Голубое солнце

      Его новый сосед по палате странный.       Это место — сборище фриков и обиженных жизнью. Из адекватных людей здесь только медперсонал (да и то не весь) и пожилая уборщица, которая часто тащит из дома пирожки и угощает ими пациентов.       Здесь нет ненормальных — это слово-табу — но и здоровых тоже.       А этот парень — одетый в растянутую жёлтую футболку со странным принтом и штаны с пришитыми к коленям заплатками-ромашками — на фоне унылой стерильной палаты выглядит чужеродно.       Его волосы густые и тёмные, как молочный шоколад. Они всегда растрёпаны. Он собирает их в небольшой хвостик на затылке, но своевольные пряди всё равно пытаются зацеловать всё его лицо.       Его кожа чистая, гладкая и открытая. Он улыбается тысячей солнц, обнажая зубы, довольно прикрывая глаза. И смеётся громче любого пациента, заполняя собой каждый угол палаты.       Его запястья обняты странными браслетами из камушков, которые медсестра сразу же просит снять. Он заметно расстраивается: с опущенными в бесконечность уголками рта прощается с каждым, прежде чем вложить в ожидающие руки, и просит быть с ними осторожнее.       Его зовут Чэн Сяоши. Он шепчется со своими голосами в голове, считает сладкую вату злом мирового масштаба и часто рисует. Получается у него, по мнению Лу Гуана, отвратительно.       Он не говорит с ним первые недели. Лу Гуан в принципе редко с кем заговаривает. У него нет сил — язык едва ворочается во рту, челюсть напрягать не хочется, да и слова давно перестали иметь для него значение. Ещё с тех пор, как отец впервые поднял на него руку.       Он может часто лежать на кровати, ничего не делая и позволяя густым мыслям заполнять трещины в черепной коробке. Лу Гуан находится здесь достаточно времени, но облегчения не чувствует — как и всего остального.       В его груди — пустота, улыбающаяся кровавой ухмылкой и обнимающая сердце. Её пальцы, сломанные, свисающие с кистей ошмётками мышц и костей, любят перекрывать кровь, питающую предсердия.       В его сердце — отравленная кровь, слишком густая и тёмная. Она давно не бежит по сосудам — только лениво переползает, едва хватаясь за стенки вен и артерий. Она тоже устала. Она тоже никакая.       — Почему ты не идёшь рисовать?       Неподвижно лежащий на кровати Лу Гуан медленно моргает. Он не совершает больше никаких телодвижений. Только хрипло выдыхает:       — Не хочу.       Чтобы Чэн Сяоши отстал.       — Почему? — Сяоши, только-только собиравшийся последовать за медсестрой, быстро оказывается у его кровати. Садится на пол — заглядывает в лицо с наивным любопытством. На его щеке — нарисованная фломастером ромашка. Кривая и выцветшая. После каждой арт-терапии он приходит с обновлённой, пририсованной поверх старой. — Это же весело.       — Не приставай к нему, Чэн Сяоши, — мягко говорит медсестра у дверей, слабо улыбаясь и смотря на хрупкое тело на кровати. Свернувшееся и безжизненное. — Лу Гуан хочет отдохнуть. Если ты всё ещё хочешь рисовать, поторапливайся.       Чэн Сяоши по-птичьи склоняет голову вбок. Сводит брови, словно в его идеальном уравнении жизни что-то не сходится. И внезапно говорит:       — Ты такой странный, — он тычет пальцем в сторону его волос, лежащих на подушке грязными вспышками белого, и неожиданно совсем аккуратно касается их. Лу Гуан даже почти не чувствует этого прикосновения. — Тебя снегом так присыпало, но он не тает, а просто тёплым становится.       Лу Гуан его не понимает. Только глаза закрывает.       Два часа проходят, как миг. Лу Гуан всё ещё лежит на кровати в той же позе. Он уже принял таблетки, поменял одежду (не без помощи) и теперь сильно хочет спать — и он почти это делает, но дверь распахивается, прежде чем сон вдавливает склизкие пальцы ему в глазницы.       На щеке Чэн Сяоши — ямочка от широкой улыбки и две ромашки, выделяющиеся на коже кричащим жёлтым. Он вновь опускается перед койкой, ставит испачкавшиеся во фломастерах пальцы на край, как любопытный котёнок, нашедший клубок ниток, и пытается установить зрительный контакт.       — Это для тебя, — говорит он и пододвигает ему небольшой лист, сложенный втрое и легко помещающийся в ладони. — Не замерзай.       Лу Гуан заставляет себя взяться за тонкую бумагу, почти порвавшуюся от обилия краски, которая уже на обратной стороне начала проглядывать. Он раскрывает её заторможенным движением — пальцы не хотят двигаться — и… замирает.       Чэн Сяоши кладёт разукрашенную щёку на матрас, не переставая смотреть. Его глаза — горячий шоколад, сладкий и тёплый — впиваются в лицо Лу Гуана немигающе и смотрят-смотрят-смотрят.       На губах Чэн Сяоши слабая улыбка, а на рисунке — тёмные кляксы и сердце на пол-листа, перечёркнутое множество раз и обнятое костями.       А ещё падающий хлопьями снег.

***

      Его новый сосед по палате странный.       Он дарит ему каждый свой рисунок, танцует вечерами под музыку в голове и сидит у кровати Лу Гуана, пока тот спит.       Лу Гуан рисунки почему-то не выбрасывает. Они лежат в ящике его тумбочки неровной стопочкой, практически не напоминая о себе, но всегда присутствуя.       Когда медсестра вновь помогает Лу Гуану сменить грязную кофту на чистую, Сяоши рядом. Он встаёт со своей кровати и внимательно смотрит на испещрённое шрамами тело.       Руки Лу Гуана практически убиты в мясо — всё пространство от плечей до запястий заполнено линиями. Где-то тонкими, а где-то глубокими и выпуклыми. Они уже не болят, но напоминают о тех временах, когда только боль могла остановить слёзы.       О временах, когда он в принципе мог плакать.       Когда они остаются одни, Лу Гуан прижимается спиной к изголовью койки и подтягивает к себе ноги. Чэн Сяоши как-то неуверенно шаркает ногой, но всё-таки подходит к нему. На нём сегодня — тёплая оранжевая толстовка с непонятными рисунками на рукавах и нарисованное голубым солнце на левой щеке. На правой — те же ромашки.       Сегодня он не садится на пол, а сразу же взбирается на кровать напротив Лу Гуана. Придвигается ближе, нарушая личное пространство.       — Почему? — спрашивает он с наивностью ребёнка, указывая на его руки.       Лу Гуан отворачивает от него лицо. Стискивает челюсти.       — Отстань.       — Но я хочу знать, — Сяоши подползает ближе, задевает длинным рукавом его пальцы, обхватывающие колени, — почему ты украл небо.       Лу Гуан застывает.       Не это он ожидал услышать.       Обычно это было: «Почему ты сделал это?» или что-то подобное.       Когда он наконец смотрит на Чэн Сяоши, тот улыбается. Осторожно и чисто. Его глаза ловят свет от ламп на потолке, сверкают золотом. Его хвостик кривой, стянутый на правой стороне разноцветной резинкой.       — Знаешь, — начинает Сяоши, когда молчание затягивается, — если ты так хотел увидеть солнце, можно было бы просто выйти на улицу. Мы завтра идём гулять после рисования. Хочешь тоже?       Его голос звонкий и громкий, но раздражения не вызывает. Лу Гуан смотрит на него почти растерянно, но не успевает сформировать из вялых мыслей слова — Чэн Сяоши внезапно берёт его за руки. Хватается за самые кончики пальцев, сжимает их, приближается к лицу оцепеневшего Лу Гуана и смотрит-смотрит-смотрит.       — Я могу быть рядом, — он на мгновение отпускает одну его ладонь, чтобы натянуть на их сцепленные руки рукав своей яркой кофты, который закрывал шрамы лучше предложенной персоналом футболки. — Прячь сколько хочешь от других. Я помогу его скрывать.       Руки Чэн Сяоши тёплые, почти горячие, а Лу Гуан настолько удивлён, что не может вымолвить ни слова.       Он не воспринимает слова Чэн Сяоши всерьёз.       Но странно как — на следующий день он всё-таки выходит на улицу впервые за месяц.

***

      Его сосед по палате странный.       Он ненавидит манную кашу, считает облака приторно-сладкими и пытается стереть Лу Гуану шрамы ластиком.       Ластик оставляет на коже красноватые полосы, но это действие выглядит настолько абсурдно, что Лу Гуан даже не отстраняется. Лишь внимательно наблюдает, сидя за столом для рисования в отдалении от других пациентов и чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. Как что-то мёртвое расцветает между рёбрами ромашками.       Сегодня он впервые позволил Сяоши повести его на арт-терапию. Тот настолько этому обрадовался, что не отпускал руку Лу Гуана до сих пор.       — Не выходит, — надувает он губы, видя, что количество шрамов в количестве никак не уменьшилось. — Въелись намертво.       Лу Гуан только ведёт плечом. Чэн Сяоши сгибает ногу, опирается голой стопой о стул, ставит подбородок на колено. Берётся за карандаш — а не за фломастеры, как обычно — и низко склоняется над бумагой, принимаясь что-то рисовать. Лу Гуан смотрит на него какое-то время.       Кончик языка Чэн Сяоши высунут из-за угла рта. Хвостик низко завязан и касается задней части шеи неровно постриженными прядями. Чэн Сяоши что-то бормочет себе под нос, но Лу Гуан не вслушивается — всё равно не поймёт.       В последние недели его состояние стабильно — психиатр сказал, что оно даже улучшилось. Лу Гуан больше не сидит в палате целыми днями, ничего не желая делать. Он начал больше есть и даже пару раз посетил групповую терапию.       Он знал причину изменений, но слишком много об этом не думал. Не видел смысла.       — Ты в курсе, что у теней есть голоса? — причина на секунду отвлекается от рисования и смотрит на него открыто, широко раскрытыми глазами и плывущей улыбкой. — Они все поселились у меня в голове и не замолкают. Они часто кричат, что ты тоже…       Лу Гуан опирается головой о руку и хмыкает, не меняясь в лице.       — Тоже?       — Тоже тень, — их руки всё ещё сцеплены длинным рукавом. Чэн Сяоши достаточно одной, чтобы рисовать. Лу Гуану достаточно одной, чтобы согреться. — И ты исчезнешь.       — Глупо.       — Почему?       — Твои тени тебя не терпят, балбес, — Лу Гуан тычет кончиком своего карандаша в чужой висок. — Рисуй уже быстрее, я хочу уйти.       Чэн Сяоши неожиданно прыскает и послушно продолжает прерванное занятие.       Чэн Сяоши — левша, но рисунки создаёт правой рукой. Ямочки на его щеках украшены крохотным улыбающимся солнцем — голубым — которое обнимает лучами ромашки. Сегодня Сяоши рисовал их с особым энтузиазмом, пока Лу Гуан держал перед ним зеркало.       — Закончил! — громко объявляет Чэн Сяоши, улыбаясь во все зубы. Он всовывает лист в руку почти уснувшего Лу Гуана и подпрыгивает на стуле от нетерпения. Его глаза горят бенгальскими огнями.       Бумага от начала и до конца исчерчена короткими линиями, накладывающимися друг на друга. Где-то они толстые — почти разорвавшие лист — где-то едва заметные. На рисунке — ни миллиметра свободного места, ни клочка белого.       — Я посчитал их все на твоих руках и нарисовал! Ни про один не забыл. Классно, да?       Пальцы Сяоши под рукавом сжимают его шрамы. Собирают в охапку, как полевые цветы — чтобы завязать в букет.       А Лу Гуан…

…просто принимает его.

      — Да, Чэн Сяоши. Очень классно.

***

      Его сосед по палате странный.       Он рисует на его шрамах созвездия старыми фломастерами, пробирается к нему на кровать ночами, боясь теней, и носит носок только на левой ноге.       Он сидит на его кровати, прижимаясь к изножью и слегка расставив ноги, чтобы Лу Гуан смог подсесть ближе.       — Не дёргайся, — спокойно говорит Лу Гуан, открывая колпачок на жёлтом фломастере. Он цепляет подбородок Сяоши кончиками пальцев, слегка приподнимает голову — и касается мягкой кожи кончиком фломастера. Краска тут же остаётся на щеке яркой точкой. Недавно им купили новые наборы для рисования.       Он выводит небольшую ромашку аккуратной ровной линией.       Сегодня на нём — тонкая синяя футболка без принтов и с короткими рукавами. Его предплечья открыты и улыбаются миру дрожащей Большой Медведицей и квадратным Орлом. Остальные рисунки уже успели слегка выцвести. Чэн Сяоши держится за них тонкими пальцами, чтобы «не дёргаться», и смотрит на Лу Гуана, почти не моргая.       — Я люблю зиму, — внезапно говорит он, когда Лу Гуан заканчивает с одним рисунком. — Ты напоминаешь её.       — Холодный и унылый? — бесстрастно спрашивает Лу Гуан, берясь за пластиковую упаковку, чтобы достать голубой фломастер.       А Чэн Сяоши внезапно подпрыгивает от обилия чувств. Кровать жалко скрипит, но Лу Гуан даже не вздрагивает. Привык.       — Нет! — а вот когда Чэн Сяоши обхватывает его лицо и силой заставляет посмотреть в свои ошалелые глаза, Лу Гуан всё же слегка пугается.       Чэн Сяоши загораживает весь обзор собой, заглядывает в самую душу, прижимается кончиком носа к его. И смотрит-смотрит-любуется. Его взгляд какой-то благоговейный, немного удивлённый и искренний.       — Твоя зима странная, — объявляет он, произнося «странный», как комплимент. — У тебя снег тёплый и не кусается. И в глазах растут не сосульки, а незабудки. Голубые! И твоё небо мне улыбается!       На его щеках вновь ямочки появляются.       Улыбка Чэн Сяоши — перевёрнутая радуга. Полупрозрачная, но бесконечно красивая.       Под пальцами Чэн Сяоши разрастается тепло, которое тревожит спящие нервные окончания Лу Гуана. Оно попадает прямо в грудную клетку — в ту бездну, из которой сложно найти выход — и сплетается с пустотой. Сшивает ей пальцы.       Подушечки пальцев Чэн Сяоши касаются уголков его губ — обветренных, искусанных, некрасивых — и гладят, как драгоценные камни. Пытаются разбудить онемевшие мышцы.       — Тени кричат, что ты плохой, — Чэн Сяоши осторожно прижимает его голову к своему плечу.       Открытый фломастер в руках Лу Гуана засыхает.       — Но плохие люди не делятся со мной небом.       Когда Лу Гуан спрашивает, почему у Сяоши солнце голубое, тот заливисто смеётся и говорит, что никакое это не солнце.       Это незабудка.

***

      Его сосед по палате странный.       Он рисует на его щеках цветы, завязывает волосы в аккуратный хвостик и светит фонариком на углы палаты, чтобы убедить в отсутствии там теней.       Он не сопротивляется, когда Чэн Сяоши — крутанувшись под такт играющей в голове музыки — хватает его за запястья и тянет к себе.       Сегодня Чэн Сяоши смог поймать странную частоту в голове, и у него целый день в ушах звучала классическая музыка. Тени шипели на неё, плевались, сидя в своих углах — а Чэн Сяоши внезапно очень захотелось потанцевать.       — Ты её тоже слышишь? — говорит он ярко, держа Лу Гуана за руки и стараясь не наступить на его хрупкие ноги. — Тебе нравится?       Лу Гуан крутится вместе с ним и хватается за пальцы сильнее.       — Не слышу. Нравится.       Чэн Сяоши смеётся, чувствуя касание нежных голубых лепестков на щеках. Глаза Лу Гуана — огромный луг, наполненный незабудками и сливающийся с безоблачным небом. Они затягивают с головой и обнимают мягко-тепло-аккуратно.       Голоса в его голове никогда не утихали. «Они» иногда становились тише, отвлечённые необычайными созвездиями и лугом, но ещё ни разу за его жизнь не замолчали. «Они» редко говорили что-то хорошее. Только кричали так громко, что барабанные перепонки плакали от боли.       — Рисунки на руках стёрлись, — произносит Лу Гуан. Он всё ещё выглядит так, словно скоро обратится в пепел. Бледный, с опущенными уголками губ, к которым отказался привязывать воздушные шарики, и худой. Чэн Сяоши запомнил каждую выступающую кость, обещав, что обязательно сгладит острые углы. Чтобы Лу Гуан не порезался. — Поможешь потом обновить?       — Конечно! — Чэн Сяоши перемещает руки к его скулам. — Взамен на улыбку.       Он чувствует шевеление вялых мышц под подушечками — губы Лу Гуана расходятся в стороны едва уловимым движением и плавят кожу Сяоши солнцем.       У Лу Гуана улыбка ровная — как его шрамы-звёзды. Чэн Сяоши очарован ею — ими.       Никому ещё не удавалось достигнуть конца радуги — это факт. Чэн Сяоши решает, что только Лу Гуан достоин этого — это вера.       Он останавливается посреди залитой светом палаты. Держит руки Лу Гуана в своих, стоит почти вплотную и смотрит-любуется-целует.       Аккуратно касается шершавых губ, сжимает чужие кисти — и чувствует, как попадает в тот мягкий луг в окружении зимы и улыбающихся созвездий. Лу Гуан выдыхает так облегчённо, что Чэн Сяоши издаёт беззлобный смешок.       И внезапно осознаёт, что слышит собственный смех слишком чётко. Ничего его не перебивает.       А когда Чэн Сяоши отстраняется, он осознаёт, что в голове мимолётно-удивительно-блаженно тихо. А тени…       Тени обращаются в поющие звёзды.