Спасение династии

      В мрачном одиноком саду слышны лишь отдаленные скрипучие карканья воронов, которые не решаются нарушить покой белоснежных кустов роз. Чонин видит в них свою отдушину, ведь они олицетворяют его способность заботиться и поддерживать нечто живое, а не только бездумно и кровожадно лишать жизни. Чонин аккуратно промазывает садовой пастой свежие срезы стеблей, цветы от которых послужат напоминанием о чистой любви. Он готовит их для Чанбина, который всегда заходит к нему за свежими цветами, когда его сердце скорбит о матери. Он возложит умиротворяющие цветы на её могиле, рассказывая о том, как насыщена его жизнь. А в конце дня голосом полным сожалений скажет, что безумно скучает. Чонин иногда навещает Госпожу Сон вместе с ним, отдавая дань воспоминаниям о доброте, которой она окутывала каждого нуждающегося, и которая прервала её жизнь в одно мгновение. Она отдала жизнь на защиту слабых, но до сих пор Чонин не может понять, так ли это было необходимо. Она нашла отдушину в спасении существ, оставив своего сына и мужа сгорать от одиночества, омраченном глубокой потерей.       В темноте под арками коридора раздаëтся тихий хлопок, за которым следуют оглушающие шаги нескольких пар военных сапог. Чонин не спутает этот звук ни с чем другим.       — Ян Чонин, — официально начинает мужчина, статным, властным голосом. — Приказом Герцога Восточных земель, ты лишаешься своего ранга за неисполнение служебных обязанностей и будешь сослан в Подземную Тюрьму до заката Кровавой луны.       Чонин всё так же продолжает возиться со своими кустами, не отвлекаясь на собственного отца. С самого детства его терзали сомнения о том, способен ли этот мужчина любить. Сколько он себя помнит, они всегда были вдвоем, не впуская в свою жизнь посторонних. Он запрещал спрашивать про мать, сурово наказывая при любом упоминании о ней. У Чонина осталось буквально несколько воспоминаний о том, как она так же сидит в саду, выращивая розы и негромко смеётся, когда слуги заводят с ней беседу. И смех этот расстилался песней в каждом уголке замка. Наперекор всем законам и предписаниям, она всегда одевалась исключительно в белое, чем ярко контрастировала с ало-чëрным миром вокруг. Казалось, что даже Кровавая луна меркнет на её фоне, ведь женщина затмевала её своим завлекающим, мерцательным свечением.       Последнее воспоминание о матери покрыто тайной, но не забывается уже множество лет. Он помнит, как её заковывают в кандалы в самом центре рынка, на глазах у людей. Чонин бежит за стражей, но спотыкается и падает, разбивая свои детские коленки в кровь. После же им больше не удалось встретиться. Её сослали в Загорье — место, в котором обрывается любая история. Если из Подземной тюрьмы есть возможность освободиться, — в зависимости от степени тяжести преступления, — то ссылка в Загорье приравнивалась к смертной казни. Кровавая точка в любом приговоре. И самое безумное было то, что не было единого закона, по которому применяли эту меру наказания. Её мог назначить только Герцог, по своему желанию и прихоти, и никто не осмеливался узнавать, в чём причина такого сурового наказания. Чонин прекрасно знал, что его матери уже давно нет в живых, но в моменты отчаяния всегда смотрел на верхушки гор, где покоилась её душа, и на сердце становилось немного теплее, как от самых бережных материнских объятий.       Чонин, не торопясь, заканчивает с цветами и равнодушно разворачивается к отцу. Он уже видел этот сценарий в своих снах, знал, что отец не будет пытаться защитить его перед Герцогом. «Долг превыше жизни», — эта фраза выбита в его подсознании кровавым шрифтом, который впивается своими колючками в иллюзию о крепкой семье, в которой на первом месте стоит безопасность и защита близких.       Стоит Чонину сделать малейший шаг к отцу, как ему перегораживают проход два солдата, облачëнные в чёрные кожаные плащи с вышитыми крестами на груди. Они хватают его с обеих сторон под руки, надавливают между лопаток, заставляя почтительно поклониться отцу.       — Ты не смог вернуть отбившегося от рук ребенка. И после этого ты смеешь называть себя Советником? Это смешно. На твоем месте я бы собственноручно сложил полномочия. Но ты считаешь себя достойным. Посмотрим, как долго ты протянешь в тюрьме. Уведите. — Слова, которые не написаны в пергаменте от Герцога. И это всё, что способен сказать отец на прощанье своему сыну! От этой мысли на губах появилась горькая усмешка, а глаза на секунду защипало. Но Чонин быстро собрался, не позволяя эмоциям взять над собой вверх. Они ему ещё понадобятся при встрече с Надзирателем тюрьмы.       Страже даже не нужно применять к нему усмиритель, ведь Чонин уже давно свыкся с мыслью о том, что будет коротать жизнь на задворках этого мира. Оказавшись в последний раз перед Банчаном, он и не надеялся, что тот послушает его и явится в замок на поклон к отцу. Чонин знал, что его тело не достаточная цена для того, чтобы сломать стену, которую столько лет выстраивал Банчан, вокруг своей безопасной зоны. Конечно, в глубине души таилась мысль, что всё получится, но это в нём отчаянно бился безнадëжный романтик.       Теперь, когда его роль наконец-то сыграна и этот спектакль под названием «вечный слуга для наследника престола» окончен, он может признаться самому себе, что отдаться Банчану — было его последним желанием. Он сам и не заметил, как их совместное прошлое на века запечатлелось в его сердце. Казалось, что сны о Банчане это всего лишь отражение негативных мыслей, в которых он неизменно должен был служить и выполнять малейшую прихоть. Но если раньше Банчан был редким гостем в его сновидениях, то после их близости он являлся ежедневно. И сны эти перестали быть размытыми и поверхностными. Они буквально кричали о том, что всё это время Чонин испытывал к нему чувства, выходящие за грань долга. Но из-за своей неопытности он смог разобраться в них только сейчас, стоя на обрыве своего жизненного пути.       Его, закованного в кандалы, ведут вдоль озера, где они проводили всë своë время совсем малышами. В те беззаботные дни они часто играли в угадайку, придумывая всë новые варианты тому, что же находится посреди этого необъятного водного хранилища. Но их фантазии были не омрачены реальностью, и они не могли даже представить, насколько злосчастное место находилось совсем рядом с ними. Его корни проникли глубоко в династии многих вампиров, вызывая животный страх. Чонин не мог предположить даже в самом страшном сне, что он вырастет и станет тем, кого озеро поглотит без остатка.       На пристани его уже ожидает высокая мрачная фигура Надзирателя. Издалека кажется, что его очертания размыты, он словно туман, который расстилается по поверхности озера на рассвете. Его одежды светло серого цвета с полупрозрачными лоскутами развивающимися на лëгком ветру. Его взор спрятан за капюшоном, но Чонин прекрасно знает, что Надзиратель издалека учуял его страх и уже облизывается в предвкушении свежих эмоций.       Стоит Чонину вступить на пристань, как две пары абсолютно белых глаз оборачиваются к нему, осматривая с головы до пят. На губах Надзирателя тут же появляется торжественный оскал. Прошло не так много лет с тех пор, как они были друзьями, с одинаковыми мечтами о счастливом мире полном красок. Тогда нельзя было и предположить, как сильно изменятся условия их жизней.       Чем ближе Чонин подходит к Надзирателю, тем холоднее становится воздух. Но ни у кого здесь нет способностей к холоду, и кажется, что это происки собственного воображения. Фигура снимает капюшон, оголяя голову с коротко стриженными волосами грифельного оттенка, на кончиках которых, словно дымкой струится синеватое свечение скопившееся после поглощения эмоций заключëнных.       Страж по правую руку начинает зачитывать приговор Чонина, но Надзиратель останавливает его вытянутой ладонью.       — Все присутствующие знают приговор и права, грузите уже пленника на судно, — его голос изменился до неузнаваемости за столько лет, проведëнных в подземелье. Чонин хорошо помнит, что раньше его голос был звонким, пропитанным жизнью и он часто произносил слова нараспев. Он любил примерять на себя разные голоса, гадая, каким же он станет, когда вырастет. Сейчас же этот голос низкий, холодный и лишëн любых красок. Он перерабатывает внутри своего тела множества эмоций и для него самого их не остаётся. Смотря на Надзирателя, кажется, что он выцвел из этого мира; он, словно персонаж в мультике, которого забыли раскрасить. И только голубоватый дымок, скользящий по макушке, напоминает о том, что он всё ещё жив.       В лодку Надзиратель никого, кроме заключенного, не впускает, ссылаясь на то, что летать он не умеет, а лодка может и утонуть от количества существ на ней. Страже ничего не остаётся, как отступить, не желая лишний раз связываться с силой, лишающей эмоций и воспоминаний. Слава о Надзирателе летит впереди него и его боятся даже вне подземного мира.       Кандалы слетают с рук по одному щелчку пальцев Надзирателя. Чонин потирает запястья в местах соприкосновения с холодным металлом и переводит робкий взгляд на старого друга. Тот сидит на корме лодки, указывая направление для их недолгого путешествия. Смотрит, словно сквозь него, в одному ему понятном направлении. Чонин не привлекает к себе излишнего внимания, садится на нос лодки, опустив ноги к воде, едва ли её не касаясь. Он прокручивает в голове всю свою нелепую жизнь, в которой беспрекословно следовал правилам, выдуманными его отцом и обществом. Весь их род испокон веков нёс лишь одну функцию и был подобно сущим двойником предыдущего поколения. Многие из них кончали жизнь самоубийством вслед за Герцогами, которым служили. Связывало ли их что-то большее, кроме работы? Вероятнее всего он был не первым, кто в итоге влюбился в своего владельца. Теперь он понимает, что старался вернуть Банчана в этот прогнивший мир не только из-за указа Герцога. Чонину не хватало Банчана: его своенравности, дикости, переплетающейся с неожиданной заботой и шутливостью. Банчан был очень непростым существом, но он любил в нём его прямоту и желание всё изменить. Если призадуматься и копнуть поглубже, то можно вспомнить, что с самого детства Чонин заворожëнно слушал каждое его слово и верил в любую его мечту больше, чем в свою собственную. Но когда Банчан решил покинуть мир вампиров, он не позвал с собой Чонина. И это закрыло дверь надежды в сердце мужчины. С тех пор он верил, что был всего лишь игрушкой в руках будущего наследника. И единственным близким человеком для Банчана оказался Минхо — верный спутник и настоящий советник. Чонину хотелось быть особенным, тем к кому Банчан может прислушаться и доверить любое слово. Но Банчан перечеркнул всё доверие одним взмахом, променяв его на своенравного, эгоистичного и грубого охранника.       — Я чувствую сладкий запах воспоминаний о первой любви, — неожиданно раздался утробный голос за спиной Чонина и тот вздрогнул, схватившись за край лодки, чтобы удержать равновесие. — Как давно я не питался подобными воспоминаниями, — Надзиратель растягивал каждое слово, подобно тому, как говорил в детстве, но с его нынешним голосом эта манера речи должна была звучать более, чем пугающе. Чонин повернулся к Надзирателю и лишь слабо улыбнулся, представляя перед собой образ белобрысого мальчишки из детства, который так и не угадал, каким станет, когда вырастет. Надзиратель нахмурился, когда не получил должного эффекта от своих слов, и дальше они плыли в тишине.       Чонин не чувствует страха по отношению к Надзирателю, хотя и знает, какая процедура их ждëт в самое ближайшее время. Больше его пугали другие заключенные, о которых в обществе ходили лишь легенды. Изголодавшиеся и безумные, у которых забрали последние граммы адекватности, которая могла бы сдерживать их инстинктивные желания. Но самое жуткое — сердце подземной тюрьмы, в котором творится никому неизвестное безумие, и многие после этого не возвращаются к своим привычным жизням, даже после истечения приговора.       Тревога, что начала подступать сразу как только он взошел на борт лодки, разрасталась. Он накручивал себя, представляя самые худшие варианты развития событий. Чем ближе они подплывали к тюрьме, тем ощутимее становилась сила Надзирателя. Атмосфера вокруг него накалялась, становилась всё более угрожающей. Цепко держала подрагивающую душу Чонина в своих когтях. Он не был бесстрашным воином, вся его жизнь прошла за книгами, свитками и докладами. Он не был уверен, что сможет постоять за себя, если что-то пойдёт не так. А предчувствие так и шептало ему, что что-то обязательно произойдёт. И мертвенно белые глаза позади служили безмолвным подтверждением.       Лодка всё ближе подплывала к небольшому острову, который со всех сторон окружали острые скалы, растущие прямиком из недр озера. Сам остров пустовал и только чёрная поглощающая арка стояла в его центре. Даже издалека было видно, как переливалось всеми цветами синего неощутимое полотно внутри этой арки. Проходя через него, ты оставишь свою жизнь в прошлом и уже никогда не будешь прежним. Оно заставит вспомнить всё и сконцентрироваться на этом, чтобы не терять время на природный процесс памяти. А после сотрёт всё самое лучшее, что ты смог вспомнить, оставив за собой лишь шлейф потери.       Чонин тяжело вздыхает, стараясь в последний раз прожить все те счастливые воспоминания, которые он успел накопить за свою не такую уж и долгую жизнь. Развеять по телу последние волны тепла, которых он будет постепенно лишаться день ото дня. Ему хотелось запереть под надёжный замок все крупицы добра, что подарила ему жизнь. Сделать всё возможное, чтобы незримые колкие щупальца Надзирателя не добрались до всех уголков его подсознания. Но его сил недостаточно, чтобы противостоять этой магии. Даже в самых технологичных землях их мира, ещё не придумали, как побороть эту ужасающую силу.       Лодка выравнивает курс и готовится к причаливанию. Волны скользят по гладкому дереву, издавая шуршащий лязг, словно поверхность воды покрыта маленькими морскими ежами, которые карабкаются всё выше, чтобы добраться до гостя и кольнуть его в самое сердце. Чонин растворяется в своей тревожности, принимая её как должное. В голове проскальзывает нелепое: «Может сбежать?» — он оглядывается по сторонам, горько усмехаясь, понимая, насколько эта мысль абсурдная. Вспоминает слова Надзирателя о том, что он не умеет летать. Был ли это его шанс? Подсказка от старого товарища? Он мотает головой. Зная бездушие Надзирателя, это была скорее проверка, чтобы заставить провиниться сильнее, загоняя в самые недры тюрьмы.       Надзиратель с интересом наблюдает за его смятениями и не перестаёт хищно улыбаться, предвушая коктейль из разных энергий, который он получит после первого соприкосновения с его воспоминаниями.       Лодка пришвартовывается с нехарактерным скрипучим лязгом, словно металл коснулся стекла. Звуковая галлюцинация, вызванная немой тишиной вокруг. С первым же шагом на каменистой пристани, по всему телу пробегает волна пронизывающего холода. Чонин чувствует скопление тëмной энергии, которая смешивается с яростью и похотью. От такого эмоционального коктейля ему тяжело дышать, в голове мутнеет и подгибаются ноги. Он всегда был слишком чувствителен к эмоциям других. И с каждым мгновением становится всё очевиднее, что на этом острове он долго не протянет. — На это и расчёт, — горько замечает он про себя, стараясь сделать вдох полной грудью, привести мысли в порядок, но что-то предательски мешает. Словно камень опустился в лëгкие и теперь непрерывно душит его.       Длинные холодные пальцы цепляют его за плечи, не давая упасть.       — Я знал, что тебе понравится у меня в гостях, — тихий загробный шепот раздаётся над ухом и Чонин понимает, что Надзирателю доставляет удовольствие его нестабильное состояние. Он старается собраться, чтобы лишний раз не радовать этого сумасшедшего. Кажется, что ещё немного, и он сожрёт его целиком, так и не посадив в клетку.       — Хёнджин, тебе обязательно быть настолько омерзительным? Мы же раньше были друзьями, — имя Надзирателя необдуманно слетает с его губ. Он не пытается вызвать сочувствие, но и сдерживать отвращение к новому настоящему у него нет сил.       — Как хорошо, что ты скоро всё забудешь и перестанешь задавать тупые вопросы. Надзиратель морщится от соприкосновения с личным прошлым. Чонин чувствует, как задели его эти слова, пусть он и старается держать себя в руках, по привычке переходя в мгновенную атаку. Надзиратель привык забирать чужие воспоминания, но его собственные никуда не делись, он не способен переработать их в энергию. И как обратная сторона медали — он помнит всё до мельчайших подробностей из своей жизни: как жил, с кем дружил, кого любил и уважал. Иронично запертый в собственной клетке.       Надзиратель плавно направился вперëд ко входу в Подземную тюрьму, оставляя Чонина позади. Зная, что бежать ему некуда, да и привычки хорошего мальчика останутся с ним до самой смерти.       Чонин оборачивается к озеру, стараясь запечатлеть звуки волн, плавно накатывающих на каменистый берег, лëгкий ветер в волосах и закатное солнце, что соприкасается с далëкими пиками гор. Созерцание — всегда было одним из важнейших способов медитации. Душа чувствует себя свободной, имея возможность смотреть вдаль, устремляясь всем нутром к горизонту. Через считанные мгновения его запрут в клетке, что уже является для него самым жестоким наказанием.       — Я бы выбрал умереть быстро, — произносит он совсем тихо, и ветер уносит его слова вдаль. Он вздыхает, всё ещё стараясь унять дрожь от накатывающего волнения и страха. Неловко оборачивается и видит, как Хёнджин терпеливо ждёт его у входа, недовольно сложив руки на груди, но не мешая ему наслаждаться последними минутами свободы. Чонин ухмыляется, думая, что может в его старом друге и осталось что-то хорошее даже после стольких лет. Но не стоило углубляться в эти мысли, ведь дальше их ждала совсем не прекрасная сцена воссоединения старых друзей. Всё-таки его друга сломало пребывание в Подземной тюрьме и едва ли теперь он тот, с кем они вместе сбегали по ночам, чтобы забраться на крышу самой высокой башни в замке и проследить за парадом планет.       Чонин подходит ближе к завесе и чувствует, как начинает пахнуть озоном от взаимодействия холодного воздуха со слабыми разрядами электричества. Запах, как после летней грозы. Он снова навевает воспоминания, как они с Банчаном подростками прятались в небольшой пещере от неожиданно начавшегося дождя. Как соприкасались их плечи и как крепко он держал его руку в своей, не желая отпускать даже, когда в этом уже не было необходимости. Чонин, оглядываясь назад, понимает, что уже тогда всем сердцем любил этого хулигана, который постоянно втягивал его в неприятности. Следовал за ним по пятам и стремился быть надëжным щитом ото всех невзгод.       — Быть щитом, — произносит одними губами Чонин, всё так же смотря на переливающееся полотно перед ним. — Правильно. Я здесь, потому что хочу защитить то, во что он верит, — глаза начинает щипать от полного принятия себя и своего долга. Он всë делает правильно, так как учили, и, что самое главное, так как он сам того хочет. Если через свои собственные страдания он сможет подарить Банчану ту жизнь, к которой он стремиться всей душой, то Чонин сделает это, не задумываясь.       С умиротворяющей улыбкой на лице он делает решительный шаг, погружаясь в материю завесы. Голубой огонь молниеносно пробирается под кожу, исследуя каждый участок его тела. Сердце учащает ритм, совершая множество ударов в секунду. Кровь разжижается, всё быстрее разгоняется по телу, будто беспощадный шторм, который вышел из берегов озера и захватил его тело без остатка. Яркая вспышка света ослепляет и приносит пронзающую боль. Ломает каждую клеточку его тела, вырывая корни самой сущности. А после в одно мгновение всё затихает и вокруг расстилается гробовая тишина. Чонин не слышит даже собственного дыхания. Воспоминания тихим ручьем скользят по его травмированной душе, становятся красочнее и отчётливее, а потом начинают отдаляться всё дальше и дальше, пока не исчезают вовсе. Огонь принимается за последние воспоминания, о том как они с Чанбином сидят у кустов с розами и как он рассказывает смешные байки о новобранцах. Переходит к воспоминаниям о Сынмине, который шутит над тем, что можно придумать, как зачаровать Банчана — где-то в его старинных книгах точно есть рецептик. А потом огонь замирает на воспоминании о ночи с Банчаном. Огонь мечется из угла в угол подсознания, словно пытается нащупать оттенок воспоминания. Даже высшая магия не способна дать чёткий и единственный верный ответ о той ночи. Но Чонин готов бороться за него и делает усилие, чтобы вспомнить всю ту боль, которую причинил ему Банчан тогда, то как саднило сердце из-за осознания того, что это не по любви, а лишь услужливая интрижка. С каким тяжëлым сердцем он возвращался домой. Огонь делает ещё несколько оборотов и в конечном итоге верит, оставляя это воспоминание нетронутым.       Огонь забирает у него ещё несколько тëплых воспоминаний прежде, чем появляется Надзиратель и с силой выталкивает его из огня.       — Первичный обряд завершён, пошли, — в темноте тюрьмы дымка на его голове становится ярче и сейчас выглядит как неоновые вывески в мире людей. Свет отражается от его белой кожи, придавая небесный оттенок и делая совершенно иным существом.       — Знаешь, ты мог бы родиться эльфом, в какой-нибудь совершенно другой вселенной. Тебе бы пошло. Был бы таким же холодным и потерянным, скитался по лесам, — поддаётся эмоциональному порыву Чонин, не осознавая, что может только рассердить Надзирателя. Но после обряда было чувство, будто часть мозга очищена, и это дарило пугающее ощущение легкости, некой раскованности. А может быть Чонину уже нечего терять. Часть себя он уже потерял, осталось не так много.       — Я сейчас даже не вампир, какой к чёрту эльф, — чистосердечно произносит Хёнджин и сам пугается своего откровения. — Прекрати нести чушь и топай быстрее, — снова привычно злится он и нетерпеливо подталкивает его в спину.       Они спускаются всё ниже и ниже. Воздух становится всë более спëртым и сырость оседает в горле плотным слоем. Слышно тихое пение капель, которые падают со сталактитов и разбиваются о скалы. Чонин то и дело спотыкается, ведь из света вокруг только свечение макушки Надзирателя. А тот движется плавно, как будто его ноги и вовсе не касаются неровной поверхности.       Когда вдалеке виднеется слабый, но такой привычный свет, Чонин понимает, что они спустились до первых этажей тюрем. Здесь сидят самые первые заключенные, отбывающие свой срок со времен постройки тюрьмы. Если Чонину не изменяет память это было более десятка веков назад. Они сидят в заточение настолько давно, что уже мало похожи на вампиров, людей или любых других известных существ. Их крупные тела покрыты шрамами, которые, вероятнее всего, они сами себе оставили стараясь скрыться от навязчивых голосов в своей голове. Когда Чонин приближается к их клеткам, они подходят ближе на свет, словно мотыльки, но глаза смотрят сквозь него, ведь они давно утратили способность отчётливо воспринимать окружающий мир. Огонь сдерживал любые их порывы и поддерживал состояние, которым легко управлять. Чонин заглядывает в их стеклянные глаза и с ужасом думает о том, хочет ли он продержаться столько же сколько и они.       Надзиратель уводит его дальше, вглубь, где расположены тюрьмы тех, кто нарушил законы в последние несколько сотен лет. Большинство из заключенных здесь в сознании и кажется, что даже отдают отчёт в собственных действиях и отголосках мыслей. Но они не общаются с сокамерниками, сидят по углам, смотря в одну точку или рисуя не замысловатые символы вокруг себя. Каждый из них погружен в мир, в котором им разрешили прибывать. Некое подобие медитации для сохранения остатков энергии.       Их путь проходит мимо легендарной металлической двери цвета мокрого песка, которая инкрустированна крупными синими камнями. На уровне глаз располагается маленькое оконце-задвижка. Чонин невольно останавливается, пленённый сначала красотой двери в невзрачном подземелье. А после он прислушивается и слышит сначала тихий шепот, который так и манит, чтобы его разобрали лучше. Но стоит ему сделать шаг к двери, как шепот перерастает в тихое пение, оно завораживает и пленяет, зарождая в груди теплое чувство спокойствия и безопасности. Чонин хочет сделать ещё один шаг, но грубая хватка останавливает его и с силой направляет в сторону камер.       — Тебе ещё рано туда, — цедит Надзиратель, явно раздражаясь, что пленник ведëт себя слишком раскованно для того, кому предназначено коротать в тюрьме века.       — Что там? — всё ещё не сводит взгляда с таинственной двери, но плетётся за Надзирателем, с трудом переставляя ноги, продолжая спотыкаться о каменные выступы.       — У тебя ещё будет шанс узнать, — Надзиратель лишает его всякого объяснения, лишь сильнее сжимает руку на его предплечье.       Дальше они идут в тишине, но путь их недолог. Они проходят несколько арок и Надзиратель наконец-то останавливается. В новом помещении совсем тихо и кажется, что, кроме этой клетки, вокруг больше ничего нет, лишь кромешная темнота. В середине горит слабый фонарь, рассеивая круги света на своих гостей. Надзиратель заводит Чонина в его новый дом и запирает магический замок.       — Осваивайся. Экскурсию проводить не буду, новые дружки тебе расскажут, что тут да как, — с этими словами он удаляется вместе со своим неоновым свечением и вокруг становится ещё темнее. Чонин ни раз думал, кем же окажутся его сокамерники. Страшно было представить, что это будут скалоподобные личности, которые могут по прихоти своей переломать ему позвонки, ударив, к примеру, коленом.       Он тихо выдыхает, стараясь не привлекать внимание, но в углу комнаты что-то начинает скрестить. Чонин задерживает дыхание, стараясь успокоиться и напомнить себе, что, кто бы здесь не находился с вероятностью девяносто процентов, это вампир. И скорее всего сил в новоприбывшем больше, чем в том, который не первый день сидит в темноте. Не моргая, Чонин следит, как неопознанная фигура медленно встаёт, кряхтя и матерясь себе под нос. Шаркая ногами по земле, направляется прямиком к нему. Он всё ещё не видит своего противника целиком и не понимает насколько он агрессивно настроен. Выжидающе замирает, осматриваясь вокруг, взвешивая, что можно использовать в качестве оружия. Чонин пару раз смотрел фильмы про человеческие тюрьмы, где показывали, что с первого дня нужно показать своё место в пресловутой иерархии. План действий был примерно такой же.       Звуки шагов раздаются всё громче, приближая нежеланную встречу. Ещё хватит времени чтобы метнуться, схватить фонарь и разбить его о голову неугодного. Чонин делает выпад, хочет наклониться за оружием, но встречается со сморщенным взглядом, обрамлëнным глубокими морщинами и нависающими толстыми седыми бровями.       — Новичок, — выдаёт своим скрипучим голосом старец и усаживается у мерцающего огня, сложив под собой ноги. — Хотел бы сказать, что добро пожаловать, но ничего доброго тут нет, — он откашливается и причмокивает губами, начиная покачиваться из стороны в сторону. Чонин смотрит на него с подозрением, но заметно выдыхает, поняв, что старик может и с причудами, но явной опасности не вызывает. Чонин садится напротив него на достаточном расстоянии, всё ещё держась особняком. Внешность может быть обманчива. Старик прикрывает глаза и продолжает свой монолог:       — Мне сегодня снился удивительный сон, как я лечу на драконе с горящими глазами, но тут он превращается в камень, и мы падаем в жерло вулкана. Огонь в нём не обжигает и состоит из маленьких лопающихся шариков…       Чонин с трудом вникает в повествование, и это даётся особенно тяжело, когда старик неожиданно начинает смеяться, потом задыхается, а потом и вовсе похрюкивает над собственными шутками. Теперь становится окончательно понятно, что он не в себе. Остаётся только надеяться, что его сумасшедшие сны — это самое страшное оружие, что он заготовил. С ними Чонин уж как-нибудь смириться, не зря столько лет дружит с Сынмином, который не затыкается ни на минуту.       — Он тебя не тронет, — раздаётся слабый голос из темноты и Чонин невольно вздрагивает. Было ошибкой с его стороны так быстро расслабиться, не обследовав всё помещение целиком. Но в большинстве клеток заключенные сидят по двое, вот он и не догадался, что здесь его поджидал кто-то ещё. Всë его тело напрягается, как натянутая струна, и медленно разворачивается к голосу, испуганно скользя из одного тëмного угла в другой.       Из темноты появляется худощавая фигура с белыми волнистыми волосами, небрежно собранными сзади в пучок. Его походка выдаёт смертельную усталость, а цвет кожи даёт подсказку о том, что он оказался в этой камере первым. Она была бледной, с голубыми прожилками. Могло показаться, что это необычный узор вен, но при ближайшем рассмотрении стало заметно, что это частицы голубого огня, впитавшиеся в его кожу. Слишком давно свет Красной луны не касался его вампирской сущности, и слишком часто его подвергали пыткам голубого огня. Чонин не может отвести взгляда от этого явления, ему не приходилось с таким сталкиваться, а, как учённый, он не может оставить без внимания необъяснимое. За своим любопытством он забывает о грозящей опасности от незнакомца, которая могла накрыть его с головой в любой момент. Проходит буквально секунда, прежде чем незнакомец оказывается за его спиной.       — Не первый ранг, не военный, угадал? — он двигается быстро, говорит тихо, словно он воплощение тени. Чонин не успевает даже моргнуть, когда чувствует, как холодные пальцы оказываются на его плече. В ответ он лишь отрицательно машет головой:       — Второй ранг, точнее был им, — безвольно пожимает плечами и смотрит перед собой. Почему-то не чувствует исходящей от незнакомца опасности, хоть и понимает, что он мог быть хорошим воином в прошлом.       — Да, как и все мы… — отдаляясь, отвечает незнакомец и возвращается в тень.       Чонин не сдаётся и идёт за ним. Незнакомец не готовился к гостям в его тëмной каморке и недоуменно смотрит на Чонина.       — Кто ты такой? — в темноте энергетические вкрапления видны ещё сильнее, и Чонин не может оторвать от них взгляда, не задумываясь о дискомфорте, который может причинить своему новому знакомому.       — Здесь все зовут меня Крис, — бросает тот, хотя Чонин сомневался, что мужчина вообще ответит.       «Имя не корейское, как странно. Может иностранец. Но посадить в тюрьму иностранца, значит, объявить межконтинентальную войну. Герцог не настолько глуп. Да и корейский у него идеальный. Врёт?» — маленькие гайки в голове Чонина крутятся с невероятной скоростью, подпитываемые неразгаданной тайной. Но задать новые вопросы не решается, лишь поворачивает голову в сторону своего нового знакомого, который неотрывно смотрит на маленькую точку огня вдалеке.       Тишину камеры нарушает только тихий гомон старика, который без устали рассказывает о своих захватывающих снах, продолжая покачиваться из стороны в сторону, как при произнесении мантры. Чонин осматривает этих двоих и понимает, насколько увлекательные века ждут его вместе с этими двумя.