животным страхом. Он видел, как по лицу Тэхёна пробегали гримасы боли, ненависти и безумия. Буря эмоций в его бешеных голубых глазах была пугающей. Фейри инстинктивно понимал: одно неверное слово, один звук — и в его грудь может воткнуться что-то острое. Поэтому он просто затаился и смотрел.       Их леденящее молчание внезапно нарушил приятный, зазывающий голос снаружи, прямо у повозки:       — Пожалуйста, остановитесь у нас! Дом у нас большой, места много! — настойчиво предлагал женский голос.       Тэхён вскочил с места с резкостью дикого кота. Его глаза сверкнули лихорадочным блеском. Он нащупал в ногах тот самый подарок — холодную, надёжную сталь, подаренную магом — и сжал рукоять. Без единого звука, движимый единым порывом слепой, оборонительной ярости, он ринулся к выходу, к источнику этой угрозы.       Хоуп шевельнулся, ужас придавил его к ложу. Он попытался издать предупреждающий крик, но из его пересохшего горла вырвался лишь беззвучный, хриплый выдох. Этого было достаточно.       Пространство рядом с ним будто сжалось, и в следующее мгновение Тэхён уже материализовался у его носилок. Он наклонился низко-низко, его вытянутое, искажëнное безумием лицо оказалось в сантиметрах от лица фейри. Бешеные голубые глаза впились в него, не моргая. Холодный палец грубо прижался к его губам.       — Тссс... — прошипел эльф так тихо, что это было страшнее любого крика. — Тише.       Хоуп застыл. Его тело пронзила мелкая, предательская дрожь. Он смотрел в глаза сумасшедшего и видел в них только бездну, готовую поглотить всё на своём пути.       В этот момент снаружи раздался ровный, вежливый голос Гука:       — Спасибо вам за предложение, это очень любезно. Но мы останемся тут. Так будет... лучше для всех.       Слова прозвучали как спасительный приговор. Гримаса на лице Тэхёна разгладилась, ярость отступила так же внезапно, как и накатила. Он выпрямился, отступил на шаг, его взгляд стал рассеянным. Он просто развернулся и отошел в свой угол, словно ничего и не произошло.       Хоуп отпустил воздух, которого не осознавал, что держал. Его сердце колотилось где-то в горле. Но теперь, сквозь остатки страха, в нём кристаллизовалась твёрдая, холодная уверенность. Он должен предупредить мага. Нельзя оставлять их всех наедине с этой бомбой замедленного действия, с этим несчастным, опасным безумцем. При первой же возможности. Он должен найти силы.       Внутри повозки, укутанной на ночь плотными пологами, царила напряжённая, но тёплая атмосфера. Они устроились тесным кругом вокруг грустного мальчика, который молча ковырял ложкой в миске с простой похлебкой. Чтобы развеять мрак, Гук начал рассказывать истории.       Его голос, обычно твёрдый и повелительный, теперь звучал спокойно и мелодично, заполняя тесное пространство образами далёких стран. Он говорил о землях, лежащих за пределами Виктории, где никогда не выпадает снег, а солнце ласкает кожу своим теплом.       — А там, за огненными горами, — рассказывал маг, и в его глазах вспыхивали отблески давних воспоминаний, — живут удивительные фейри. Их кожа цвета молочного шоколада и тёплого песка, а волосы... белые, как сама луна в полнолуние. —Он сделал паузу, глядя на зачарованного мальчика. — И глаза у них... золотые. Яркие, как расплавленное золото, точь-в-точь как цвет эльфийской крови.       Мальчик постепенно расслабился, его плечи опустились, а в глазах, ещё недавно полных слёз, появился робкий интерес. На его губы даже пробилась слабая, но настоящая улыбка. Он был полностью поглощен сказкой.       — И где же такая страна? — не выдержал тишины Тэхён. Его голос прозвучал приглушенно, но в нём слышалось неподдельное, жадное любопытство, странно сочетавшееся с его обычной надменностью.       Гук повернулся к нему.       — Далеко. За великими водоёмами, что омывают берега Виктори, — его взгляд стал серьёзнее. — Там нет войн, мальчик мой. И нет рабства. Они живут... мирно. И тихо. И знают цену простым вещам.       В повозке воцарилась задумчивая тишина. Каждый на мгновение унëсся в свою мечту: мальчик — в страну, где нет боли и потерь; Тэхён — в место, где его клеймо ничего не значит, а его происхождение — не проклятие; даже Биби, казалось, грезила о тепле и безопасности.       Только Хоуп оставался в настоящем. Его глаза, полные тревоги и немого предупреждения, были прикованы к магу. Он пытался поймать его взгляд, передать без слов всю опасность, что сидела с ними в этой повозке, притворяясь слушателем. Он слегка покашливал, шевелился, пытаясь привлечь внимание.       Но Гук, увлечëнный рассказом и реакцией мальчика, не замечал этих сигналов или делал вид, что не замечает.       А Тэхён, почувствовав на себе этот настороженный взгляд, незаметно сместился в тень. Он устроился так, что его лицо скрылось в полумраке, а Хоуп мог видеть лишь его сжатые кулаки и жёсткий профиль. Он не хотел, чтобы кто-то видел, какое впечатление произвёл на него этот рассказ. Какая надежда, смешанная с горькой завистью, шевельнулась в его душе.       Их вечер продолжался, наполненный красивыми историями о далёких краях, но под его поверхностью, как тёмные воды под тонким льдом.       Спустя день изнурительного пути они, наконец, достигли Банниана, сердца и столицы Виктории.       Город не был окружён крепостными стенами, что было необычно и немного тревожно. Он спокойно стоял на равнине, открытый всем ветрам и взглядам, будто его мощь была настолько неоспорима, что не нуждалась в защите. Каждое здание, от самого убогого лабаза до солидной гильдии, было выстроено из того же грубого чёрного кирпича, что придавало всему городу монолитный, мрачноватый вид.       Несмотря на холод, жизнь на улицах бурлила. Существа всех мастей — от низкорослых, крепко сбитых ковалей до высоких, меланхоличных торговцев — были заняты своими делами. Крики зазывал, звон монет, скрип полозьев саней и гул сотен голосов сливались в неумолчный гул. Все были тепло одеты в практичные меха и плотные шерстяные одежды, их лица покраснели от мороза.       Но при всей этой деловой активности город выглядел готически и неприветливо. Узкие улочки тонули в тени высоких зданий, остроконечные крыши и острые шпили кололи низкое свинцовое небо. Солнце, если и появлялось, не радовало, а лишь подсвечивало суровую архитектуру, отбрасывая длинные, искажëнные тени. Воздух был холодным и колким, обжигающим лёгкие.       А вдалеке, венчая собой весь город, высился дворец. Он был таким же тёмным и величавым, высеченным из единой глыбы чёрного камня. Его серебристые крыши поблескивали тусклым металлическим блеском под слоем инея. На их вершинах, высеченных из мрамора, замерли эльфийки в летящих платьях, простирающие свои изящные руки к небу.       Но больше всего поражало то, что парило над дворцом. Три исполинских каменных обруча, закруглëнных и идеально отполированных, возвышались над дворцом. Они были настолько огромными и эффектными, что казалось, будто они заключают дворец в гигантскую, неестественную ракушку или заключают в невидимые оковы. На их поверхности тоже лежал тонкий, нетронутый слой снега, подчëркивая их идеальные, пугающие формы.       «Холодно и неприветливо», — промелькнула мысль у Тэхёна, пока он взирал на столицу. Это величие не восхищало, а подавляло.       Как только они остановились у массивных ворот, Хоуп, собрав последние силы, резко дёрнул Гука за рукав и что-то прошептал ему на ухо. Его глаза были полны немой паники. Маг наклонился, чтобы выслушать, и когда выпрямился, его взгляд на мгновение задержался на Тэхёне. Взгляд был странным — не гневным, но тяжёлым, оценивающим и... предостерегающим. Эльфу стало не по себе.       У них не было времени на выяснения. Их уже окружала стража в тëмно-алых, лакированных доспехах, чей вид резал глаз Тэхёну. Он привык к эльфийским цветам — зелёному, синему, белому. Эта агрессивная багровая броня была символом всего чужого и враждебного.       Следующие минуты прошли как в туманном кошмаре. Быстро, бесцеремонно, все их спутники — Биби, мальчик, Хоуп — куда-то исчезли, уведëнные слугами в боковые галереи. Гук положил твёрдую руку на плечо Тэхёна — жест, в котором читалось и ведение, и предупреждение о неподвижности — и повёл его внутрь. Он идеально ориентировался в лабиринте мрачных коридоров, что неудивительно для придворного мага. Тэхён шёл, косясь на эту руку, чувствуя, как по его спине бегут мурашки.       Внутри дворец был таким же холодным и бездушным, как и снаружи. Чёрные и серые оттенки, полированный камень, поглощающий свет, тяжёлые серебряные канделябры, чьи огни не столько освещали, сколько подчёркивали мрак. Ничего уютного, ничего живого.       Глухой скрежет возвестил об открытии массивных серебряных дверей в тронный зал. И Тэхён увидел его.       Трон из чёрного, живого дерева, чьи ветви-плети оплетали весь зал, уходя в самые тени сводов. И на нём — восседало существо, о котором эльф мог лишь грезить в кошмарах.

Намджун

      Он был точно таким же, каким Тэхён запомнил его много жестоких веков назад. Надменное бесстрастное лицо, высеченное из мрамора. Горделивая, неспешащая осанка абсолютного владыки. Он даже не удостоил эльфа взглядом, смотря куда-то в пространство поверх его головы. Рука Гука сжимала его плечо с железной силой, пригвождая к месту.       — Поздравляю, дорогой Гук, с блестяще выполненной миссией, — раздался ровный, холодный голос императора. И в этот миг чаша терпения Тэхёна переполнилась.       Он дëрнулся с тихим рыком. Воздух рядом с ним свернулся, и из ничего материализовался его двойник — точная, но яростная копия. И в следующее мгновение двойник рванулся вперёд, к трону. На бегу в его руках вспыхнул прозрачный лук, и пять ледяных стрел нацелились прямо в сердце императора.       Всё произошло за мгновение. Гук отшвырнул Тэхёна прочь с криком ярости. Эльф грубо грохнулся на холодный коричневый каменный пол, но тут же вскочил на ноги. В его собственных руках вспыхнул новый лук, и десять стрел уже были на тетиве. Ярость застилала ему глаза белой пеленой. Он не видел ничего, кроме цели.       Намджун лишь поднял руку с невозмутимым спокойствием, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Он не боялся.       И в этот миг зал наполнился новым звуком — чётким, мерным стуком каблуков и железного наконечника трости по камню. И время... время словно схлопнулось.       Десять стрел, выпущенные Тэхёном, застыли в воздухе, пойманные в невидимую паутину магии Гука. Двойник рассыпался в прах от мощного удара мага.       Тэхён, тяжело дыша, повёл взглядом на источник звука. Слева, из-за колонн, промелькнуло движение. Чёрное платье из тяжёлого атласа, струящееся по полу. И тогда он увидел Её.       Эльфийка. С волосами цвета зимнего неба, собранными в строгую, сложную прическу. Её виски обрамляли серебряные перья изящной тиары, венчавшей причёску. Она передвигалась тяжёло, опираясь на трость, но с невероятной, ледяной элегантностью. Несмотря на железный корсет, её осанка была безупречно лёгкой и царственной.       Она подошла к трону и положила свою руку на плечо императора. Взгляд эльфийки, холодный и суровый, скользнул по Гуку, по застывшим в воздухе стрелам и, наконец, остановился на Тэхёне.

      Перед ним стояла его сестра. Эллоира.

      Но это была другая сестра. Не пленница. Не жертва. Перед ним была императрица. Преданная, изменившаяся, новая. Её осанка, её взгляд, её тиара — всё кричало о её добровольном выборе, о её месте здесь.       В этот миг весь мир Тэхёна рухнул. Опоры, на которых держалась его ненависть, его месть, его смысл существовать, рассыпались в прах. Тело его внезапно обмякло, силы покинули конечности.