Глава 1
19 ноября 2025 г., 08:58
Когда квантовая суперпозиция перестает существовать и переходит в измеримое состояние, мы называем это декогеренцией.
Много факторов могут влиять на наблюдение — они бесконечны.
Но не бойся. Какими бы ни были препятствия, когда ты откроешь глаза — я останусь твоей постоянной наблюдаемой.
Я всегда буду рядом.
***
♫ The Goo Goo Dolls — Iris
2034 год, 10 дней после Хронорифтной Катастрофы Солнце зашло за горизонт уже после отбоя. Высокая трава укрывала лежавшего рядом с проржавевшей каруселью мальчика от случайных взглядов из окон. Земля прогрелась после длинного и теплого дня. Почти забыв об усталости и боли, мальчик растянул губы в ленивой улыбке, раскинул руки в стороны и сощурился от удовольствия. Закатные блики потускнели, редкие облака вернулись к серым тонам, но он никак не мог насмотреться на небо. Этот вечер выдался на редкость тихим — со стороны корпуса не доносилось плача и криков, прежде не стихавших даже по ночам. Последние сутки прошли спокойнее, рев монстров громыхал только издалека, и измотанные дети крепко спали. Мальчик потянулся и вновь обратил все внимание на окно третьего этажа. Его взгляд, всегда прямой и открытый, отчего-то не казался по-детски наивным: может, цвет глаз играл с воображением, но многие в убежище и даже в лаборатории — те, кто не избегал зрительных контактов, — отмечали, что за приподнятыми и чуть неестественно неподвижными веками читалась мысль слишком глубокая, а если дать воображению и игре цвета еще немного воли, затаенное казалось неожиданно мрачным для ребенка. Мало кто смотрел ему в глаза достаточно долго для того, чтобы почувствовать в сокрытом притягательность, непостижимость и опасность. Он был далеко не единственным ребенком со сверхспособностями, или эволом, но способность мальчика была крайне редкой — возможно, уникальной. Мальчик управлял гравитацией. Узкая створка окна на третьем этаже была раскрыта: в особо жаркие дни молодая уборщица пренебрегала правилами, неразборчиво сетуя о несчастных детях и опасностях пострашнее. Здание, ставшее убежищем после Катастрофы, было построено полвека назад, и часть устаревшего оборудования, в том числе система кондиционирования, вышла из строя после взрыва. Понаблюдав за окном еще немного, мальчик вдруг улыбнулся и вскочил на ноги. Замер лишь на секунду, небрежно смахнул капельку крови под носом и решительно направился к высокому дереву возле корпуса. Когда он прикрыл глаза, пространство вокруг исказилось, замерцало красным и синим, но тут же вернулось в прежнее состояние. Может, и стоило остаться в комнате: после пережитого организму требовалось время на восстановление, но несмотря на боль после травм, мальчик не чувствовал себя таким полным сил, с тех пор как… с прошлой жизни. Он пошатнулся, но устоял на ногах. С невинной усмешкой пожав плечами, он потянулся к нижней ветви, крепко ухватился за неё и полез вверх. Она не спала. Может, боялась кошмаров — они часто снились ей и раньше. Сумеречный свет едва проникал в комнату, но устроившись на толстой ветке на уровне третьего этажа, мальчик хорошо видел ее. Она сидела на кровати и вертела в руках листок бумаги: складывала его, хмурила брови, расправляла, смешно высовывала язык, заглядывая в потрепанную книжку, оживленно улыбалась и приступала к работе снова. Будучи увлеченной, она так часто поправляла распущенные волосы, которые то и дело падали на лоб, что превратила свою голову в настоящий беспорядок. Мальчик даже с трудом удержался, чтобы не использовать свой эвол и не усадить маленького бумажного журавлика, которого она почти закончила, прямо на верхушку этого милого каштанового гнезда. Кончиками пальцев удерживая фигурку на уровне глаз, девочка осторожно соскользнула с кровати и мягкими шагами приблизилась к окну. Мальчик улыбнулся шире и чуть подался вперед, но увлеченная воображаемым полетом журавлика, она едва ли могла заметить наблюдателя за окном. Он не окликнул ее, даже когда она наигралась, усадила птичку на подоконник и вернулась к кровати. Больше не прибегая к эволу, мальчик перебрался ниже, туда, где дерево почти касалось стены. Подполз близко, насколько позволяла прочность ветки, ловко выпрямился и уцепился за оконный отлив. Голова почти перестала кружиться, а бумажный журавлик почти ничего не весил. Фигурка поднялась в воздух и вылетела из окна. Красно-синее мерцание было еле заметным, как и последствия использования эвола вопреки истощению. Он рассчитал нужный момент с идеальной точностью. Девочка вскрикнула и подбежала к окну, и тогда он вынырнул из-под подоконника и протянул руку. — Калеб! — Пойдешь со мной? Как бы внезапно он ни появлялся, она никогда не пугалась, и самый сердитый из взглядов неизменно теплел в ответ на его лучистую улыбку. Даже теперь, не зная ничего, кроме имени, она охотно потянулась к нему, вложила руку и вскарабкалась на подоконник. — Как ты сюда забрался? И как я спущусь? Тут слишком высоко… — Не бойся, я помогу! Держись крепче. Очертания комнаты размылись за возникшим вокруг полупрозрачным барьером, осталось только его лицо с горделиво вздернутым подбородком и теплые солнечные отблески в ярко-фиолетовых глазах. — Прыгай! — сказал он, и Джейн прыгнула не раздумывая. Как только они мягко приземлились на траву, ее рука тут же выскользнула из его крепкой хватки. Звонко рассмеявшись и, как обычно, не задумавшись об осторожности, она вприпрыжку направилась к старой детской площадке. Калеб проводил ее взглядом, незаметно вытер пальцем вновь выступившую каплю крови, широко улыбнулся и побежал вслед за ней. — Стой! Тише! Нас никто не должен увидеть!***
♫ Fever Ray – If I Had A Heart
2034 год, 150 дней до Хронорифтной Катастрофы Пластик диктофона нагрелся во влажной ладони. Острый край кнопки записи врезался в кожу. От пальцев ног к середине бедра расползлось назойливое покалывание, и стоило бы сменить позу, встать со стула, выйти на воздух, взять паузу, вспомнить о запрете, снова прокрутить в голове приземляющие аргументы — прийти в себя. В углу экрана сменились сразу три цифры — должно быть, уже рассвело. Она отправила членов группы по домам несколько часов назад, и было важно сделать запись до того, как вернутся лаборанты. Привязанность… имеет последствия. Размеренные сигналы продолжали сообщать о состоянии показателей: даже при полной асистолии кривые метапотоковой и протоядерной энергии сохраняли активную динамику на экране. Тело ребенка… Она сдавленно выдохнула и скорректировала даже в мыслях: тело субъекта подлежало дальнейшему исследованию. Цифры в углу экрана мелькнули вновь, напомнив о том, что время не остановилось, и она потратила его больше, чем могла себе позволить. Зажала кнопку диктофона и начала говорить. Голос хрипловат, но ничего: переслушает, отрепетирует, перепишет. Даже бесчеловечность… Она подобрала другое слово: беспристрастность поддается тренировке. — Регистратор Жозефина, команда Юникорн, руководитель группы, исследовательский центр Гайя. Дата… Тринадцатое марта две тысячи тридцать четвертого. День сорок первый. Испытуемый субъект 001, пол женский. Эвол… Шорох за дверью. Прервав запись, Жозефина поднялась со стула, прихрамывая на затекшую ногу. Бесшумно отворила дверь. Коридор хорошо освещался и казался пустым, но периферийное зрение уловило движение у входа в лабораторию. Стеклянная дверь покачнулась еще раз и остановилась. Этой ночью исследовательница была в отделении не одна, и надеяться на догадку о промышленных шпионах не приходилось. Испытуемые содержались в другом отделении, но мальчишка… Она вновь одернула себя: субъект 002 проявлял изобретательность, каждый раз находя путь к местам испытаний. Жозефина до сих пор не сообщила техникам о неисправности замка, и об этом она жалела, пожалуй, сильнее остального, глядя в глубину коридора и не решаясь окликнуть мальчика.***
Поначалу коридоры лаборатории казались опасными: длинные, пустые, ярко освещенные, похожие друг на друга — ни сбежать, ни спрятаться. За прозрачными перегородками, в окружении электронных устройств сложно было не думать о постоянном надзоре. В безвыходном положении оставалось наблюдать, и это легко удавалось: подопытных часто перемещали и не очень осторожничали. Со временем он выяснил, что людей в лаборатории было не так много: пятеро исследователей, трое лаборантов и два санитара. Несколько смелых вылазок помогли обнаружить, что никто не наблюдал за ними постоянно, и даже камеры, скорее всего, не работали. После пары подслушанных разговоров стало понятно, что эти коридоры созданы для того, чтобы прятаться. Тяжелые неспешные шаги за дверью принадлежали санитару, и Калеб, немного расслабившись, снова развернулся к кровати. Он провел кончиками пальцев по ребру ее ладони, зачем-то прижал два пальца к запястью. Осмотрелся в поисках воды. Еще рано. Происшествие вывело из строя все оборудование в комнате, работал только небольшой экран рядом с ней и монитор на рабочем столе. Калеб изучил информацию — из простого любопытства, на всякий случай, он знал и без того, что она вернется, он не сомневался, — но среди обозначений понятным был только знак сердца рядом с прямой линией. Он еще крепче сжал ее ладонь. Был бы чуть сильнее, не остановили бы, не разомкнули хватку. Если бы он сумел удержать контроль, на этом месте были бы руины, а они — на свободе. Но он снова не справился. Другие шаги, торопливые. Двое или трое. «Я здесь», — прошептал он, бережно отодвинув прядь волос от прохладного уха. Это случилось не впервые. В прошлый раз она вернулась, и он отказывался думать о другом исходе и теперь. Оставалось лишь сделать все, чтобы быть рядом, когда она очнется. Убедиться в безопасности, успокоить и, если потребуется, снова познакомиться. Стать первым, кого она увидит, когда проснется. Но несмотря на непоколебимую уверенность, он снова умирал с ней. Забравшись в укрытие, он плотно затворил дверцу. Они собираются унести ее? Двоих или троих остановить получится, лишь бы не успели приблизиться к нему, но что дальше?***
Исследователи были возбуждены. Склонившись над отчетами и графиками, они беспорядочно перекладывали их с места на место и оживленно спорили. — Показатели снижаются. Дождемся полного спада перед тем, как делать… — Да, — перебила Жозефина резче, чем планировала. — Связь протоядерной энергии с показателями жизнедеятельности атипична, и извлечение ядра может иметь непредсказуемые последствия. Мы должны продолжить наблюдение, пока не будем уверены и подготовлены. Любой из членов группы согласился бы на дежурство, да и Дмитрий — особенно Дмитрий — не отказал бы, но несмотря на сутки без сна, Жозефина не стала просить об этом. Не могла и не хотела объяснять себе, говорило ли в ней недоверие к коллегам или безумная надежда на то, что это создание живет не по человеческим законам. Оттягивала до последнего момент прощания и отказывалась выбирать, прощается ли она с амбициями или зародившейся привязанностью. Исследователь покинул помещение сразу, а лаборант задержался у порога. — Субъект 002 на испытаниях? Не нашел утренней записи в журнале. Вопрос застал Жозефину врасплох, и если бы ей дали немного времени на размышления, она никогда не стала бы так рисковать, но лаборант ждал ответа. — Ах да. Да. Инцидент выбил из колеи. Сделаю отметку вечером. Вновь оставшись в одиночестве, она выдохнула и расслабила плечи. Подошла к шкафчику, где прятался мальчик, и резко открыла дверцу. — Тише, — шикнула она, почти не взглянув на ребенка, и вышла из лаборатории.***
♫ Gavin Mikhail — Demons
Бескрайняя тьма. У моего сознания снова нет границ и нет тела, и если время и место существуют, я уже была здесь. Я пробовала плоды серебристого фрукта на Филосе. Я дам имя мальчику, который представится Х-02 и поможет сбежать. Я защищала жителей Линкона от странников с оружием в руках и устрою взрыв, который откроет червоточину и впустит странников на Землю. Я стала причиной и свидетелем гибели Джаннары и лежу в одном из ее садов под цветущей яблоней в объятиях возлюбленного. Меняется все и ничего, и я должна вернуться. Вновь ощутить вес тела. Снова забыть, узнать и полюбить. Нести разрушение и наблюдать зарождение жизни. С пробуждением в сознание врывается боль, и мысли спутываются, отдаляются, заменяются откликом на внешнее. В окружении света, яркого до слез, я вижу детское лицо с очень красивыми глазами — они в последний раз напоминают мне о тьме глубокого космоса, пока воспоминание не затухает, как обрывок неясного сновидения. Он подает стакан воды раньше, чем я успеваю ощутить жажду и дать ей название. — Не помнишь меня? Это не страшно, я напомню. — Его энергия мне знакома, но я не знаю ни его, ни своего имени. — Я Калеб. Я всегда буду рядом. Энергия яркая и теплая, успокаивающая и вдохновляющая, притягательная и поглощающая. Она похожа на что-то знакомое и родное, и я пытаюсь уловить образы прошлого, но совсем ничего не помню. Мысли даются тяжелее. Хочется пить. Я беру стакан из рук Калеба. Он улыбается, и хочется улыбнуться тоже. — Тебя зовут Джейн, если ты забыла. Здесь есть другие люди, но нам лучше быть осторожными. Не бойся, я буду рядом и помогу. Мне приходится слушать очень внимательно, чтобы понимать его. Я киваю, хочу спросить о чем-то, но не могу подобрать слов. Улыбаюсь вместе с ним и бросаю попытки: похоже, ему можно верить. — Обещаю, мы уйдем отсюда очень скоро. Мы найдем новый дом, только нужно немного подготовиться. — Калеб, — повторяю я. Имя откликается светом в больших глазах, он чуть поднимает брови и снова улыбается. Я знаю его. Калеб. — Ты вспомнила меня? Мотаю головой отрицательно, но он ничуть не расстроен. Садится рядом и протягивает руку. Я теряюсь только на мгновение, но он тянется к моей ладони сам и переплетает пальцы, чуть сжимая. Он повторяет, чтобы я не волновалась, но мне очень спокойно. — Мы должны найти дом? Что это значит? Он отвечает сразу: — Это место, в котором не будет никого, кроме нас. Там нет испытаний, всегда тепло и никто не причинит боль. Дома мы сможем делать все, что захотим. — Он говорит уверенно, и я верю ему. Кажется, когда-то у нас был дом. — Попробуешь встать или отдохнешь немного? — Он оглянулся, и я оглянулась тоже. — Скоро вернутся врачи. Даже если ты не будешь видеть меня, помни, что я рядом, хорошо? Ты не одна. Значение слов ускользает снова, но я вижу, как он следит за дверью. Я не спрашиваю, когда мы отправимся на поиски дома и далеко ли нам идти — сегодня мы никуда не пойдем, потому что он следит за дверью, и она скоро откроется. Снова не могу вспомнить имени, ни его, ни своего. Его энергия ощущается так, будто рядом с ним никто не обидит, но проходит еще немного времени — он остается рядом, гладит меня по волосам, снова называет свое имя и рассказывает о чем-то, значение чего я не могу понять, — и я перестаю ощущать колебания энергии. Когда затихает его голос, не остается ничего, кроме еле слышного жужжания и размеренного писка рядом с кроватью. — Мы можем уйти отсюда? Калеб вдруг оборачивается, и я слышу новые звуки. Он напрягается, но отвечает таким же мягким голосом, что мы обязательно покинем это место немного позже. Он продолжает рассказывать о чем-то совсем по-взрослому, уверенно и спокойно, но я знаю, что ему страшно. Он всегда говорит быстрее и хмурит брови, если страшно. Когда они заходят, он сжимает мою руку так, что становится больно, и не отходит ни на шаг. Люди, которых он назвал врачами, не выглядят опасными. Они говорят со мной дружелюбно, приносят еду. Они уводят Калеба.***
2048 год, 14 лет после Хронорифтной Катастрофы Солнце приближалось к крышам, тени от деревьев становились длиннее и гуще и совсем скоро слились в одну, сделав едва различимой прикрытую пышной листвой софоры высокую фигуру человека, прислонившегося к стене дома. Он долго стоял неподвижно, в свободной одежде терялись очертания тела, капюшон скрадывал особые приметы, но многие прохожие задерживали взгляд: что-то неосязаемое, с трудом объяснимое и до бессознательного понимания естественное притягивало едва ли не физически. Внимание раздражало, но не требовало реакции: его не узнают, а если узнают — решат, что обознались. Единственная, кому он не хотел бы (и жаждал всем сердцем) попасться на глаза, уже год считала его мертвым. Подняв взгляд к третьему этажу дома напротив, он усмехнулся, оценив иронию: он снова под ее окном, и даже этаж тот же, и если бы она была дома, могла сидеть за каким-нибудь отчетом для Ассоциации и складывать от скуки бумажного журавлика из исчерканного черновика, и едва ли он вышел бы аккуратнее первого. Пожалуй, тогда все было проще. Будущее было скрыто завесой дыма, пыли и армией странников, она не помнила ничего, кроме его имени, и испытывала чаще страх, чем теплые чувства, но все, что отделяло их друг от друга, — стена и распахнутое окно. Любой шторм рано или поздно заканчивается, и тот день в убежище стал первым счастливым воспоминанием. Они накопили множество других за тринадцать лет рая, отвоеванного у преследователей и самой судьбы, и каждое он помнил в подробностях. Воспоминания стали его секретным оружием, якорем и надеждой, доказывали, что он остался человеком, и все же, сколько бы он ни прокручивал их, время обесцвечивало детали. Он рассматривал знакомые дома, откапывая в памяти названия закрытых магазинов. Прохожих становилось меньше, свет в ее окне так и не загорелся, но он ждал столь же упрямо, сколь безрассудным было решение явиться к ее дому в годовщину собственной смерти. Все, что он мог добавить в копилку воспоминаний, — ее силуэт в окне или улыбку, обращенную не к нему. Она могла и не вернуться домой, могла быть не одна, и новое воспоминание не станет счастливым, но даже боль в очередной раз докажет, что он остался человеком. «Гоккингс». Так назывался магазин. Калеб улыбнулся собственным мыслям. Украденных в тень случайных взглядов и мимолетных жестов никогда не будет достаточно. Воспоминание о том, как она учится жить без него, никогда не сравнится с воспоминанием о тяжести промокшей куртки, о слипшихся от дождя и сахарной ваты волосах, об озябших пальцах на шее и о том, как тепло стало в груди от значимости шутливых обещаний. Именно на этой улице, возле того дома она начала картинно вздыхать и отрицать, как устала, а чуть дальше, за поворотом, сдалась и вскарабкалась к нему на спину, как маленькая, но тяжелая обезьянка. Дом был дальше, в пяти кварталах. Там они согрелись горячим супом, приготовленным Жозефиной, обернулись в коконы из пуховых одеял, но все равно оба заболели на следующий день, обвиняя в этом, конечно, друг друга. Сердце забилось чаще — до слуха донесся рев мотоцикла. Он видел ее впервые за год так близко. Она припарковалась и побрела к дому, не глядя по сторонам. К воспоминаниям добавилось новое: как она прихрамывала, уронила ключ от усталости, скрылась за стеклянной дверью, и этого было настолько недостаточно, что рука непроизвольно сжалась в кулак. Свет в ее квартире не загорался мучительно долго, но он продолжал неотрывно смотреть. Когда она подошла к окну, он почти не сдержал порыва сделать два шага вперед, снять капюшон, поймать ее взгляд и, не дожидаясь осознания, не ища понимания, игнорируя лестницу, взобраться по карнизам до третьего этажа — он стал немного тяжелее, но гравитация все еще на его стороне, — влезть через окно и протянуть ей руку. Сказать, что он жив, он все тот же Калеб и, конечно, он человек. Напомнить, что он всегда будет рядом. Пульс ускорился еще немного, и пришлось снова опереться о стену, закрыть глаза и досчитать до шестнадцати — боль в висках помогала не забываться, напоминала о том, что эмоции были не только доказательством его маленькой победы, но и триггером полного подчинения. Воспоминаний о ее силуэте, удаляющемся от окна, было мучительно мало, и он решил, что придет снова — жалкой тенью, нарушившей, пожалуй, каждое из данных обещаний. Неспособным быть рядом, быть тем, кто всегда подбодрит, тем, кто готовит для нее каждый день, неспособным быть близким, быть старшим, быть Калебом, но — благодаря ей и ради нее — оставшимся человеком.***
♫ Chord Overstreet — Hold on
Я всегда боялась странников. Моим первым и самым ярким воспоминанием стал изнуряющий, смертельно опасный бег среди руин, крови и дыма под оглушительный рев, похожий на раскаты грома. Первое воспоминание окрашено отчаянным страхом смерти, таким, что остается, даже когда ничего не помнишь и ничего не знаешь. Я не могла выбрать другую профессию. Человечество нашло способ создавать безопасные зоны, но странники продолжают появляться, а чувство беззащитности перед главным страхом делает его центром существования. Теперь я знаю, что могу справиться, пожалуй, с любым монстром в одиночку, но до сих пор каждый раз, когда я слышу раскатистый рев, меня бросает в холодный пот, становится тяжело дышать, реакции тела толкают бежать и прятаться. Алгоритм отработан до автоматизма, действия стали рутиной: занять позицию, выхватить оружие, нанести первый удар, и подсознательному приходится отступить. Сегодня я впервые мечтала о том, чтобы напал странник. От этих мыслей стыдно: я вижу кровь каждый день и больше всего хочу, чтобы в один день нападения прекратились, но… может, они появятся в каком-нибудь отдаленном районе, где нет детей, где вообще никто не живет, а может, прямо здесь и сейчас, в нашем офисе, через разлетающиеся осколки, безжизненные тела, прямо на меня, чтобы я могла вступить в бой и сражаться часами, чтобы упасть от усталости, чтобы доползти до дома и быть неспособной ни на единую мысль или вырубиться прямо на полу в офисе и очнуться в больнице, но завтра… Не сегодня. Каждый день после того, как я потеряла семью, начинается с поиска причины подняться с кровати, но в последнюю неделю становилось все хуже, и сегодня, в годовщину их смерти, кажется, будто я проживаю кошмар заново. Мой мир объят огнем: я вижу взрыв каждую ночь во сне и ощущаю его каждый день наяву — он следует за внезапными вспышками света, резкими звуками, после запаха гари, за захлопывающейся перед носом дверью. Никто в ассоциации не вспомнил, а мне бы не хватило сил напомнить. В этих случаях, наверное, что-то говорят, в первую годовщину так принято, но я трусливо молчала. Калеб всегда называл меня трусихой. В Линконе самый мирный день, и я вызвалась выполнить рутинную работу. После взяла дополнительную тренировку, и вторую, и третью. Остановилась лишь тогда, когда тело отказалось слушаться: после падения растянула связки и едва могла идти. План не сработал — тело ломило от усталости, я с трудом шевелилась, но не перестала думать о них ни на минуту. Спешившись с байка, неудачно оперлась о поврежденную ногу, еле дошла до подъезда и, взглянув на проезжую часть, вспомнила о том, как Калеб носил меня на спине, когда я не могла ходить. Согласился бы сейчас, когда я стала взрослой? Уронив ключ возле входной двери и опустившись на колено, чтобы поднять его, я не смогла встать с первой попытки из-за острой боли и почти сдалась, почти поддалась желанию лечь прямо на бетонную площадку у входной группы, поджать колени к груди и утонуть в своем горе, дать волю каждой скорбной мысли, каждому разрывающему сердце воспоминанию, разрыдаться посреди улицы, закричать, чтобы услышали, чтобы выбежали, чтобы помогли. Помогите, прошу. В квартире темно. Включу свет, запущу рутинную цепочку маленьких ритуалов, лягу спать — и наступит завтра. Думаю, завтра будет легче. Говорят, первый год самый сложный — завтра начнется второй. А если не включить свет, мысли кажутся ярче, и их лица — совсем как настоящие. Можно представить, что я не сижу на коврике, раскидав в сторону так и не убранную обувь, не захлебываюсь рыданиями. Представить, что я — с ним. Вскарабкалась на спину, большую, родную и теплую, обхватила руками шею крепко, так, что он начал ворчать о том, как тяжело дышать, и закрыла глаза, зная, что еще пять кварталов — и будет вкусный ужин от бабушки и теплое одеяло. Когда эмоций не остается, я ковыляю к окну, так и не включив свет. Я живу на третьем этаже. В тот день, когда я взяла его за руку в первый раз, он нашел путь ко мне, несмотря на запертую дверь, — для него никогда не существовало преграды. Что насчет границы жизни и смерти, Калеб? Сможешь преодолеть и ее, или в этот раз моя очередь? Скажи мне: «Прыгай!» — и я прыгну не раздумывая. Горячая подвеска выскальзывает из обессиленных пальцев и ударяется о грудь. Калеб, я скучаю.***
Здание, служившее убежищем в постхронорифтный период, полностью восстановили, детская площадка расширилась и ожила, но высокий забор с колючей проволокой остался. Местные жители так привыкли к нему, что мало у кого возникал вопрос, зачем такой забор детскому приюту. Воспитанники приюта были эволверами и обладали, как и все дети, невероятной фантазией, и наличие сверхспособностей лишь расширяло границы. Те, кто постарше и посмелее, из раза в раз придумывали новые способы обмануть электронный замок или преодолеть высокую колючую преграду, чтобы сбежать в соседний сквер, или поглазеть на витрины закрытых магазинов, или даже пробраться в парк аттракционов, наворовать сладостей из закрытых прилавков и представить, будто карусели, выключенные на ночь, вдруг начали светиться, играть музыку и быстро кружиться. Руководство приюта о таких вылазках не подозревало и потому не препятствовало. Скорее всего, воспитатели замечали. Возможно, они надеялись, что в один из дней дети решатся уйти насовсем, но каждый раз они возвращались. Если бы руководство узнало, оно бы никогда не допустило подобных вылазок, и дело не только в безопасности детей. Они не дошли до забора всего сто метров. Старший закричал от боли и упал на колени, а девочка, что была с ним, была очень маленькой и страшно перепугалась. Она не сообразила добежать до приюта и позвать на помощь — им бы помогли, будь они рядом. Он обратился за полторы минуты.***
♫ Слот — Круги на воде
Второй год не отличается от первого, и я вновь ищу причины встать, откладывая звонок будильника. Текстовое от Сайлуса заставляет открыть глаза. Накануне в Скайхейвене произошел взрыв. Есть основания связать его с произошедшим с бабушкой и Калебом. Есть основания подозревать причастность Ever. Имеет смысл начать расследование — это крупнейшая зацепка за все время поисков. Беспорядочные и навязчивые мысли, одолевавшие меня весь год, наконец зароились вокруг потенциальной опоры. Я подскакиваю с кровати и открываю одновременно новости на телефоне и базу Ассоциации на планшете. Сознание мобилизуется в поиске идей, и уже через несколько часов я стою перед капитаном Дженой и прошу разрешения на длительный отпуск. Я отправляюсь в Скайхейвен. Впервые после его смерти. Впервые не к нему. Я хочу узнать правду и добиться справедливости. Жив не только тот, кто чувствует, — жив тот, кто может держать в руке оружие и нажать на спусковой крючок.***
«Скайхейвен — группа искусственно созданных парящих островов, потребляющий большое количество протоядерной энергии. Флот «Фарспейс» контролирует энергообеспечение островов, что наделяет его значительными полномочиями. Новый полковник Флота обеспокоен сохранностью конфиденциальной информации, связанной с Флотом. Он фактически бросает вызов Ассоциации охотников, запрещая её членам проводить расследования». Рукава чужого кителя слишком длинные, и это очередная оплошность: форма курсанта не может не подходить по размеру. Мой план кажется провальным с самого начала, но иного выхода нет: Флот блокировал город и не подпускает к расследованию не то чтобы журналистов и Ассоциацию — ни единую государственную службу. Обманом заполучив форму, я заняла место одного из курсантов, занимающихся разбором завалов на месте взрыва. «Пошевеливайтесь! Вас допустили к боевой операции, используйте шанс доказать, что вы не зря носите форму! Полковник будет экзаменовать каждого — и он не терпит слабаков». Флот, который практически не вмешивался в дела города и имел долю власти только на бумагах, в последние недели стал стремительно наращивать влияние. Методы Флота стали жестче, присутствие в воздушных кварталах — заметнее, и многие связывали изменения с назначением нового полковника. Главное, что я успела уяснить, собирая информацию из открытых и закрытых источников и слушая разговоры других курсантов и офицеров: независимо от моей роли в расследовании — охотник либо фальшивый курсант, я должна избегать внимания этого полковника. Разбором завалов и поиском улик заняты только новобранцы. Я стараюсь держаться ближе к командирам, чтобы слышать разговоры по рациям. Они обсуждают поиски некого «предателя», которого связывают со взрывом, и судя по балансу брошенных сил, поимка этого человека приоритетнее, чем расследование места взрыва. Я ощущаю колебания энергии — это похоже на эфирное ядро, и значит, почти наверняка связано с тем, что случилось с моей семьей. Я смогу заняться поисками после того, как Флот освободит это место, сейчас — остается только слушать. «Подозреваемый объявился в штабе! Космический корабль полковника будет на взлетной площадке через десять минут. Командование отдало экстренный приказ». Я должна избегать встречи с командованием. Внутренние дела Флота, предатель, которого все ищут, — все это, вероятнее всего, не имеет отношения к истинной причине взрыва и только отдалит меня от источника колебаний энергии. Я делаю попытку отступить, но ближайший офицер замечает меня, прикрикивает, и мне приходится забраться в воздушное судно с остальными курсантами и отправиться в штаб. Командный центр Флота расположен на самом высоком охранном посту в Скайхейвене. Сам остров окружен ярким светом и холодным воздухом. Подозреваемый стоит на краю взлетной полосы с высоко поднятой правой рукой. В руке зажат детонатор. Он кричит о своей невиновности, бросает обвинения в адрес Флота в контроле над разумом. Он загнан в угол. Он похож на человека, способного нажать на кнопку. Внезапный громкий гул наполняет воздух. Из космического корабля выходит новый полковник Флота, о котором так много говорили. Он подходит к краю взлетной полосы, встает в опасной близости от человека со взрывным устройством. Я в задних рядах с остальными курсантами и почти не вижу его. Его голос спокоен, половина слов обрывается порывами ветра. Голос кажется мне знакомым. О нем много говорили — наверное, поэтому я начинаю волноваться. За краем взлетной полосы, прямо за спиной предателя, мгновенно возникает черная дыра. Эмоции среди курсантов — норма, но я рискую выдать себя. Когда я вновь открываю глаза, на месте черной дыры — вновь чистое небо. Предателя на краю взлетной полосы нет. Новый полковник Флота развернулся к строю. — Заблокируйте командный центр. Среди нас неопознанный диверсант. Сердце начинает биться быстрее, дыхание учащается, ладони становятся влажными. В голове только одна мысль: «Откуда он узнал?» Его даже не было в Скайхейвене. Он подходит близко к первым рядам, и я снова почти не вижу его. Внимание солдат обращено к полковнику. За мной никого, и я могу остаться незамеченной. Это мой единственный шанс. Я успеваю сделать только несколько шагов. Пространство вокруг искажается и начинает мерцать красным и синим. Теперь голос так близко, что ошибиться невозможно. — Не двигайся.
