Спасение династии

      Луна больше не скользила по небу, раскрашивая временными мазками окружающий мир. Дни превратились в зыбучий песок, не давая и малейшей возможности осознать, сколько сменилось суток с тех пор, как Чонин оказался за решёткой. Вместо утреннего яркого свечения заключенных будил скрежет соседних камер, которые приоткрывались, чтобы втиснуть жестяные кружки с разбавленной животной кровью. Порции хватало на несколько глотков — достаточно, чтобы не корчиться от мук голода, но критично мало для того, чтобы долгое время сдерживать в себе звериные инстинкты. Это служило причиной того, что время от времени в соседних клетках начинались кровавые бойни, которые заканчивались кончиной одного из заключенных и сытным ужином для другого. Труп оперативно выносили, а победитель ещё долгое время поддавался дурману от насыщения вампирской кровью и продолжал вылизывать грязный пол, собирая капли крови своего сородича и постепенно сходя с ума.       Всю свою жизнь Чонин больше всего на свете ценил свой совершенный академический разум, наполненный знаниями и способный выдавать безупречный анализ. И в то же время самым большим страхом для него было впасть в беспамятство, забыть информацию, которую он скрупулезно, по капельке собирал всю свою, пусть и недолгую, но жизнь. Боялся забыть людей, которые шли бок о бок сквозь тернистые заросли всех трудностей жизни. Не хотелось забывать даже весь тот болезненный опыт, что невидимой лентой скользил по его отношениям с Банчаном. Он верил и не боялся признавать, что каждое событие в жизни сделало его тем, кто он есть сейчас, и Чонин был в меру доволен конечной версией себя.       Но после увиденной бойни в соседней клетке у него появился новый инстинктивный страх — обезуметь. Навсегда остаться в форме зверя, вынюхивать свою жертву, слышать, как шумно бежит кровь по чужим венам и желать только одного — утолить голод. Он множество раз видел в мире людей, как низшие вампиры снуют по грязным улочкам в поисках очередной жертвы, подкарауливая самых слабых и неспособных к сопротивлению. Они вызывали у него отвращение, но тогда он ещё не знал, насколько ужасные вещи ему предстоит увидеть в своём заключении. Здесь скапливалась вся концентрация безумства и отрешённости. И он был не уверен, что могущества Хёнджина хватит, чтобы сдерживать их вечно. Все его силы уходят на поддержку жизни Герцога, создание слабого силового поля в каждой запертой клетке и порождение служителей тюрьмы. Служители же не имели разума, были только газовой оболочкой, в которой издали прослеживался образ крыс. И это было даже отчасти мило, ведь Хёнджин с детства обожал этих созданий. Когда-то у него даже была кудрявая маленькая крыска, которая потом сбежала, и они с Чанбином искали её по всему лесу ночь напролёт, но так и не смогли найти. Хёнджин тогда был так расстроен, что заперся в башне, и остальные только и делали, что приносили свои детские сокровища, лишь бы снова увидеть чарующую улыбку друга. Добиться желаемого смог только Чонин, принеся охапку белых полураспустившихся роз. Хёнджин тогда сказал, что так в его представлении выглядит невинность. И всю свою жизнь Чонин именно так описывал свои розы, смотря на картину, которую в тот момент для него нарисовал Хёнджин.       Усталость стремительно накапливалась в его организме. Короткий сон не восполнял потерянного, а еды было недостаточно, чтобы черпать из неё малейшие жизненно важные элементы. Но несмотря на это Чонин радовался тому, что у него всё ещё достаточно сил, чтобы отбиться от голодных сокамерников, если это потребуется. Уж точно он сможет победить старика или щуплого парнишку с полу прозрачной кожей.       Старик проводит каждый день у слабого огня, рассказывая свои сны, а иногда и повторяя их, видимо, забывая что уже рассказывал их. Чонин первое время старался внимательно слушать, надеясь собрать крупицы информации о его сущности, но совсем скоро его истории всё больше стали напоминать пытку, и он начал отстраняться, относясь к его бормотанию, как к белому шуму. Второй же сокамерник постоянно спал, уткнувшись лбом в наэлектризованные прутья. Казалось, что он подзаряжается от этого слабого тока, что идёт по металлу, и ему этого достаточно для существования. Он и ел-то через раз, с каждым днём всё больше напоминая монаха, который дошёл до самадхи. Чонин невольно улыбнулся подобному сравнению, радуясь что его сознание ещё способно выдавать точные описания.       Раз в тринадцать приёмов пищи (именно это времяисчисление выбрал для себя Чонин), всю их пещеру озаряет яркое голубое сияние — предзнаменование того, что пришло время выбрать новую жертву во имя вечной жизни почтенного Герцога. Чонин предполагал, что его первым пустят на расправу, но у Хёнджина был свой особенный план, которым он не планировал делиться. И вот уже дважды Чонина миновала эта судьба, оставляя в мучительном ожидании. Чонин был тем, кто всегда вызывался добровольцем и первым шёл сдавать экзамены или на сложные переговоры. Невыносимо ждать своей расправы. Но сейчас блики синего сияния всё быстрее скачут по стенам, насыщая пространство визуальным холодом, предвестником опасности. В моменте вокруг становится так непривычно ярко, что Чонин щурится. Но ему быстро приходится взять себя в руки, когда он слышит указ Надзирателя и видит его серьёзное лицо среди металлических прутьев клетки.       — На выход, — Надзиратель не называет заключенных по имени, у них нет номеров. Каждый понимает по ледяному взгляду, что именно о нём идёт речь. Теперь Чонин понимает почему даже самые сильные и древние создания боятся этого взора. Он проникает так глубоко под кожу, что, кажется, в вены засунули кусочек льда, который не растает ближайшую вечность и будет блуждать по всему телу, пока не доберется до сердца, замораживая его безвозвратно.       В темноте, где обычно неподвижно спит молодой сокамерник — Крис — раздаётся непривычное шуршание, и уже через пару минут парень появляется у очага света.       — Я могу пойти вместо него? — его голос низкий, словно гром, а после долгого молчания обретает ещё более глубокие ноты. Надзиратель не меняется в лице, не переводит взгляд, продолжая выжидающе смотреть на Чонина, не моргая.       — Думаю, это означает нет, — отвечает Чонин, неловко пытаясь разрядить атмосферу, что ему даётся с трудом под оглушающим гнётом накатывающего страха. Чонин чувствует себя настоящим безумцем, стараясь разрядить атмосферу в тюрьме перед собственным опустошением. Но он всегда и был безумцем. С самого начала.       Проходя мимо молодого сокамерника, он считывает в его взгляде то ли сожаление, то ли зависть. Сложно разглядеть наверняка, когда синее свечение слепит глаза. Надзиратель со скрипом открывает камеру и выпускает заключенного. Нет никаких наручников или целенаправленной магии удержания, есть только его холодные и равнодушные команды.       Чонин то и дело поднимает взгляд на своего старого друга, наивно надеясь увидеть в его взгляде отголоски былой нежности и доброты. Где-то в груди ещё теплится вера в то, что Хёнджин сможет выбрать его сторону и не заставит проходить через мучительные испытания. В голове самовольно выстраиваются мечты о том, что он отвернётся от Герцога и выпустит его на свободу, а сам снова станет тем смешным мальчишкой, который любил всё живое настолько, что однажды решил выучить язык воронов, чтобы общаться с ними на одной волне.       — Хёнджин… — произносит Чонин тихо, на пробу, с трепетом замечая, что ему не хватало таких простых вещей, как имя друга.       — Нет. Не называй меня так, я давно потерял связь со всем мирским. Я не достоин того имени, — в его словах едва ощутимо скользит скопившаяся многолетняя боль. Он ответил автоматически, поддавшись порыву и тут же снова закрылся за своей непроницаемой бронёй. Но Чонину хватило этих пары секунд, чтобы понять, что их Хёнджин всё ещё жив, но он прячет своё болезненное прошлое за этими каменными стенами в подземелье. Чонин успел позабыть, что у этого хмурого парня, когда-то была любовь всей его жизни и был лучший друг. И обоих у него забрала бесполезная война. Хёнджин так и остался со своей виной, блуждать тут под землёй и плести сети из энергии, чтобы хотя бы таким способом поддержать пошатнувшийся мир его родных земель, на которых продолжают существовать его близкие люди.       — Ты не виноват в его смерти. И не виноват в том, что вы хотели жить другой жизнью, — Чонин осторожно касается запретных тем, с трепетом поглаживая настоящую сущность Хёнджина. Он аккуратно переносит всю боль своих друзей на себя и понимает Хёнджина чуть лучше. Ведь если бы ему пришлось пережить то же самое, то вероятнее всего он бы тоже захотел сбежать, сделать всё, чтобы стереть себе память. И вполне возможно создать новый мрачный образ, который бы колол острыми шипами душу. В надежде расплатиться за свои грехи.       Хёнджин не отвечает на его попытки сблизиться, лишь продолжает свой отверженный путь.       — Ты не мог по-другому, тебя нашли без сознания в лесу, — не успокаивается Чонин, стараясь достучаться до воспоминаний о самом главном.       — Хватит! — Хёнджин резко останавливается, и воздух вокруг в одно мгновение пропитывается электричеством от его оглушающего голоса. Огонь над его волосами загорается ярче, а глаза презрительно сужаются. — Кто ты такой, чтобы лезть в мои воспоминания? Что ты вообще знаешь? — Под полупрозрачными спадающими на руки одеждами, слабо виднеется, как он сжимает руки в кулаки. — Ты никогда не терял возлюбленного. Ты только и делал, что всю жизнь бегал за ним хвостиком, пока он носом вертел. У нас… — он запинается, забывая сделать вдох, — … всё было по-другому. Мы были для друг друга целым миром!       Хёнджин опускает голову и замолкает мгновенно, коря себя за эмоциональную вспышку. Свечение с каждым мгновением становится всё тусклее, говоря о том, что его хозяин успокаивается, снова зарываясь глубоко в себе. И в какой-то момент оно гаснет окончательно, оставляя путников в кромешной темноте.       Сердце Чонина разрывается на маленькие осколки, стоит ему вспомнить сон обо всём произошедшем. Ему было безмерно больно видеть, что ждёт его друзей, но не иметь возможности их предупредить. Он оставил их бороться один на один с безумной системой, от которой они оба хотели скрыться.       Безумная несправедливая бойня заставила двоих невинных возлюбленных бежать в непроглядные леса. Но Феликс с самого детства был самым слабым из всей их компании, самым младшим. Его силы так и не развились к моменту начала войны. Он был ещё совсем ребенком, но его всё равно призвали на службу, как перворангового. Без подготовки и возможности защищаться своими силами. Он был, словно человек, которого бросили на растерзание к диким зверям. Хёнджин самовольно вызвался пойти с ним, хоть и был в запасе сильнейших, которых должны были призвать в самом конце, как секретное оружие. Сила Хёнджина была сравни целой армии среднестатистических вампиров. Если бы не строгая монархия, то он бы стал сильнейшим из вампиров Восточных земель. Но в тот момент он носил звание генерала армии, который хотел бы чтобы никаких войн не существовало, и все смогли жить ту жизнь, которую желают. Его доблестный поступок во имя возлюбленного стал для него фатальным. Он был тяжело ранен, защищая собой Феликса, но, закрывая глаза, он улыбался, словно всегда знал, что защита любимого — это его жизненная цель. И он смиренно принимал удары судьбы, лишь бы Феликс остался в живых. Капли, что падали из глаз цвета обсидиана, несли в себе всю боль и сожаление, которое Хёнджин унёс с собой на долгие века.       Когда же он очнулся, то ожидал увидеть перед собой встревоженное лицо возлюбленного, но вместо этого перед ним возвышался командир лекарского взвода, по совместительству его лучший друг — Со Чанбин. Чанбин был рядом всё это время, не подпускал и на метр обезумевших низших и терпеливо ждал пробуждения. Хёнджин знал, что друг рад видеть его живым, но лицо Чанбина укрыла вуаль скорби. Сердце Хёнджина предчувствовало самое худшее, и Чанбин не стал выжидать удачного момента, чтобы сообщить самую опустошающую новость: Феликса больше нет. Все произнесённые дальше слова для Хёнджина не имели никакой ценности. Не имело значения, что его разжаловали за дезертирство и что остаток жизни ему надлежит управлять подземной тюрьмой. Всё это пустой звук для безжизненной оболочки, в которую превратился Хёнджин за секунду. Сама его жизнь не имела смысла без искрящихся глаз возлюбленного.       Чанбина прислали не спроста для оглашения приговора, ведь он был вторым после Феликса, которого он бы никогда не тронул. Любой другой вампир мог бы лишиться головы за считанные секунды, но Хёнджин никогда бы не навредил своим близким. Он был сильнейшим, но в этот момент был похож на потерянного щенка, который потерял нить с собственным домом. Он заблудился в холодном мире, больше не чувствуя тепла Феликса рядом с собой. Чанбин хотел остаться с другом в этот сложный период. Но он был военным лекарем и его сразу же увели сослуживцы, не желая чтобы их командир также лёг под гнётом дезертира.       С того момента прошли уже десятки лет, но он так и не разу его не навестил. Но Хёнджин его не винил, для друга долг — превыше всего. Он был олицетворением послушания и ответственности. Лучший в рядах первого ранга. На него равнялись дети в академии, а барды слагали песни о его легендарных спасениях на поле боя. Ему не следовало водиться с предателем.       Из воспоминаний о болезненном прошлом Чонина резко выдергивает яркий, ослепительный огонь, загоревшийся вблизи.       — Ты многое себе позволяешь, как всегда наивно полагая, что самый умный и что благодаря своим способностям ты понимаешь разбережённые души, — в каждом слове Хёнджина скользит металлический холод. Он снова стал властителем этих подземелий, глубоко спрятав его старого товарища. Надзиратель с силой хватает его за запястья и тянет за собой по шатким лестницам.       — Но ты никогда не чувствовал настоящей боли, каждый раз трусливо прячась за спиной Банчана. Ты думаешь, что понимаешь меня, но ты не смог разобраться даже в собственных чувствах до момента, когда понял, что вскоре всё потеряешь. Ты самый настоящий глупец, Ян Чонин. И тебе не место рядом с правителем, коим вскоре станет Банчан. — Чонин испуганно оборачивается по сторонам, понимая что его ведут не в том направление куда обычно уводят пленников. Они возвращаются назад, к выходу из тюрьмы, но что-то подсказывает Чонину, что Надзиратель решил отпустить его вовсе не на волю.       — Даже сам Банчан понимает, что ты был всего лишь игрушкой. Иначе позволил бы он своему возлюбленному прозябать в подземелье? — На губах Надзирателя появляется привычная злорадная усмешка, не предвещая ничего хорошего.       Чонин и сам ни раз об этом думал, что если бы Банчан имел к нему такие же чувства как и он к нему, то уже давно бы постарался вытащить его. Но шли дни и надежда на спасение стремительно угасала. Чонин неловко хватался за свои мечты, прокручивая всё новые сюжеты их воссоединения, всё отчётливее понимая, что им не стать явью. И после того, как Надзиратель небрежно растоптал его самые светлые надежды, он окончательно поверил в то, что остался совсем один.       Они продолжили свой путь в молчании. У каждого в душе бесновалась собственная топь, утаскивая в глубины переживаний. Несколько поворотов и они оказываются там, где расстилается завеса тайн всего подземелья. Перед Чонином снова возвышается металлическая дверь цвета мокрого песка, манящая и пугающая одновременно.       — Я больше не тот Хёнджин, которого ты знал и сейчас я это докажу, — он говорит с надрывом, прерываясь, словно запыхавшийся кролик, убегающий от своего преследователя. Чонин всё ещё не может думать о нём плохо, какие бы болезненные и необдуманные слова он не кидал в его сторону.       По пещере разлетается оглушающий звон от сильных ударов по прочной двери. Задвижка на уровне глаз открывается почти сразу, словно их появление давно ждали. С той стороны на Чонина смотрят шафрановые глаза с узким вертикальным зрачком. Взгляд тяжёлый и жадный, с похотливым прищуром, за которым следует тихий смех заставляя поежиться в гулкой тишине. Смех подхватывают невидимые тени за дверью и разносят эхом по неведомым далям.       — Какое интересное блюдо ты нам сегодня предоставил, — голос приятный, мелодичный, тягучий, но отчего-то в душе вызывает беспомощную тревогу. Чонин смотрит в глаза, что ласково манят его в свои сети. Он так легко не сдаётся, не зря он так неумолимо учился противостоять любому виду гипноза. Он упорно мотает головой, неловко отводя взгляд. Этот невинный со стороны жест ещё сильнее веселит существо за дверью.       — Упёртый. Мы таких любим, — дверь открывается с шелестящим пересыпающимся звуком, что контрастирует с каменным полом пещеры.       Чонин смотрит вглубь открытой двери и инстинктивно делает шаг назад, натыкаясь спиной на Надзирателя. У него светятся глаза яростным огнём, в них не осталось ни капли сочувствия или сожаления. Он рывком отпихивает Чонина, заставляя продвинуться вперёд. Чонин не успевает опомниться, как оказывается в цепких ледяных конечностях, что оставляют водянистые следы на плечах. Чонин всё так же беспомощно смотрит на Надзирателя, в немом крике моля о пощаде. Но Надзиратель лишь тянется к двери, закрывая её с металлическим лязганьем и оставляя своего бывшего друга на растерзание водяных существ.       Кажется, что легкие сократились в размерах настолько, что не способны пропускать через себя и крупицу воздуха. Он с опаской оглядывает открывшуюся его взору бухту, в которой вальяжно расположились сотни сирен. Они пожирали его взглядом, облизываясь предвещая скорейшую трапезу. Особи, что были на берегу в мгновение ока оказались в непозволительной близости, навязчиво нарушая личное пространство, стараясь оказаться как можно ближе, чтобы вдохнуть манящий запах захваченного в любовные тиски сердца. Вдали эхом разносились всплески воды — сирены что располагались на скалистых лежбищах ныряли в воду, чтобы скорее добраться до своего ужина. Они стремительно окружали Чонина в плотное кольцо, а он мог лишь пятиться в неизвестность, понимая, что рано или поздно окажется прижатым к скалам. Ему некуда бежать и его сил не хватит чтобы справиться с таким количеством оголодавших сирен. Даже если бы он был в своей лучшей форме, он не военный, в его голове нет выгодных тактик боя или выигрышных стоек для схваток. А только благодаря своему учёному уму и выдрессированным манерами, он вряд-ли выберется сухим из воды.       Образовывающаяся воронка гомона вокруг сбивала с мыслей, которые усердно пытались сплестись в сеть успешного побега. Но за одно мгновение всё изменилось: вокруг повисла абсолютная тишина. Чонин на секунду решил, что оглох, а после появилась мысль: «Может быть это Банчан?» — и цепляясь за эту надежду, он лихорадочно оглядывается по сторонам в поисках знакомого взгляда. Но вместо этого он видит, как сирены расступаются, пропуская ближе своего короля.       — Мы рады приветствовать тебя на нашем скромном празднике, маленький вампир, — грузный мужчина, плавно спускается со скалистых ступеней. Вся его кожа покрыта мелкой фиолетово-оранжевой чешуей, а серебристые волосы раскинулись по крупным плечам. Его можно было бы даже назвать симпатичным, если бы трансформация сирен в человеческий облик не сопровождалась каждый раз кровавым месивом вперемешку с остатками рыбьей сущности. Смотря на то, как главарь сирен перешагивал через свой отпавший хвост, Чонин не без отвращения подмечает, что ему повезло родиться вампиром, обращение которых почти не имеет внешних последствий.       За то время пока Чонин отвлёкся, неотрывно наблюдая за творящимся на полу безумием, мужчина успел вплотную подойти к нему и коснуться щеки своими ледяными пальцами, с которых медленно стекала слизь. Чонин поборол свой отторгающий подобную мерзость инстинкт и попятился, тут же натыкаясь спиной на чужие руки, которые сжали его плечи мертвой хваткой.       — Чего ты так испугался, мышонок? Боишься холода? Насколько мне известно вампиры нечувствительны к подобному, — главарь делает ещё один шаг к Чонину и, перехватывая его из рук соплеменника, прижимает ближе к себе, проводя кончиком носа по шее и принюхиваясь к дурманящему запаху.       — М-м-м, чувствую, что ты оберегаешь свою любовь уже долгие годы, как очаровательно, — Чонин пытается вырваться из цепкой хватки, но мужчина только сильнее сжимает руки у него на плечах. — Я заберу у тебя все эти чувства без остатка, а потом заставлю возжелать меня до последнего вдоха, — сирена наклоняется к уху, слегка прикусывая верхний хрящик и совсем тихо начинает напевать мелодичную песню. Чонина пробивает на мурашки с первых же звуков, он брыкается и отдаёт последние силы на то чтобы высвободится из плена, на что главарь лишь жадно ухмыляется, а остальные сирены вокруг кротко посмеиваются, напоминая какофонией скопившихся в пруду жаб в период спаривания.       Ни у одного ныне живущего существа нет способности к сопротивлению чарам сирен, и вампиры не исключение. Некоторые войны могут притуплять слух, ослабевая влияние на несколько минут, но они тренируют это годами. А вот ученые не тренируют вовсе. Чонин не задается вопросом почему никогда не видел этот виток судьбы в своих снах. Все провидцы не могут предсказывать собственную смерть. Это означало лишь одно — именно тут его ждет кончина. Он жалеет лишь о том, что никогда не пытался стать лучше, больше тренироваться. Сейчас он должен заплатить за это самую высокую цену.       Сирены вокруг подхватывают песню главаря и Чонин чувствует, как постепенно начинают неметь пальцы. Оцепенение разносится со скоростью вдоха. Проходит не так много времени, прежде чем он понимает, что не может пошевелиться. Длинные пальцы сирены проводят по подбородку, приподнимая голову и заглядывая в глаза:       — Правильно, не сопротивляйся, — улыбается он и припадает к его губам своими, целуя глубоко, проникая языком в рот и изучая его как собственность. У Чонина разрывается сердце, в голове пульсирует мысль о том, что нужно бежать, но тело безвольно подчиняется пению, проходит ещё пару мгновений и вне собственной воли, он начинает отвечать на поцелуй. Горькие слёзы скользят из уголков его глаз, что противоречит его собственным рукам, которые плавно движутся по накаченной спине главаря.       Круг из сирен сужается под мелодичное убаюкивающее сознание пение. Чонин чувствует, как к нему тянутся холодные руки, касаясь сначала осторожно, но чем плотнее становится круг, тем яростнее прикосновения. Каждая сирена, охваченная плотскими желаниями, стремиться отщипнуть от него кусочек, навсегда запечатлевая момент близости. Острые когти беспорядочно разрывают остатки одежды, оголяя его подчиненное тело. Сирен становится все больше, песня разливается приятными волнами по гроту пещеры. Чонин видит всё меньше переливающегося света, который закрывают жаждущие руки. Кровь сирен закипает, им нужно всё больше, обычных прикосновений им уже недостаточно. Они хотят чего-то явственного, более живого. Чонин чувствует как десятки когтей царапают его оголенное тело, пока главарь покрывает его невинными поцелуями. Под напором острых когтей, царапины быстро превращаются в глубокие раны. Чонин чувствует боль от влажных пальцев, которые по-хозяйски проникают в открытые раны, делая их глубже, желая завладеть его плотью. Главарь сирен слизывает струйку крови из раны, что пустили его сородичи и злорадно улыбается, прикусывая кожу на ключице. Он правит этим балом. Впивается клыками сильнее, впитывая недоступную ранее вампирскую кровь. Остальные сирены, следуют за примером своего главаря и припадают к свежим ранам из которых струится кровь, вкушая чистые непорочные чувства Чонина. Яд главаря распространяется по телу вместе с его слюной, и Чонин перестает чувствовать боль и вместе с этим окончательно теряет себя.       — Не сдерживайся, думай о нём, о твоем выдуманном спасителе, — раздается сквозь пение ласковый голос главаря сирен, и Чонин тут же думает о Банчане, от чего колющая боль сжимает сердце даже сквозь яд, которым наполнено его тело. Он опускает голову и видит как тонкая, почти незаметная игла пронзает его сердце и по ней, плывут дымчатые ручейки, отливающие золотом, прямиком в руки главаря сирен. Он собирает дымок в небольшой шар и поглощает его с торжествующей улыбкой. — Продолжай, — повторяет он снова, и Чонин подчиняется снова и снова, как безвольная кукла. С каждым новым шаром, ему всё тяжелее вспомнить что-то о Банчане, последнее, что он хочет сохранить это его улыбку, каждый раз когда они встречаются и его тихий низкий голос, который зовёт быть рядом с ним. Чонин держится за это воспоминание, что не нравится главарю. С трудом сдерживая ярость, он шепчет о том, чтобы Чонин не противился и дал ему насладиться самыми сладкими и древними воспоминаниями, с которых всё началось. Из последних сил Чонин отрицательно мотает головой, что приводит сирен в ярость. Они начинают шипеть, их глаза наливаются кровью и песня наконец-то затихает.       Главарь сжимает пальцы на шее Чонина и сдавливает, снова приказывая не сопротивляться. Но Чонин будет бороться, даже если это стоит ему жизни. Понимая, что магия не действует, главная сирена с силой припечатывает израненное тело Чонина к скалистой горе. Он чувствует, как стирается о шершавую поверхность кожа и как каждая оставленная рана начинает кровоточить с новой силой.       — Не хочешь по-хорошему, тогда я выбью из тебя эти воспоминания, — шипит главарь сирен и Чонин чувствует как острый коготь скользит вертикально по его грудной клетке, надрезая кожу словно скальпель. Без яда сирен он снова чувствует всю боль, которая распространяется адской магмой по всему его телу. Горячие слезы стекают по лицу, признавая поражение — больше у него нет сил сражаться за эту любовь. Последнее, что он слышит прежде чем сознание его покидает — это оглушающий звук, похожий на взрыв.

***

      Его злость всеобъемлющая, способная нести за собой мировые разрушения. Электрическая рябь завесы трусливо рассеивается, стоит ему ступить на каменистый остров. Каждой клеткой тела он чувствует, что Чонин в нем нуждается больше, чем когда-либо. Он чует его страх и боль, и срывается с места в направлении этих чувств.       Бесчисленные пролеты сменяют друг друга один за одним. И с каждым из них запах Чонина становится всё отчетливее.       Он бы мог разнести всю тюрьму, если бы знал, что это не навредит Чонину и поможет найти его быстрее. В этот момент его раздражает то, что он оставил его одного, хотя и знал об опасности. Глупо оправдываться, говоря, что служба для Чонина всегда была важнее его слов. Он должен был не слушать его, схватить и забрать силой в свой собственный безопасный мир. В конце концов для него применять силу не впервой.       Раздражает, что он мог бы ни о чём и не узнать, если бы не отчаянная забота Сынмина, который пришёл за ним в человеческий мир, ненавидя и Банчана и мир людей. Умолял о помощи. Если бы он был чуть менее верным, то неизвестно в каком состоянии он бы нашёл Чонина, да и нашёл бы вообще.       Прошло всего несколько недель, и поверхностно зная законы тюрьмы, он надеялся, что ничего серьёзного не успело произойти. Но запах говорил об обратном, словно пронзая сердце шипами от белых роз. Добравшись до первого пласта клеток, он вдохнул запах сырости и древности, в перемешку с болью и отчаянием. Обезумевшие заключенные не смели и взгляда поднять на него, чувствуя его расстилающиеся могущество. Банчан медленно обходит каждый угол подземелья, боясь упустить малейшую важную деталь. Постепенно выстраивая в голове логику заполнения клеток и понимая, что Чонина нужно искать намного дальше.       Он молниеносно движется дальше, пробегая один грот за другим, едва улавливая разнообразие запахов, но всё ещё не ощущая нужный даже на мгновение. Его словно ведёт неведомая рука, указывая направление едва уловимым свечением. Банчан уверен, что это галлюцинации появившиеся на пике эмоций, но следует за ним беспрекословно. Сияние пропадает сразу, как только Банчан оказывается в большой пещере, в которой таится лишь одна камера.       Он делает новый глубокий вдох и его лёгкие наполняются едва уловимым, но таким родным запахом роз. Его сердце пропускает колющий удар сожалений, и он в мгновение ока оказывается у прутьев клетки, сжимая сталь до выступающих на руках вен. Он осматривает заключенных яростным взглядом, требуя ответов на свои вопросы от тех, кто не располагает и крупицей информации. В отдалении сгорбившись сидит старик, который первым осмелился поднять на него взгляд. Он заговорщически что-то шепчет себе под нос, раскачиваясь из стороны в стороны, но не сводя мудрого взгляда. Банчан видит в этих глазах былую мощь, растерянную на нужды Герцога. С другой же стороны от старца сидел молодой парень со светлыми волосами, который безучастно смотрит на трепещущий огонь в лампаде.       — Где он? — грубый бас разносится по всему пространству, и Банчан совсем не узнаёт собственный голос. Теперь он принадлежит незнакомой сущности, которая долгие годы покоилась в недрах его души. Прутья тюрьмы, которые едва светились током, согнулись под сильной хваткой Банчана пока окончательно не разломились. Молодой парень обернулся на скрежет, и Банчан увидел зияющую пустоту в его глазах. Казалось, что он уже множество раз видел этот взгляд, казалось когда-то он имел для него значение. Но не успевает Банчан копнуть глубже в своих воспоминания, чтобы зацепиться за них и узнать больше, как помутнение проходит и парень перед ним снова кажется незнакомцем.       — Его увели в медную лощину, — зазвучал бархатистый голос, словно намеренно успокаивал Банчана, чтобы тот не навредил окружающим. Но он зря тратит свою силу, ведь основной целью нахождения здесь было именно навредить всем, кто хотя бы пальцем дотронулся до его Чонина. Банчан хотел было спросить, что он имеет в виду, но предугадав его вопрос, парень лишь указал на проход в пещере и Банчан не останавливаясь помчался в том направлении.       Он сразу понял, что оказался в нужном месте, когда перед ним появилась огромная медная дверь. Не задерживаясь больше ни на секунду, Банчан рванул к ней и одним рывком снёс с петель. То, что он увидел за оседающей пылью, он не мог вообразить даже своим извращенным умом. Окровавленное тело возлюбленного, покрытое кровоточащими ранами и животные, которые как пиявки облепили его со всех сторон, стараясь утолить свой вековой голод. Банчана охватывает безутешная ярость, которую он даже не пытается сдерживать. Он даёт волю своей древней сущности, пробудив её спустя множество столетий в полном объеме. В считанные мгновения он превратился в того, кого хотел избегать всю жизнь. Он чувствует, как сила растекается по венам, как кровь закипает в жилах и пульсирует по каждой клеточке организма. Его глаза заполнились мглой, а зрачки украли алую луну с небосклона и теперь испепеляющим взором устремились на неугодных. Крылья с ломающимся треском прорастали из лопаток, с трудом помещаясь в пещере.       — Отпустили его, — его тон раздаётся громом, от чего каменные стены дрожат, скидывая древние сталактиты в пучину озера. Самые юные сирены пугаются, чувствуя надвигающийся ураган, и прячутся за спинами старших особей, но многие бесстрашно не обращают на него внимание, охваченные похотью, продолжая по кругу терзать израненное тело Чонина. Банчан делает предупреждающий взмах крыльями, снося потоком воздуха добрую половину сирен, напоминающих в этот момент мелких рыбешек, которых вытряхнули рыбаки из сетей.       Отойдя от первого замешательства от появления сильного врага, главарь сирен собрался с духом и вышел из круга сирен, которые в тот же момент встали на его защиту, вытащив острые шипы из костяшек на руках и направили их в сторону Банчана.       — Ты не имеешь права находиться тут, он осуждённый, и мы приводим в исполнение его наказание. Таков закон. Надзиратель этого так просто не оставит, — главарь сирен беспристрастно диктует сухие факты, понимая, что даже самый властный вампир не оступится перед рукой закона.       — Я его забираю, — коротко и грозно отвечает Банчан, надвигаясь массивной чёрной тенью на всех представителей расы сирен, заставляя их пятиться и расступаться до тех пор, пока он не оказывается над израненным телом Чонина.       — У тебя было столько лет, чтобы спасти его, но ты не замечал очевидного, играл с его чувствами и думал, что так будет длиться вечность. А сейчас в тебе вдруг заиграл прекрасный герой-спаситель. Хочешь по взмаху волшебной палочки перечеркнуть всё прошлое, позабыв о всей той боли, что ему причинил? — Главарь умело пользовался воспоминаниями, которые собрал используя их как эмоциональное оружие, давил на самые кровоточащие раны в груди Банчана. А тот совсем позабыл, что из себя представляют сирены и насколько они могут быть безжалостными.       Пользуясь замешательством Банчана, главарь подобрался ближе к телу Чонину и протянул руку к его запястью, стараясь схватить как можно незаметнее, но крепко, чтобы хватило скорости оттащить в озеро, где сирены будут на своей территории, а значит смогут использовать свои силы на максимум. Главарь сирен полагал, что его слова засели в голове Банчана, затуманивая разум, который окутала жалость. Вампиры подвластны чарам. Многие, но не Банчан. Он хватает сирену за тянущуюся руку, не позволяя и кончикам когтя коснуться окровавленной кожи. Заламывает руку до хруста, поднимая над землёй и с силой отбрасывая к сородичам.       — Я убью каждого, кто сделает хоть шаг в его сторону, — он уже не говорит, он рычит и оскаливает клыки, готовый разорвать ими любого, кто хотя бы шелохнётся в их сторону. Сирены замирают, лишь жадно смотря на то, как кровь скапливается под лежащим на холодной земле телом. Они облизываются, их грудь медленно вздымается, напитывая лёгкие дурманящим запахом крови и плоти.       — Чан… — раздаётся тихое, едва слышимое, но Банчану этого достаточно, чтобы в ту же секунду упасть на колени и склониться над Чонином, складывая над ними крылья куполом, закрывая от внешнего мира.       — Не говори ничего. Прости, что так долго, слишком долго… — Он берет его за руку, такую холодную и лишенную жизни, а Чонин лишь улыбается из последних сил и Банчан видит, как искры жизни угасают в его глазах. — Всё будет хорошо, обещаю, — стоит ему закончить предложение, как глаза Чонина закрываются и он теряет сознание.       Банчан подхватывает Чонина на руки и распрямляется, зловеще раскрывая крылья и наставляя на врагов заостренные кости, на верхушке крыльев. Но сирены не чувствуют страха в безумстве, вызванном жаждой. Они срываются с места, одна за одной накидываясь на крылья, которые разрывают их на лоскуты, но даже после смерти они всё ещё отчаянно тянутся к своей жертве. Банчан прижимает Чонина к себе и медленно отступает, продолжая давать отпор нападающим. Крылья в таком маленьком гроте дают ему только возможность отбиваться, но нападать у него нет никакой возможности. Не сейчас, когда на его руках умирает самое дорогое существо во всех вселенных.       Отбившись от основной части сирен, Банчан, тяжело дыша, смотрит на главаря, а тот лишь вопросительно изгибает бровь:       — Всё ещё думаешь, что самый могущественный? — его слова звучат, как насмешка, ведь ему никогда не понять, что во имя любви можно отдать всего себя без остатка. Как и Банчан не понимал этого до самого последнего момента.       — Даже если я умру здесь, я не позволю вам его и пальцем тронуть, — глаза Банчана пылают черным огнём, распространяя решительность и неотступность. Но вместо приказа для атаки, главарь лишь громко заливисто смеётся. В окружении кровавых ошметков от бывших собратьев он выглядит обезумевше зловеще.       — Я уже вкусил его, а для сирен это подобно брачному договору. Теперь я найду его, где бы он не находился. И когда тебя не будет рядом, я заберу то, что принадлежит мне по праву, — он не дожидается ответа, разворачивается спиной и плавно, грациозно уходит в воду, периодически посмеиваясь.       Банчан презрительно смотрит на оставшихся сирен, которые лишившись защиты главаря, продолжают немощно тянуть руки к телу Чонина, но не могут и пошевелиться, боясь за свои собственные жизни. Банчан не сводя с них взгляда, поспешно поднимается обратно в тюрьму, крепко держа в руках леденеющее тело.       У двери его встречает Надзиратель, безучастно прислонившийся к стенам грота. Он совсем не изменился за столько лет, только стрижка стала короче и свечение стало тускнее. Глубоко вздохнув, Банчан борется с тем, чтобы яростно накинуться на него, но вовремя вспоминает, что на всё это у него нет никакого времени. Банчан изменился, ставя на первое место свою любовь. Он готов биться насмерть и со смотрителем тюрьмы, и с собственным отцом и с любым другим существом, которое осмелится коснуться Чонина.       — Я не буду тебе мешать, — голос Хёнджина тихий, рассыпается пеплом по взъерошенной душе Банчана. Он никогда не признавался самому себе, но он безумно скучал по Хёнджину. Единственному вампиру, который не боялся использовать всю свою силу против будущего наследника. Банчан до сих пор не смог смириться с приказом отца, сослать того за предательство. Банчан, ещё живя с отцом, множество раз пытался его вразумить. Предложить отправить его обычным рядовым на поле боя или хотя бы убирать казармы при дворе, но тот наотрез отказывался. И только потом Банчан понял почему. Узнал, во что он превратил силы Хёнджина. Это и стало последней каплей в его решении сбежать из дома. В тот момент он понял, что отец не остановится ни перед чем.       — Как ты вообще мог его туда отправить? Вы же были друзьями, чёрт тебя подери! — Банчан не верит, что его друг мог так поступить с тем, с кем разделил детство. Не верит, что их Хёнджин способен на зло. Но глядя на то, что стало с Чонином, приходится смириться с тем, что любые существа способны измениться под гнётом общества и не стоит жить прошлыми воспоминаниями. — Я тебя никогда не прощу…       — Постарайся защитить свою любовь. Ведь я однажды не смог, — Хёнджин не обращает внимания на слова Банчана, словно все его поступки были направлены на то, чтобы его никогда не прощали. Он неотрывно смотрит в глаза юноши и в его бесцветных глазах читается скорбь от потери. Банчан всегда задавался вопросом: "Почему он не противится и не пытается сбежать?" - но теперь в его глазах считывает ответ — это наказание, которое он сам себе навязал. За то, что не успел спасти, за то, что предал слова о вечной любви, и за необорванную жизнь без возлюбленного.       Банчан ничего не говорит, исчезая в полумраке пещеры. На душе скребутся демоны. Ему хотелось бы начать новую главу с абсолютно иной историей, забыв обо всех невзгодах. Но сейчас в его руках борется за жизнь самый дорогой человек, и именно Хёнджин в ответе за это преступление. Желание мести плещется на побережье души Банчана, но он научился расставлять приоритеты. Сейчас он должен спасти Чонина, пока это ещё возможно, но он обязательно вернётся, чтобы отомстить за каждую пролитую каплю крови.