Цветами радуги

А принц кричал им вслед с башни: «Зачем мне золото и бумажки? Зачем мне руки, зачем мне ноги Если я одинокий? Я… Я такой одинокий» ЛСП

Серо. Пущин не сразу понимает, что произошло, почему стены и без того мрачной камеры потускнели, почему в сердце сделалось настолько холодно, что тело будто перестало на мгновение дышать, почему тоска не просто уколола, а стала сжирать с потрохами, почему руки затряслись, почему внутренности скрутились в тугой узел, почему душа заболела с такой силой, будто от неё в мгновение оторвали огромный кусок, оставили на его месте кровоточащую рану. Стало невыносимо плохо и больно. Захотелось закричать во всю глотку, упасть на колени и разреветься маленьким ребёнком. Но мышцы будто налились тяжёлым свинцом, сковали движения, принудили глупо стоять на месте с открытым ртом и чувствовать, как нечто хрупкое, сокровенное, любимое разрушается, подобно мечтам о свободе. Сердце сковывается тяжёлыми цепями, наливается кислотой, щёлочью, что стремительно разъедает всё и уничтожает, не оставляет даже трухи. Это какое-то совершенно новое чувство, которое доселе ему проживать не доводилось. Ему бывало грустно, бывало больно и плохо, но ещё никогда не было настолько невыносимо. Пущин делает резкий выдох носом — звук мгновенно глушится тесными стенами кельи — и тут же чувствует, как спирает лёгкие, будто они доверху наполнились водой, и он вот-вот утонет. Что-то похожее он испытывал, когда их восстание без особого труда подавили: вроде только что уверенно поднимался по лестнице, твёрдо ступая на каждую ногу — а в следующее мгновение нога проваливается в дыру там, где ожидалась ступенька. Только в этот раз дыра оказалась огромной — и вот он уже летит вниз, осознающий само падение, но не причину. Он физически чувствует, как от него что-то силком отрывают, как те некогда прочные нити связи сперва туго-туго натягиваются, а потом безжалостно лопаются с оглушительным треском. Больно. Как же это больно. Не до крика, а до невозможности выть. Просто больно. Это чувство проникает в волокна мышц, заменяет их и оставляет лишь пытку. Пущин замирает с широко открытым ртом и не понимает, в какой момент он начал плакать. Слёзы сами обжигающими ручьями льются по коже, оставляют на ней следы. Дрожь сильная, из-за неё зуб на зуб не попадает, всё стучит, стучит, стучит, пока сердце пропускает удары и усыхает, из него выкачивают все чувства, кроме боли и сожаления. Хочется позвать на помощь, но кто здесь, в этом проклятом месте, будет готов помочь? Тут даже сам Бог бессилен. Пущин не ужинает и метается по койке всю ночь: от колющей боли под рёбрами хочется лезть на стены. Сон забирает его только под утро, но покой длится всего жалкое мгновение. Он поднимается с кровати и на негнущихся ногах покидает камеру, чтобы с товарищами по несчастью отправиться на мельницу. Ему чудится, будто он видит это со стороны: как его тело выходит за дверь — а дух остаётся в постели. И только с выходом на улицу он начинает понимать. День сегодня туманный — пелена плотно заволокла небо, поэтому небо серое. Но не только небо серое: лица людей, дома, каёмка вечнозелёного леса — всё ощутимо потеряло цвет. Даже почерневшие брёвна срубов и редкие проталины — и те стали серыми, лишившись своего истинного оттенка. Нет, нет, нет! Саша не мог умереть. Он всегда умудрялся обдурить старуху с косой, выскользнуть из-под её острия и остаться в победителях. Не могло всё перемениться, не могла удача неожиданно отвернуться от Саши и бросить его в ответственный момент, не могло всё закончится смертью, только не в случае с Сашей. Он слишком сильный для смерти, он обязан жить и писать, а не разлагаться под толщей земли, это не может стать его финалом! Пущина трясёт, он пытается убедить себя, что мир всегда был серым, пресным, гнилым, что никогда лица и деревья не имели краску, что ничего страшного не произошло, что пора просто успокоиться и продолжить работать. Однако осознание больно обжигало руки и сердце, вынуждало сталкиваться с отвратительной правдой, схожей с тем, чтобы набрать огня в рот. Александр Пушкин мёртв. И Пущин даже не знает причину, по которой умер его самый родной и любимый человек. Всё произошло несколько за кадром, а подробности дойдут слишком поздно. Пока Пущин будет гнить в болоте неведения и беспомощно реветь от бесконечной боли. Перед глазами проносится вся жизнь, будто он сам при смерти. Вот — их первая встреча, волнение перед вступительным экзаменом, которое разбавляет и скоро напрочь вытесняет экстаз от той гаммы красок, пестрящей перед глазами, которая всё это время была рядом, но обрушилась только сейчас. Осознание в озорных голубых глазах, всего на мгновение ставших серьёзными. Уже после успешной сдачи — их беззаботный детский смех, по-детски наивная клятва и дурацкий обряд, придуманный на ходу и так похожий на женитьбу. Клянусь быть с тобой и в горе, и в радости. Лицейские годы, сплетаются в единую чехарду из ярких цветных картинок: шалостей, дурачества, дуэлей на палках, ясных голубых глаз и непослушных кудрей, которые ласково треплет ветер. Ещё более насыщенные и живые воспоминания — из недавно минувшей молодости — нещадно бьют под дых. Пьяные гуляния, такие же ребяческие шалости и звонкий смех, но уже в большом, взрослом мире. Чувство вседозволенности и уверенности в своих силах полностью поменять мир, прогнуть его под себя. Последняя встреча — неизменная шебутная улыбка Саши, пылкий поцелуй прямо на зверском морозе — и вот они уже валяются в снегу и снова смеются, как мальчишки, а потом долго-долго отогреваются в доме, тесно прижимаясь друг к другу. Кровь на Сенатской. Приговор. Помилование, ставшее проклятием. Тогда казалось — уж лучше в петлю, вместе с прочими, но он пообещал себе держаться. Ради Саши. Чтобы ещё раз увидеть его голубые-голубые глаза. Но Сашу к нему не пустили. По крайней мере, Пущин отчаянно хотел верить, что не пустили, что не приезжать не было решением Саши. Семь лет он наблюдал, как к другим приезжают жёны, чтобы остаться насовсем, и всё это время надеялся, что однажды… впрочем, уже точно никогда. Пущин чувствует, как тяжёлое тело тянет к земле — кажется, вот-вот он не выдержит и рухнет в мокрый февральский снег. Смотрят на него странно, а потом он говорит что-то о том, что мир «посерел», и все всё понимают, награждают сочувствующими взглядами, стыдливо отворачиваются, поджимают губы, шепчутся. Конечно, это же целая новость на долгие недели — известный поэт мёртв! Каждый знал, что связывало Пущина и Пушкина, а теперь смерть последнего превратится в объект небрежных обсуждений для людей, чьи головы успели покрыться плесенью от тоски. Тоскует и Пущин, но не потому, что ему скучно, а потому, что он в миг потерял всё: надежду, веру и любовь. Он цепляется за воспоминания о лицейских днях, когда Саша утаскивал его в тёмные закоулки, целовал жадно, требовательно, нетерпеливо, но нежно, что ли? Саша прижимался лбом ко лбу, глупо хихикал, а потом тихо-тихо шептал искреннее, честное, сокровенное «люблю». И Пущин верил, хватался за его волосы, запутывал в тёмные кудри пальцы, хлопал глазами и твердил такое же наивное, чистое, не успевшее оказаться запятнанным временем «люблю». А теперь ничего и не услышать. Пущин не живёт, существует, не знает, хочет ли знать, что произошло с его Сашкой. Неведение грызёт ноги голодным волком, одичавшим от горя, но и будто защищает от суровой правды, что натрёт сердце подобно стальным тяжёлым кандалам. Страшно, что Саша умер мучительно, что успел осознать, как мучительно может жизнь покидать тело, как отвратительна на вкус смерть, как тяжело, когда в этот момент нет рядом истинного. В ушах звенит смех Саши, кожа чувствует его прикосновения, глаза ловят его образы во тьме, а глупое сердце рвётся к нему — на тот свет. Наверное, Саша сидит и наблюдает внимательно оттуда. Наверное, он не хотел бы, чтобы Пущин перестал бороться, но и сил больше у него нет. Как и надежды. Как и веры. Как и любви. Он смог бы пережить потерю чего и кого угодно, но не своего Саши, не того, о коим грезил последние мучительно холодные годы.