Квантовая запутанность

Лаборатория №7. 22:28 С потолка, где пострадали трубы кондиционирования, медленно, с ленивой обреченностью и металлическим скрипом падали тяжелые капли, оставляя на плиточном полу темные расплывчатые пятна, будто сама лаборатория кровоточила после перенесенной травмы. Формулы на экране расплывались в глазах, превращаясь в бессмысленные змеиные узоры, гипнотизирующие усталое сознание. Три темные фигуры разбрелись по разным углам комнаты, словно случайно брошенные кляксы. Они не разговаривали. Но каждый ощущал, как становилось хуже. День, проведенный за опытами в попытках исследовать экстраординарную связь на более глубоком и детальном уровне, не дал никакой конкретики относительного того, что делать дальше. Как и следующий. И следующий. Три безрезультатных дня в попытках разгадать причудливый судоку на высшей сложности, итогом которых стал только набор случайных цифр в значениях показателей, которые с каждым часом продолжали расти. Фаенон сидел на полу, поджав колени к груди и прислонившись к стене в углу лаборатории, бесцельно глядя в пространство между шкафом и носками собственных ног. Кончики пальцев дрожали почти незаметно, но от усталости или от накатившей холодной пустоты, он не понимал. Все внутри будто слиплось. Ощущения застряли в горле невысказанными мыслями, перемешавшись в субстанции, в которой невозможно было определить, где заканчивается чужое и начинается его собственное. Веки наливались свинцом, но стоило им сомкнуться, как сквозь пелену сна, прорывались растерзанные вспышки образов: белый кафель, кривые строчки в медицинской карте, серое лицо с прожилками голубых вен. Ему было больно видеть это, не таким образом он хотел собрать по осколкам правду. Фаенон ощущал себя взломщиком, пробравшимся в чужие воспоминания и нагло ковырял старые раны. Но его сознание работало против него, подбрасывая все новые пугающе реалистичные картинки. Он выдохнул — почти беззвучно, словно боялся потревожить эту зыбкую, хрупкую, натянутую, как струна, тишину. — Такое чувство, — прохрипел он в никуда, не поднимая глаз, — что меня просто вывернули наизнанку. И так оставили. Мидей не сразу ответил. Он уже долгое время неподвижно сидел на жестком стуле, скуривая сигарету за сигаретой, а окурки бросал в стаканчик с холодным недопитым кофе. Он никогда не позволял себе подобное на работе, но сейчас ситуация была иной, никто даже не возражал. Его взгляд блуждал где-то между столешницей и аптечкой, на пальцах — капли засохшей крови Фаенона после перевязки, в груди — нечто, что пульсировало чужим теплом и болью. — Двадцать два часа двадцать восемь минут. С момента последнего замера синхронизация возросла на два процента, — только и произнес профессор в диктофон. Спокойно. Без патетики. Анакса сидел перед монитором, освещенный мягким синим свечением экранов, лицо его казалось вырезанным из камня. Глаза, привычно острые и цепкие, теперь были затуманены, капилляры полопались, образуя алую сетку. Он просматривал диаграммы, графики, снимки МРТ, будто надеясь найти в них хоть каплю логики, хотя бы намек, но все было тщетно. Возможно, их не было вовсе. — Это проблема, — пробормотал он не то себе, не то остальным. Молчание было тягучим. Оно не спадало, но оседало в легких, затрудняя дыхание. Фаенон с трудом поднял голову, отрываясь от собственного застывшего тела. — Кажется, если я пробуду здесь еще час… то просто исчезну. Растворюсь. В вас. В этом месте. Мидей отмер, переводя тусклый взгляд с одного на другого. Его голос был спокойным, но стальным. — Нам нужно разъехаться. Анакса даже не повернулся, упершись взглядом в экран, ни один мускул на его лице не дрогнул. — Это не остановит процесс, — наконец сказал он. — Привязка останется. Связь не в пространстве. Последовала глубокая тяжелая пауза. — …Но, возможно, это создаст нам хоть иллюзию контроля, — добавил он чуть тише. — А иногда иллюзия лучше, чем ничего. Езжайте. — Нужен перерыв, — Мидей тяжело поднялся с насиженного места, подходя ближе, — нам всем. Хотя бы пара часов сна. — У нас нет на это права, — Анакса наконец поднял голову, хрустнув позвонками. — Каждые полчаса когерентность растет на 0.2%, через сутки память окончательно перемешается, и мы начнем забывать, где чьи воспоминания. — А ты через сутки начнешь видеть галлюцинации от недостатка сна, и толку от твоих расчетов будет ноль. — Какова вероятность, что после пробуждения я проснусь и не вспомню, кто я? — холодно усмехнулся Анакса. — Или, того хуже, вспомню, что я — ты? Фаенон прижался лбом к коленям, крепче обхватив себя за ноги руками. От их бесконечных скандалов раскалывалась голова, отдаваясь вибрацией в черепе. Его мутило от громких звуков голосов, от вспышек картинок перед глазами, от вернувшейся боли в плече. Тошнило даже от запаха сырости из-за непрекращающегося дождя. Хотелось, как в детстве, спрятаться от монстров в шкафу под тяжелым пуховым одеялом, куда не могли забраться даже самые страшные демоны, и, озорно хихикая, показывать им всем язык. Но теперь они осмелели, выползли из своих укрытий, жадно наблюдая со стороны, выжидая, когда ты сломаешься, чтобы утащить за собой на дно бездны. Повзрослев, Фаенон осознал, что монстры не самое страшное, с чем ему предстоит столкнуться. Страшнее — однажды проснуться ими. — Я остаюсь, — профессор резко отвернулся. — Уходите. Мидей хмуро обменялся с Фаеноном взглядами, в которых читалось невысказанное: "Он сломается". Без слов мужчина накинул на плечи стажера свою куртку, давая понять, что они уходят. Парень хотел было возразить, настоять, что он хочет остаться, не дать Анаксе нести это бремя одному, но голос в голове подсказывал, что в одиночестве профессору будет лучше. Он сам устал и отчаянно желал тишины, если не в мыслях, то хотя бы вокруг. Без писка датчиков, щелканья ручки, скрипа маркерной доски и клацания мышки, — без мелочей, что сводили с ума. С тяжестью свинцового неба перед грозой на сердце, стажер старался игнорировать тревогу, распускающуюся пестроцветием вдоль ребер. Ноги сами понесли к выходу, будто управляемые чужим импульсом. Но было что-то, не дававшее так просто уйти. На пороге он обернулся: — Профессор... Анакса вопросительно поднял взгляд. Его тонкий силуэт растворялся в синем свете экранов, словно призрак. — Да? Фаенону хотелось сказать многое. Уже совсем скоро они упустят тонкую нить сознания, что истончалась с каждым часом, и вряд ли у них еще будет время поговорить, как прежде. Но он не умел лаконично формулировать свои мысли, сколько бы ни пытался правильно объяснить бурю, несшую хаос в его душе. Он сам не знал, кем был и кем теперь станет, если покинет стены этой лаборатории, но где-то вглубине, внутри, под сотней слоев показного легкомыслия и инфантильности, отчетливо осознавал, что этот короткий период работы бок о бок с профессором возымел на него невероятно колоссальный эффект. Даже в случившейся катастрофе он видел нечто хорошее. Как минимум, теперь он знал, что Анакса не настолько бесчеловечен, как его пишут. Он такой же, как все, просто немного иначе воспринимает действительность. Разве можно считать нетривиальность пороком? И как бы он ни был счастлив новообретенной связи, признаться во всем означало разрушить только начавший складываться фундамент. Отрицательно мотнув головой, он спрятал стеклянные глаза под белой челкой. — Ничего. Будьте осторожны. Фаенон ушел медленно, будто в его позвоночник вживили стеклянный прут, и любое неверное движение могло его сломать. Он ждал, что в любой момент его остановят и попросят остаться, заставят договорить. Он убеждал себя, что его помощь еще может пригодиться, что профессор вспомнит, как много он для него сделал. Но этого так и не произошло. Мидей перевел тяжелый взгляд на мрачнеющего Анаксу, который в компьютерной синеве выглядел совсем уж трупно, словно из него выкачали душу. Глупо было отрицать, что каждый в этой комнате чувствовал режущее воздух напряжение, особенно усилившееся, когда стало очевидно, в насколько безвыходной ситуации они находятся. Играть в дураков можно до бесконечности, но только не когда ваш блеф ощущается кожей. Аспирант молча вынул из внутреннего кармана халата тонкую папку. Медицинская бумага по краям немного помялась, будто ее держали слишком крепко. — Результаты, — коротко. — Изучишь сам. Я доверяю тебе. Анакса смотрел на него будто насквозь. Его взгляд был без эмоций, но внутри кипела тревога, которую он не позволял себе чувствовать. Если эта папка доказательство того, о чем он подозревал последние несколько часов, то все вставало на свои места. Одного мимолетного взгляда на документы хватило, чтобы внутри все оборвалось. Не без сожаления, профессор признался себе, что сразу понял, что к чему, еще когда коллега вернулся чересчур взволнованный, хоть и старался это скрыть. Луч надежды стремительно угасал. — Фаенону пока не говори, — продолжил Мидей тихо, предусмотрительно оглянувшись. — Ему сейчас и так хватает. Позже, когда будет готов. Анакса кивнул, устало: — Понял. Они не прощались — знали, что еще встретятся. Профессор не смотрел ему вслед, это было ни к чему, когда знаешь, когда чувствуешь, как сжимается своя-чужая грудная клетка, словно там, где недавно были двое других, образовалась пустота. — То, что тебе кажется, будто ты испытываешь к Фаенону — не твое, — бросил напоследок Мидей в шаге от выхода из лаборатории. — Эти чувства мои. Дверь закрылась с глухим щелчком. Анакса с подскочившим к горлу комом медленно открыл папку, пробегая глазами вдоль линии кривой графика, и в очередной раз за последние дни ему захотелось завыть. Тело обмякло, словно кукловод единым движением перерезал все нити, заставлявшие профессора держать эту неестественно прямую позу так долго. Анакса сжал в кулаке лист с последними расчетами и швырнул в кучу к таким же комкам бумаги. Теперь все сходилось — связь ускорялась. Времени почти не осталось.

***

Каждый шаг эхом разбивался о молчание коридоров, что ночью казались особенно длинными. Больнично-бледные стены, равномерно расчерченные огнями дежурного освещения, сливались в расплывчатое полотно. Все вокруг было слишком стерильно, слишком пусто, слишком громко дышало тишиной. Отчасти было приятно наконец покинуть это место. Мидей нагнал Фаенона, когда тот уже стоял у выхода, застегивая одолженную куртку. Холодный ночной воздух просачивался сквозь стеклянные стены холла, и в нем было что-то правильное — будто реальность наконец перестала пульсировать чужими сердцами. Плечо все еще ныло, хотя обезболивающее должно было действовать, но хуже боли было это чувство зыбкости внутри, будто изнутри разлили ртуть. Жидкую, подвижную, смешавшуюся с чужим серебром. Мидей молча стоял рядом, не торопя, давая возможность все обдумать, и в этой неторопливости чувствовалась не только забота, но и осторожность. Как будто он вел за руку призрака, который может исчезнуть, если на него смотреть слишком пристально. Он время от времени поглядывал на Фаенона, но тот не решался начать разговор первым. — Ты можешь остаться, если считаешь нужным, — предложил мужчина. Фаенон вздрогнул от чужого голоса, забыв, что стоял здесь не один. Немного подумав, он отрицательно мотнул головой. — Я буду только мешать, — тяжесть осела в его голосе, — если бы я был ему нужен, он бы меня остановил. — Ты ведь знаешь Анаксагора, — Мидей поднял взгляд к потолку, наблюдая за мерцанием звезд через прозрачный купол, — если представить всех нас в форме звезд, то среди привычных желтых карликов он был бы нейтронной звездой — одинокой и чужеродной. Ему по натуре никто не нужен, чужие судьбы для него расходный материал, а наше случайное состояние — палка в колесах его исследований. Они оба понимали, что это не так. Каким бы гением ни был профессор, он в первую очередь оставался человеком. Холодным, колким, травмированным, но человеком, и это особенно ощущалось теперь, когда каждая клеточка их тела была связана с чужой, готовой передать мельчайшее колебание. Но нужно было любым способом убедить себя, что уйти сейчас — наилучшая идея. Глубоко вдохнув, Фаенон шагнул за тяжелые двери. — Подвезешь? — задал он риторический вопрос вполоборота, зная, что Мидей всегда согласится. 23:43 Покинуть стены исследовательского центра стало глотком свежего воздуха. Стоило ему раствориться в темноте зеркала заднего вида, как камень, давивший на грудь, рассыпался прахом у ног. Никто не отрицал, что, сбегая от проблемы, они ее никак не решают, а только приближают момент краха, но перевести дыхание было необходимо. Фаенон мутным взглядом наблюдал, как ночной город растворяется за водяными разводами, стекающими по стеклу. В ушах все еще стоял гул приборов — навязчивый, как шум крови в сдавленной артерии. Автомобиль монотонно проплывал сквозь мглу, рассекая темноту светом фар; что-то бессвязное играло по радио, убаюкивая сознание. Впервые за долгое время парень позволил себе расслабиться, отключая мыслительный поток хотя бы на полчаса. Весь путь Мидей незаметно наблюдал за своим пассажиром, иногда забывая следить за дорогой. Красный свет светофора фактурно подчеркивал резкие скулы и блестящие янтарем в темноте глаза, делая лицо похожим на маску, когда экран телефона засветился, выводя пришедшее сообщение. Бросив быстрый взгляд на спящего Фаенона, мужчина открыл диалог, понизив яркость экрана до минимума. Среди множества графиков, присланных Анаксой, Мидея интересовал только один, тот самый, получив результаты которого, аспирант надеялся, что ошибся. После всего, через что ему пришлось пройти, он впервые молился, чтобы его расчеты оказались ошибочны и он ошибся. Но все говорило об обратном. Анаксагор: “Его показатели нейропластичности достигли критических значений, он буквально впитывает нас как губка”. Мидей наложил полученные паттерны на исходные, сравнивая кору больших полушарий и отражающиеся на них всплески. Рука до хруста сжала панель телефона, когда ужас застрял комом в горле. Фаенон терял оригинальные нейронные связи быстрее всех. Текст поверх схемы мозга тревожно мерцал красным, демонстрируя критический порог значений, после которого начинается необратимое переписывание личности. Парень рядом дернулся во сне. Светофор загорелся зеленым. Анаксагор: “Он видел?” Трогаясь с места, Мидей одной рукой отправил ответ: “Нет, но долго мы не сможем это скрывать”. После экран погас. 00:21 Фаенон открыл глаза, когда замелькали до боли знакомые дворы — серые, сонные, с тусклым, рассеянным светом фонарей, создававшим иллюзию освещенности. Автомобиль тихо скользил по пустым улицам, словно боясь потревожить сон местных жителей. Атмосфера в подобных местах всегда завораживала стабильной умиротворенностью — что бы ни происходило снаружи, время здесь останавливало свое хаотичное течение, замирая на долгие столетия. Припарковавшись у старомодной панельки, Мидей выжидающе повернулся к парню, но тот молчал. Пальцы непроизвольно сжались на коже руля, выдавая напряжение побелевшими костяшками. — Твой дом, — констатировал очевидное. Фаенон медленно кивнул, переводя взгляд на знакомый подъезд с облупившейся краской. Он ненавидел возвращаться в эту полупустую коробку, что с большим трудом можно было назвать домом. Домой хочется возвращаться, дома тебя ждут, а его не ждали даже тараканы под ванной. А это, максимум, место для ночевки, чтобы не спать на вокзале. — Может, зайдешь? — вырвалось само по себе, прежде чем он успел передумать. Мидей вопросительно поднял бровь. — Я думал, ты хочешь побыть один. — Хочу. — Тогда зачем? Потому что я чувствую, что ты скрываешь от меня нечто важное, хоть и пытаешься спрятать это за показным спокойствием. Потому что я разделяю твои переживания, хоть ты и делаешь вид, что все под контролем. Потому что если останусь один, я боюсь прислушаться и узнать твой голос в потоке своих мыслей. Фаенон закусил губу, чтобы не сказать лишнего. Он хотел побыть наедине с самим собой хотя бы немного, хотел отвлечься на что-то неважное и бессмысленное. Но одновременно осознавал, что в условиях их состояния это физически невозможно, и, когда он останется один, контролировать потоки своего и чужого сознаний станет тяжелее, если вообще осуществимо. — У меня... — он судорожно перебирал отговорки, — есть старые записи профессора об экспериментах с запутанностью. Думаю, следует их проверить, они могут пригодиться. Ложь. Откровеннейшая. Мидей это знал, а Фаенон знал, что он знает. Однако когда их взгляды пересеклись, что-то дрогнуло в каменном выражении лица мужчины. Он заглушил двигатель, пряча в темноте глаза. — Ненадолго. — Ненадолго, — согласился. Дверь машины захлопнулась с глухим стуком, похожим на звук захлопнувшегося капкана. Тяжелая подъездная дверь как всегда заедала, и Фаенон слишком резко и нервно пнул ее, заставив отскочить с протяжным скрипом, обнажая темный провал лестничной клетки. Темнота пахла сыростью и тревогой. — Прекрасные условия, — усмехнулся Мидей за его спиной. Парень не ответил, молча проходя во мрак. В доме не было лифта. Шаги гулко отдавались в бетонных стенах. Поднимаясь по ступеням, Фаенон поймал себя на мысли, что считает каждый шаг. Тринадцать... Двадцать шесть... Тридцать два... Ровно столько же, как и во фрагментах чужих воспоминаний, прокравшихся сквозь щели сознания. С каждым пройденным лестничным пролетом черепную коробку сдавливало тисками расплывчатых образов, от которых остались лишь обрывки чувств и гул голосов. Но, главное, в них было перманентное ощущение смерти. Липкое и ледяное, оно обхватывало шею хрустящими костяшками пальцев, забираясь под кожу когтями. Расплывчатые лица мельтешили перед глазами. Головная боль усиливалась, покалывая в затылке, а ключ дрожал в пальцах, никак не попадая в замочную скважину. — Дай я, — Мидей протянул руку. Фаенон поднял стекленеющий взгляд, и не поверил в то, что увидел. Мужчина стоял перед ним в медицинской форме, рукава халата высоко закатаны, волосы, по сравнению с нынешней шевелюрой, совсем еще короткие, но уже заметно отросшие. Парень пораженно сморгнул наваждение, но картинка не менялась. Только рука, тянувшаяся к нему, теперь была по локоть в крови. — Нет! — слишком резко отшатнулся он, дергая дверь на себя, и та наконец поддалась с траурным звуком. На удивленный взгляд мужчины, Фаенон никак не отреагировал, тут же влетая в темный проем, чтобы скрыться от любопытных глаз и собственных галлюцинаций. Если их не видишь, значит, их нет, верно? Квартира встретила запахом пыли и мерным гулом холодильника. Было прохладно. Почти неделю назад Фаенон, торопясь на работу, забыл закрыть окно, и теперь по комнатам гулял сквозняк. Ныне эти события казались иллюзией прошлой жизни, чем-то, чего никогда не существовало, — их напрочь вытеснили последние дни, оставив мирную жизнь далеко позади. Мидей потянулся к выключателю. Щелчок — и лампа коротко вспыхнула, тут же погаснув. Он чертыхнулся, оглядываясь в поисках иного источника света, но не мог разобраться даже очертаний собственных рук. — У тебя есть фонарь? — спросил он, шагнув вперед и наткнувшись лбом на шкаф. Фаенон схватил его за ткань рукава, притягивая обратно. Мягко и осторожно, но с ощутимой дрожью. — Не надо света. Парень отчетливо ощущал, как бился в висках чужой учащенный пульс, как сорвался неровный вздох, холодя губы. Как обострилось в темноте осязание и как отвратительны на вкус воспоминания. Он невыносимо боялся этого наступления момента, но теперь, когда тот настал, прервать его оказалось выше его сил. — Ты говорил про записи Анаксы, — шепотом напомнил Мидей, словно боялся, что их кто-нибудь услышит. — Я солгал. — Это было очевидно. Они замерли в коридоре, разделенные сантиметрами разреженного воздуха. Между ними не было прикосновений, не было взглядов, которые могли бы заменить слова, но каждый неровный вздох ощущался кожей, обжигающе жалящий, словно удар молнии. Фаенон чувствовал вибрирующие внутри него осколки чужой памяти, что он никогда не проживал, но видел так же ясно, как если бы пережил их вчера. Душащий страх раствориться в небытии бездны, затягивающей в омут бессознательного, стал как никогда физически ощутим. Парень не смог бы подобрать слов, чтобы правильно обосновать свои желания, но после всего пережитого он хотел, чтобы кто-то остался рядом. Не из жалости, а просто потому что кому-то тоже самому невыносимо быть одному. — Останься, — тихо попросил он, — только не спрашивай почему. Просто побудь со мной. Можем даже просто помолчать, как делали в детстве. Что угодно, но не бросай меня снова. Парень закрыл глаза, мечтая рассыпаться на атомы, но мясная оболочка тесно сдерживала клокочущую в клетке душу. Где-то в этой темноте были его вещи, его книги, его жизнь, но теперь они казались не более чем мусором прошлого, чужим и бесполезным, как будто он уже начал забывать, каково это быть собой. Мидей молчал. Когда-то давно Фаенон уже просил об этом, умоляя быть рядом, когда от всех других тошнило. Светлые, небесные глаза с лучиками солнца в разводах радужки, корочки крови на обкусанных губах, стыдливо спрятанные под ладонью, и всегда холодные кончики пальцев, — это все, что осталось от того ребенка, которого он так трепетно хранил в сердце все эти годы. Мидей имел неосторожность потерять свою путеводную звезду, но даже в кромешной космической тьме смог вновь нащупать ее заостренные концы, одиноко мерцающие в ожидании возвращения своего странника. Парень так отчаянно вытягивал правду о том инциденте, что у мужчины банально не осталось сил сопротивляться. У него, в целом, не осталось ни на что сил. Горечь обожгла язык. Вместо слов мужчина шагнул навстречу, наощупь находя тонкие запястья. Их руки соприкоснулись неуверенно, спрашивая разрешение на близость. Приходилось заново искать точки опор, определять, где заканчивается личное и начинается общее, где “мы” не уничтожает “я”, теперь стало гораздо сложнее. — Хорошо, — ответил Мидей, и в темноте стало теплее. Даже потолок, казалось, перестал давить. — Я буду рядом. Фаенон медленно выдохнул, ощущая, как что-то в груди разжимается. Возможно, последний рубеж перед капитуляцией. Тишина, ставшая общей, перестала пугать, в ней появилось нечто объединяющее, что-то, что тяжелее одиночества. Возможно, невозможность сбежать от себя. — Мидей... я есть хочу, — неожиданно признался Фаенон, и Мидей глухо рассмеялся. Он только сейчас осознал, что весь день они питались одним лишь безвкусным кофе из автомата. — А продукты у тебя есть? — Есть чай, — ответил парень, делая шаг в сторону кухни, утягивая гостя за собой, — но только пакетированный. — Ужасно, — улыбнулся уголками губ мужчина, позволяя вести себя вглубь коридора. — Как ты дожил до этого дня? — С Божьей помощью, — непреднамеренно повторил выражение лица Фаенон. — Из нас двоих только ты всегда умел готовить, поэтому деловое предложение — сделай доброе дело и не дай умереть от голода одной трети тебя. Но если ты хочешь проверить, как отразится на организме смерть одного из испытуемых, то... — Я понял, можешь не продолжать, — отмахнулся Мидей, посмеиваясь, — пойдем спасать наши желудки. Квартира Фаенона. 02:30 Фаенон, качая ногами, сидел на подоконнике, подпирая спиной холодное стекло и с любопытством наблюдая, как шкварчит в сковороде масло, пока мужчина мерными взмахами ножа нарезал овощи. Сколько он помнил Мидея, тот словно родился с навыками повара, способного сотворить что-то съедобное даже из самых несочетающихся продуктов. Парень мысленно усмехнулся всплывшему в памяти фрагменту прошлого, где он, еще будучи подростком, когда сбегал из дома, первым делом направлялся к Мидею домой, и, сидя в точно такой же позе, наблюдал, как тот точно так же суетится на кухне. Некая стабильность в изменчивом мире. — Я чувствую, как ты улыбаешься, — не отвлекаясь от процесса, спросил Мидей. — Если нечем заняться, давай придумаю тебе задание. — Просто подумал, что тебе бы пошел костюм горничной, — по-доброму оскалился Фаенон, ловя хмурый взгляд мужчины. — Ну, или фартук домохозяйки. С чепчиком. — Я тебя на нем повешу, — направил острие лезвия ножа в сторону парня он, — будешь вместе со своими заплесневевшими экспериментами в холодильнике висеть. Фаенон звонко рассмеялся, едва не завалившись вперед. Мидей, не сумев сдержать улыбку, мысленно откатился в прошлое, подмечая, что смех парня все так же заразителен. Он рылся в ящиках в поисках специй, когда вместо них наткнулся на спрятанные в самом углу шкафа пустые бутылки вина. Вопросительно вскинув бровь, он помахал одной из них перед стажером, задавая немой вопрос, мол, откуда они. — Повторял отцовские опыты по перегонке воды в вино, — иронизировал парень, — на самом деле, это была минералка. — Охотно верю, — хмыкнул мужчина. — Учитывая его безумные эксперименты, не сомневаюсь, что он мог до такого додуматься. Но, если серьезно, зачем они тебе? Ты же не пьешь. Ногти непроизвольно до хруста впились в пластик подоконника. Даже сквозь стекла холод просачивался в комнату, холодя кончики пальцев и играя на натянутых нервах. Хотя, возможно, это был стыд за слабость, однажды ослепившую разум. Глядя на пыльную этикетку, Фаенон не без отвращения вспомнил, как наивно надеялся, что приторная горечь поможет затопить гниющую внутри пустоту. — Я пытался понять, — его голос дрогнул, — почему люди говорят, что это помогает забыться. Спрятав глаза под челкой, он видел, как пальцы Мидея напряглись, сильнее сжимая бутылку. В воздухе повисло нечто тяжелое и липкое, как патока. — Когда ты пропал, — Фаенон вдруг осознал, что дышать стало слишком тяжело, почти как тогда, когда после месяцев ожидания осознание, что Мидей не вернется, ударило с размаху по избитым легким, — я думал, что если выпью достаточно, то перестану чувствовать... Он не смог продолжить. Где-то глубоко внутри все еще жила та ночь, когда он, пьяный до одури, бил кулаками в дверь пустой квартиры Мидея, крича что-то бессвязное, пока соседи не вызвали полицию. Мидей стоял, превратившись в статую. Его глаза были полны чего-то такого, что Фаенон не мог расшифровать — может, боли, может, сожаления. — Но знаешь, что самое идиотское? — Фаенон закусил губу до крови, но это не помогло сдержать дрожь от снова накатывающей злости в голосе. — Даже когда меня выворачивало наизнанку, я все равно чувствовал. Что ты где-то там. Что ты... Что ты решил, что я тебе больше не нужен. Внезапно сковорода вспыхнула ярче нормального, едва не подпалив рукав Мидея. В прошлой жизни они бы рассмеялись, начали шутить, что даже огненная стихия против таких разговоров, но сейчас оба просто стояли, глядя в пустоту, будто завороженные. Выключив газ, Мидей, не зная куда себя деть, аккуратно опустился на подоконник рядом. Он не мог знать, что пережил Фаенон в тот период, точнее, запрещал себе думать об этом, боясь окончательно захлебнуться в чувстве вины. Однако теперь, столкнувшись с действительностью, не мог найти себе ни единого оправдания. Он ведь был старше, он должен был нести ответственность, должен был быть морально сильнее, но, как спичка, сгорел до тла, когда его привычную жизнь бросили в костер высшей несправедливости, которую лаконично называют судьбой. Ненависть к себе ежесекундно пропитывала внутренности ядом, растекаясь токсичным ручьем вдоль ребер. Если бы у него был шанс все исправить, то он бы без колебаний вернулся в тот день и просто уперся холодным лбом в чужое плечо, позволив себе проявить слабость. Но он поступил иначе. Сбежал от медицины, от полных надежды глаз пациентов, от единственного близкого человека, сбежал... от самого себя. Когда их руки случайно соприкоснулись, Фаенон почувствовал не просто воспоминание — он ощутил ту самую боль, тот самый ужас, когда-то сломавший Мидея. Больничный коридор, крики, чувство беспомощности — все это нахлынуло, как цунами. Все звуки вокруг стихли, словно их накрыло вакуумом. — То, что я почувствовал тогда утром, когда мы были в машине, — едва различимо пробормотал Фаенон, — это ведь была не злость на меня за то, что я лезу к тебе в душу? Ты злился на самого себя. Это был стыд. Мидей устало возвел взгляд к потолку и драматично расправил руки, будто его пригвоздили к ледяному окну кухни. — Туше. Можешь распять меня на Голгофе. Попытка разрядить атмосферу не увенчалась успехом, и неудавшийся юморист был жестоко наказан вилкой под ребро. — Расскажи мне, — серьезно сказал Фаенон, — я хочу услышать все из твоих уст, а не собирать по крупицам обрывки галлюцинаций. Мы ведь были друзьями. Друзья... Форма привязанности, о которой Мидей поклялся себе забыть, чтобы больше никогда не ощущать колючую, душащую до хрипа проволоку вокруг горла, чтобы сердце больше не кровоточило от боли. Чтобы никто не обременил его чувством вины за неоправданные ожидания. Их отношения с Анаксой, пожалуй, можно было назвать дружескими, если бы не отвратительный характер профессора, не позволяющего никому приблизиться к его душе. В каком-то смысле так было даже легче. Без близости нет обязательств, а незримое присутствие долга всегда угнетает. Анакса научил Мидея придерживаться расстояния, показал, как возвести вокруг себя неприступную оборону, не проявлять эмоций больше приличного и держать чувства в узде. Это было именно то, в чем два года назад отчаянно нуждался Мидей. Близость всегда приносит с собой разъедающее чувство тоски по тому, кто тебе не принадлежит, в ней сплетаются в вирулентный тандем эгоизм и хандра, разбавить которые способно физическое присутствие причины этой меланхолии. Зависимость от человека хуже веществ и никотина, Мидей, прошедший все формы саморазрушения, четко знал, как губительна привязанность. Она привела его в эту квартиру, она заставила избрать путь науки вместо привычной медицины, но и она же превратила его прошлую жизнь в руины. Его самая сильная привязанность, деструктивная привычка, грех, от которого не отмыться сколько ни молись, сейчас была на расстоянии вытянутой руки, и, сколько бы мужчина ни каялся, проклятые воспоминания снова и снова, как по орбите, возвращали его к тем чувствам, что жили глубоко в сердце. Только теперь бежать было некуда. Да и незачем. — Мидей? — Это была самая обычная ночная смена, — спустя долгие минуты заговорил мужчина, и голос его казался надтреснутым, — я бы даже сказал, до абсурдного типичная. Плановый обход, проверка записей. Ближе к трем ночи от скуки мы разыграли партию в покер с канцелярией вместо фишек, — он горько усмехнулся. — Ничего особенного, что могло бы намекнуть... Хотя бы маленький знак.... Фаенон поежился. Внезапно он почувствовал — не услышал, а именно почувствовал — гул больничных коридоров, резкий запах антисептика, холод плитки под подошвами кед. Он никогда не видел, как выглядела внутренняя структура больниц, но перед глазами слишком отчетливо замелькали призраки в белых халатах, мельтешащих туда и сюда, среди которых самым ярким был высокий молодой парень с блондинистыми волосами и самодовольной улыбкой, больше напоминающей оскал льва. Мидею катастрофически шла медицинская форма. — Всех поднял на уши шум, когда привезли ребенка, — продолжил мужчина, — девочка, одиннадцать лет. Банальный аппендицит, но уже с перитонитом. Звучит страшно, но не смертельно, не самая сложная операция. Его пальцы до побелевших костяшек впились в несчастный подоконник. — Я уже шел в операционную, когда мимо пронесся смерч перепуганных медсестер. Их лица белее халатов я запомню надолго, думаю, причину паники, тоже. Вспышка пронзила зрение насквозь. Как в бреду Фаенон видел сменяющиеся одна за другой картинки.

***

Звук шагов тонул в шумном коридоре больницы, но Мидей не обращал внимания на суетящиеся лица коллег, на автомате проверяя карманы. Зажимы, перчатки, маска, — стартовый набор любой операции. Он не любил отвлекаться на посторонние мысли перед работой, они только сбивали настрой, растрачивая внимание на бесполезные мелочи. Заветная дверь операционной — цель его пути — уже была приветствующе приоткрыта в ожидании своего главного героя ночи. Но влетевшая в его плечо медсестра материализовалась словно из воздуха, выбивая из мыслей. Мидей чертыхнулся, едва не потеряв равновесие, и зыркнул на девушку недовольным взглядом. — Трибби! Аккуратнее! — Прости, Мидейчик! — крикнула вслед девушка, уносясь вдоль по коридору. — Это очень срочно! Только теперь Мидей осознал, какая суматоха творилась вокруг. В воздухе пахло тревогой и кровью, словно сама госпожа Смерть явилась в их скромную обитель, принеся свой личный Порядок. Но мужчине было некогда встречать ее, на его плечах лежала ответственность за нечто большее — за чужую невинную жизнь. Он не хотел смотреть. Он не хотел знать. Но когда мимо него на полной скорости пронеслась толпа врачей, везущих каталку с телом, слабо напоминающим остаток человека, он не мог не обернуться. Всего мгновения хватило, чтобы узнать в том кровавом безобразии знакомые черты. Одно мгновение — и сердце пропустило удар, ударившись со всей силы о грудную клетку. — Леон? — одними губами прошептал Мидей. Рука сама вцепилась в рукав коллеги, уже при полном обмундировании направлявшегося в третий зал. — Что произошло? — с трудом выдавил из себя он. Врач обернулся на него почти испуганно, явно не ожидая, что кто-то решил остановить его для допроса посреди этого хаоса. — ДТП. Мотоцикл вылетел на встречку прямо под колеса фуры. Состояние критическое. Мидей развернулся так резко, что скрип обуви о плитку резанул по ушам. Несколько пролетов до приемного отделения показались вечностью, кровь била в ушах набатом при каждом шаге, заливая багровой пеленой глаза. Представшая перед ним картина пугала своей неприкрытой жестокостью. Леон находился без сознания, его кожа, обычно смуглая, загорелая, была мертвенно-серой, чернильные волосы, которые он так гордо отращивал, слиплись от крови. Но больше всего ужас наводил приоткрытый рот, словно тот застыл в момент смеха, посередине какой-то очередной безумной шутки. — ...Разрыв аорты, множественные переломы, возможно, проткнуто левое легкое, — звучал чей-то голос издалека. — Нужно срочно... Мидей не слышал. Мидей только видел, как в тонкое горло вставляют дыхательную трубку, в то самое горло, из которого всегда вырывался самый заразительный во вселенной смех, когда Леон в очередной раз насмехался над другом за его "слишком серьезную морду". Видел, как расплываются уродливыми узорами алые разводы крови, так контрастно впивающейся во взгляд на фоне стерильно-белых простыней. Видел, как впервые дрожат его руки, и не верил, что они принадлежат ему. — Доктор Мидеймос? Вы его знаете? Мидей очнулся, потерянно глядя на медсестру рядом. Кивок головой, что вышел слишком механическим. — Я буду его оперировать. — Но вам нельзя, — запротестовала девушка, — правила... — Без обсуждений, — грубо прервал он ее, — слишком большая ответственность. На вас девочка в третьем зале, обычный аппендицит, вы справитесь. Не дав ни шанса возразить, он ворвался в операционную, натягивая перчатки на ледяные руки. Позади остался шум возмущений других врачей, морально-этическая сторона вопроса и вся решимость. Яркий свет разрезал полумрак, подсвечивая искалеченное тело. Стерильный холод пробирал до костей, но мужчина не был уверен, что он не исходит от него изнутри. Воздух гудел от напряжения — ритмичный гул аппарата ИВЛ, прерывистые сигналы кардиомонитора, металлический лязг инструментов. Мидей замер над операционным столом, пальцы в перчатках сжали скальпель с привычной точностью. Но что-то было не так. Перед ним лежал не просто пациент, не случайная душа, что по неосторожности судьбы оказалась под прицелом смерти. Это был Леон, еще вчера строчащий десятки глупых сообщений в их общий чат друзей, а теперь казавшийся безвольной тряпичной куклой. — Давление падает! — голос рядом прозвучал как удар хлыста. Первая капля пота скатилась по спине Мидея под халат. Он сделал разрез — точный, выверенный годами практики, но когда раскрыл рану крючками, его сердце бешено заколотилось. Аорта была разорвана вклочья, кровь хлестала пульсирующим фонтаном. — Зажим! Быстрее! — гаркнул Мидей, и его собственный голос прозвучал чужим, искаженным панической ноткой. Холод опасно блеснул в глазах. Каждая секунда была на счету, его руки внутри неподвижного тела работали с поразительной скоростью. Но этого было недостаточно. — Мы теряем его! — крикнул он, когда зажим соскользнул с артерии. Операционная превратилась в хаос. Медсестра судорожно тыкала в вену шприцем с адреналином, анестезиолог кричал показания приборов, кровь бурлящей лавой била жаром даже сквозь резину перчаток. Мидей снова и снова пытался пережать сосуд, но пальцы не слушались. Вдруг он осознал — он боится. Страх сделать лишнее движение и навредить еще больше сковал тело, именно он парализовал его точные хирургические рефлексы. — Кардиограмма выравнивается, — крикнул кто-то. На секунду Мидей поверил, но ложная надежда длилась недолго. На мониторе билось не восстановление ритма, а предсмертные экстрасистолы. Последние судороги умирающего сердца. — Готовьте дефибриллятор! Тело Леона дернулось на столе, как марионетка. Один раз. Два. Три. Тишина. Только монотонный писк прямой линии на мониторе. Мидей не помнил, как оказался у стены, прислонившись к холодной плитке. Его взгляд упал на часы — 03:06. Всего 26 минут, оказавшихся достаточными, чтобы расставить все точки над i между жизнью и смертью. В дверях появилась бледная медсестра. — Доктор Мидеймос... Та девочка с аппендицитом... Сердце не выдержало наркоз... Они не смогли... Колени подкосились, пол встретил ледяным прикосновением. На границе умирающего сознания Мидей слышал, как где-то далеко звонил телефон. Наверное, это звонил Леон, чтобы сказать, что опоздает на их встречу после работы. Тишина наступила внезапно. Но это не была та благословенная тишина, наступающая после успешной операции, а густая, мертвенная, как вата в глотке, лишающая кислорода и шанса вздохнуть. Мидей стоял у раковины, смотря, как вода смывает с его рук алые разводы. Кровь Леона была все еще теплой, совсем живой, но, словно Каинова печать, до судорог въедающейся в кожу клеймом позора. Он тер и тер кожу, но ощущение липкой вины не исчезало. — Мидеймос... Трибби переминалась с ноги на ногу в дверях, держа в руках пластиковый пакет. Всегда озорная улыбка растворилась на лице, вытянувшись в тонкую скорбную линию. Ничего не объясняя, она протянула Мидею сверток. — С его родственниками не смогли связаться, а ты был указан в анкете как контактное лицо. Тут его вещи и телефон. Мидей медленно вытер руки. У Леона не было семьи, точнее, как он сам выражался, его семьей были друзья. Когда-то давно он смеха ради записал Мидея, как самого ответственного в их легкомысленной компании, в документах в качестве доверенного лица, хоть сам парень был категорически против. Раньше это воспоминание казалось смешным, теперь же сердце болезненно сжималось от осознания иронии судьбы. Леона убил человек, которому он больше всего доверял. В прозрачном пакете слабо мерцал разбитый экран. Дрожащими пальцами Мидей разблокировал телефон, на котором осталась незакрытая вкладка звонков. Четырнадцать вызовов, оставшихся без ответа, и все предназначавшиеся для него. Парень судорожно вдохнул, открывая мессенджер и находя их чат с последним отправленным голосовым сообщением. Поколебавшись пару секунд, он все же нажал кнопку воспроизведения. По ушам ударил шум ветра и ревущего двигателя, а также встревоженный голос, который было тяжело разобрать из-за окружающих помех: "Эй, бро, извини, что так поздно врываюсь, но у Фаенона проблемы. Я еду сейчас к нему. Его ублюдок-отец снова...". Скрежет тормозов, лязг металла и сообщение оборвалось. Вместе с ним и что-то внутри Мидея. Леон часто пренебрегал правилами безопасности и мог записывать голосовые сообщения прямо в дороге, но именно теперь это показалось небезопасным. Когда стало поздно. Ноги сами несли его прочь из больницы. Где-то вдали кто-то звал его, пытался остановить, но звуки доносились словно сквозь толщу воды — далекие и бессмысленные. Холодные капли дождя ударили по лицу, когда больничный запах остался за спиной, но исцеления они не принесли. Хлопнув дверью автомобиля, Мидей стал рыться в карманах оставленного на заднем сидении пальто в поисках забытого в спешке телефона. Один раз, всего один раз он не взял его с собой, и к чему это привело... Тридцать восемь пропущенных звонков и десятки сообщений от Фаенона. Мидей почувствовал, как сжимаются до размера кварка внутренности и вытекают остатки живого. "Он нашел меня... Я не знаю, куда бежать, такое чувство, что у него везде глаза и уши". "Мидей, пожалуйста, приезжай, я не справлюсь". "Он угрожает, что убьет меня". "Мидей". "МИДЕЙ". Мидей до хруста сжал в руках телефон, упираясь лбом в жесткую ткань руля. Теперь он понимал, что произошло. Леон торопился к Фаенону, мчался изо всех сил к нему, потому что он — Мидей, самый близкий человек для Фаенона — не отвечал на звонки. Потому что он был слишком занят спасением чужих жизней, чтобы заметить, как рушится жизнь его друга. А теперь Леон лежал здесь. На холодном столе. С разорванной аортой. С телефоном, с которого больше никогда не поступит ни одного звонка и сообщения. Мидей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос сломался, треснула маска вечной серьезности и показного равнодушия. — Я убил его. Не авария. Не нелепый случай. Своими руками. Потому что если бы просто поднял трубку. Если бы просто не поленился в дождь сходить за забытым в машине телефоном. Если бы просто был рядом. На его руках не было бы крови трех людей.

***

Тишина повисла густая и тяжелая, как туман над кладбищем. Даже тиканье часов в коридоре затихло, остановив течение времени. Фаенон стоял, прижав ладонь к груди. Где-то там клокотало что-то горячее и колючее одновременно. — Так вот почему... — его голос сорвался на полуслове. Мидей не поднимал взгляд. Его глаза были сухими, он выплакал все слезы слишком давно, чтобы лить их вновь, но зияющую пустоту в груди заштопать оказалось не так легко. Обглоданные края бездны до сих пор выжженными лохмотьями трепыхались на ветру, напоминая, как больно терять то, что, надеешься, никогда тебя не покинет. — Я не мог, — прошептал он. — После того как увидел его последний звонок, после того как понял... Что-то горячее разливалось в груди, обдавая легкие болезненным жаром, способным превратить в пепел. — Я просидел в морге три дня. Между Леоном и той девочкой, которая умерла из-за моей импульсивности. Я так хотел спасти его, что эгоистично забыл о своем врачебном долге, слепо веря в свою всесильность. После случившегося, когда их тела забрали, а меня за шкирку вытащил оттуда Анакса, я больше не появлялся в больнице. Физически не мог переступить порог. Фаенон резко вдохнул. Благодаря связи он детально видел, как одиноко и беззащитно сидит на ледяном полу Мидей, но еще более отчетливо он ощущал всепоглощающее отчаяние, насквозь пропитавшее сердце мужчины. И оно ощущалось не как простая вспышка памяти, а как уже часть его самого. — Ты думаешь, это твоя вина, — сказал Фаенон тихо. Мидей поднял на него глаза. В них не было стеклянной влаги — только пустота, выжженная годами самобичевания. — Разве нет? Фаенон сделал шаг вперед. Потом еще один. — Леон, — он сглотнул ком в горле, — Леон сам сел на тот мотоцикл. Мой отец, — голос дрогнул, — мой отец сам решил, что может делать со мной все, что захочет. А тот врач, который убил девочку... Это не на твоей совести. Он вдруг осознал, что стоит в сантиметре от Мидея и их дыхание смешивается в такт. — Мы не боги, Мидей. Мы обычные люди. Мидей вздрогнул от этих слов. Впервые за долгие годы что-то в его душе надломилось, возможно, та самая стена, отделяющая его от всего мира, наконец дала трещину. — Я должен был... — Ты никому ничего не должен, — Фаенон обхватил ладонями его лицо, заглядывая в самую глубину янтарных глаз. Кожа под пальцами была горячей, живой. — Ни Леону, ни той девочке. Ни мне. Ты поступил так, как считал нужным, и я тебя в этом не виню. Что-то со звоном разбилось. Возможно, последние оковы внутри Мидея, не дававшие ему сломаться все это время. Не громко. Не драматично. Он просто опустил голову, цепляясь пальцами за теплые ладони, и его плечи содрогнулись — как будто с них свалилась невидимая тяжесть. Фаенон не стал обнимать его. Не стал говорить, что все будет хорошо, это было бы самой отвратительной ложью. Он знал, что не сможет простить тысячи минут молчания, не принесшие ничего, кроме всеобъемлющей обиды от неизвестности, но стоял рядом, крепко держа мужчину за руки, как когда-то, много лет назад, Мидей держал его, испуганного мальчишку, на пороге своей квартиры. Разделенные годами боли, они впервые по-настоящему видели друг друга, зная, что чувствует другой, и не нуждались в словах. Крыша. 04:44 Тяжелая дверь оглушительно лязгнула в тишине подъезда, усиленная эхом. Просторная крыша встретила холодным ветром, уносящим с собой остатки тепла, вырывающимся из узких переулков в черное беззвездное небо. Фаенон без страха шагнул на бетонный парапет, ощущая, как под ногами крошатся мелкие камешки, падающие в темноту. Раскинув в стороны руки, он ловил ледяные порывы кожей, готовый поддаться потоку. Ветер трепетал под футболкой, целуя холодными губами, пробирающими до мурашек. Город внизу был слеп, лишь редкие окна горели желтыми точками, как угли в пепле. Мидей остановился чуть позади, не рискуя подходить к пропасти, и прислонился к трубе, доставая застарелый портсигар. Зажигалка щелкнула один раз, второй, но пламя не загоралось, рассыпаясь оранжевыми искрами. Чертыхнувшись, он уже хотел было оставить идею покурить, но рядом вспыхнуло слабый огонек. Фаенон неожиданно оказался рядом, держа в руке горящую зажигалку и стараясь не смотреть в глаза мужчине. Свет контрастно высветил его лицо: впалые скулы, тени под глазами, шрам у виска, спрятавшийся в густых волосах, который Мидей помнил лучше, чем кто-либо, — он сам лично зашивал ему этот порез, тогда еще неумело, грубыми стежками, боясь навредить. Непреодолимое желание заправить волосы за ухо, чтобы детальнее рассмотреть его, с трудом осталось подавлено, но внимательный взгляд не остался без внимания. Стоило сигарете коснуться пламени, пустив тонкую нить дыма, Фаенон отшатнулся. Чужие мысли и чувства клокотали в груди слишком отчетливо. Дым вырывался из легких клубами, растворяясь в темноте, будто мысли — беспокойные и едкие. — Помнишь, как мы в детстве забирались на водонапорную башню? — голос Фаенона прозвучал слишком громко в этой пустоте. — Ты тогда чуть не свернул шею, — Мидей хрипло усмехнулся. — Залез на самую верхотуру и потерял равновесие, а потом обвинял в своем грандиозном падении ржавую лестницу, будто законы гравитации к тебе не относятся. — Я просто не хотел признавать, что сломал руку из-за своей глупости, а не потому, что физика это заговор ученых. — Довольно иронично, что теперь и ты стал частью этой секты. Фаенон со смешком прикрыл глаза. Воспоминания вместе с ветром ударили под дых — терпкие, с привкусом железа на зубах и горечью, застрявшей в деснах. И Мидей, вытирающий с его лица кровь рукавом своей кофты. "Ты идиот, Фаен, самый настоящий идиот", — взгляд был острый, но руки совсем незаметно дрожали. Тело на мгновение пошатнулось под порывом ветра, оба сердца в груди пропустили удар. Как тогда, когда металлические прутья не выдержали веса ребенка и Фаенон стремительно полетел вниз с огромной высоты, чудом оставшись в живых. В памяти Мидея вспышкой пронеслось то чувство страха, что он испытал, когда не успел схватить чужую маленькую ладонь. Он отчетливо помнил, как отвернулся всего на мгновение, засмотревшись на закат, а когда обернулся на звук ломающегося железа, только тень мальчика скользнула на периферии зрения. Фаенон тогда отделался легким испугом и переломом руки, приземлившись на груду мусора и избежав столкновения с торчащими из-под земли штырями. Спустя время оба парня смеялись над ситуацией, но первое соприкосновение с ледяным дыханием смерти Мидей запомнил на всю жизнь. Наверное, примерно после этого он стал ощущать ее близость всюду за собой. Потребовалось меньше миллисекунды, чтобы ладонь мужчины мертвой хваткой вцепилась в предплечье Фаенона. Он больше не был намерен совершать те же ошибки, что прежде, только не сейчас, когда у него появился шанс реабилитировать карму. Больше он не отпустит эту ледяную ладонь, которую однажды имел неосторожность упустить. — А ты помнишь, как впервые попробовал курить? — Мидей шагнул ближе, аккуратно оттаскивая на безопасное от края расстояние. Фаенон не возражал, поддаваясь чужим рукам. — Выкашлял легкие и целый день прятался у меня от отца, боясь, что запах остался. — Кто же знал, что ты куришь ракетное топливо, а не сигареты? — парень поежился, бросая последний взгляд на край крыши, и также облокотился о толстую трубу, незаметно из-под челки наблюдая, как серый дым растворяется в ночной черноте. — Ничего, кстати, не изменилось. — Я ведь предупреждал, что тебе не понравится, — пожал плечами Мидей. — Пойми меня тоже, я физически не мог отказать такому милому ребенку. Особенно когда он совсем ненавязчиво выпрашивал у меня сигарету три недели подряд. Фаенон беззлобно цокнул, закатывая глаза на очевидный сарказм. — Я просто хотел быть к тебе ближе, — с грустью сказал он, загипнотизированно следя, как растворяется в черноте серый дым, — думал, что если тоже буду курить, то ты будешь воспринимать меня как равного. Я ведь видел, как ты на переменах уходил с друзьями за школу, смеялся с ними и даже выглядел отчасти счастливым, — он все же поднял взгляд, ища с надеждой в янтарном холоде отблески тепла. — Меня грызла зависть, что с ними ты был собой, а во мне видел выскочку, которому стал нянькой. Мидей швырнул окурок вниз. Оранжевая искра рассыпалась в падении, как миниатюрный метеорит. После стольких лет молчания говорить о прошлом казалось чем-то непривычно горьким, разъедающим легкие похлеще сигаретного дыма. Он знал, что, будучи подростком, часто пренебрегал чужими чувствами, иногда даже слишком. Отгородиться от мира неприступной стеной казалось единственным способом сохранить самоуважение. Фаенон свалился на его голову тогда внезапно. Десятилетний мальчишка с завораживающе красивыми, но покрытыми слоем инея глазами, неожиданно появился на внеурочных занятиях по химии для старших классов. Пятнадцатилетний Мидей, что не по своей воле оказался там для подтягивания подплинтусовых оценок, считал его высокомерным вундеркиндом, победителем игры в генетическую лотерею, гением и любимцем судьбы, которому все лавры достались просто так, по факту существования. А когда этот всезнайка по решению учителя стал его персональным репетитором, гордость Мидея пробила пол, примерно до такого же уровня, что и его оценки. — Странное у тебя имя. — Тогда зови меня Фаеноном. — У гениального ребенка даже имя гениальное, как же отвратительно. Чему же ты меня сегодня будешь учить, о наставник? Только давай попроще, чтобы даже простой смертный, как я, смог понять твой блестящий ум, а то у меня скоро пересдача зачета. — Я боялся, — вздохнул Мидей, пряча руки в карманах, — что, увидев грязь обычной жизни и как неказиста на самом деле моя, ты разочаруешься во мне. Ты ведь был тепличным цветком, а я сорняк, которому приходилось пробиваться сквозь бетон, чтобы заслужить право коснуться солнца, — он загадочно поднял голову, бросая пустой взгляд в затянутый тучами купол неба. Такое же темное и беспросветное, как его мысли. — Больше всего на свете я не хотел, чтобы ты однажды стал как он. Повисла напряженная тишина. Фаенон почувствовал, как что-то в груди резко сжимается, что-то, что принадлежало им так же, как и ему одному. Проклятая связь вытаскивала наружу даже то, что Мидей никогда не сказал бы вслух. — Ты думал, я превращусь в отца? — поразился парень. Вместо ответа Мидей достал новую сигарету, но руки предательски дрогнули, и она упала с высоты вниз, подгоняемая ветром. Фаенон шагнул ближе, обхватывая ледяными пальцами запястья, что оказались на удивление обжигающе горячими. Ветер с ревом клокотал в трубах, словно отбивал чечетку в безумном танце. Где-то внизу шумели двигатели проносящихся машин, цветные пятна фар ползли по стенам, редкий свет в случайных окнах то гас, то вновь загорался. Но это не имело никакого значения, потому что буря внутри уже давно разрушила все живое на своем пути, оставив лишь руины. — Еще тогда ты... Фаенон вдруг осекся, когда черепную коробку вновь сдавило тисками. Фаенону пятнадцать. В воздухе стоит отвратительно сладкий запах крови вперемешку со стерильным лекарственным, в ясных глазах застряли осколками стекла слезы — не от боли, просто рефлекс. Висок горит огнем, тонкая струйка крови стекла по щеке, падая на белую школьную рубашку. — Не надо, — с трудом выдавил мужчина, когда и его накрыло волной памяти. Но связь уже разверзла шлюзы, доставая из глубин самые неприятные воспоминания. Руки предательски тряслись, когда тонкая игла проткнула бледную кожу, а леска противно заскользила сквозь мясо и кровь. Мидею двадцать, он на третьем курсе медицинского, но зашивать живого человека ему еще ни разу не приходилось. Ему страшно сделать больно, хотя, казалось бы, что может быть больнее стекла в виске. Его жрет тревога и риск навредить своему первому пациенту. Мимолетный взгляд на хмурые брови Фаенона только подбрасывает дров в огонь неуверенности. — Ты уверен? Может, лучше к врачу? — Ты и есть врач, Мидеймос, — улыбается уголками рта парень, пока в нем горит огонь решимости, — во всем мире я могу довериться только тебе. И в этом голосе впервые ощущается что-то серьезное, что-то, что присуще только взрослым, но никак не детям. Усталость вперемешку с разочарованием. Шов выходит кривой, неаккуратный, но, главное, надежный. Кожа неприятно тянет от медицинской лески, но это лучше, чем ходить с открытой раной. — Не возвращайся к нему, — говорит едва слышно Мидей, выбрасывая окровавленные перчатки. — С каждым днем его наказания все жестче, однажды он просто убьет тебя. Фаенон ведет плечом, тут же ойкая, забыв о свежем синяке. — Я несовершеннолетний, по закону я его собственность. Он достанет меня из могилы и заставит проводить хемилюминесценцию, пока не сгорит весь белый фосфор на планете. Пусть парень и смеется, но Мидей отчетливо видит, как многолетние ледники под толщей небесной глади зрачков отчаянно трещат. Он ничем не может помочь, ему не спасти этого ребенка, которому не посчастливилось стать заложником не своих амбиций. "Я тебя вытащу оттуда", — обещает себе двадцатилетний Мидей, захлопывая со всей силы аптечку, — "обязательно спасу". — Прости, что так и не спас, — почти в тридцать шепчет в самые губы Мидей, растворяясь до атомов от осознания собственной беспомощности. — Прости за то, что оказался так слаб, и тебе пришлось нести эту ношу одному. С трепетной нежностью он заправил белоснежную прядь за ухо, обнажая перед взором тот самый проклятый шрам. За восемь лет тот превратился в белесую полоску, о которой если не знать, то даже не заметишь, а на фоне бледной кожи парня он и вовсе терялся. Проводя кончиками пальцев вдоль рубцов, Мидей будто снова оказался в том дне, когда парень ворвался в его квартиру едва стоя на ногах и истекая кровью из головы. Сколько он себя помнил, от Фаенона всегда пахло этой больничной стерильностью, запах реактивов намертво впечатался в его кожу вместе с химическими ожогами на руках. Только теперь, когда все точки над i были расставлены, а прошлое тлело пеплом в забытом костре, Мидей ощущал от парня только ночную свежесть и пропахший его сигаретами запах волос. У него осталось мало воспоминаний о собственной юности, но юность Фаенона он помнил в деталях: каждый шрам, каждое падение, каждый случайный взгляд и прикосновение, каждую улыбку и алую сетку капилляров в заплаканных глазах. Теперь, однажды потеряв его, он словно заново узнавал этого человека, что до неузнаваемости изменился, пока его не было рядом. — Тебе не нужно меня спасать, — одними губами ответил Фаенон. — Теперь я могу спасти не только себя, но и людей рядом с собой. Я больше не тот безвольный мальчишка. Город гудел внизу, далекий и равнодушный. Ветер срывал слова, унося их в никуда. — Я не хочу терять тебя снова, — Мидей сказал это тихо, надеясь, что его не услышат. Фаенон сверкнул в темноте глазами. Яркой вспышкой, подобной сверхновой, способной озарить своим светом даже глубину сингулярности. — Ты не потеряешь. Он больше не мог сдерживать себя. Фаенон потянулся первым, хватая Мидея за воротник и прижимаясь губами к его губам. Это не было поцелуем в привычном понимании слова, это было столкновение двух галактик, противостоящих силе притяжения. Неосознанная тяга, что-то глубинное, пульсирующее в той самой точке, где их связь сжималась в тугой узел. Законы физики стремительно летели в бездну, вместе с ними все аксиомы логики и немыслимые уравнения, которыми когда-либо пытались объяснить человеческие чувства. Невозможная аномалия, разрушающая все фундаментальные теоремы. Их губы встретились, и в этот момент что-то внутри них взорвалось — не как химическая реакция, а как рождение новой звезды. Фаенон чувствовал, как пространство вокруг них словно искривляется, как будто они на секунду выпали из привычной реальности. Его пальцы впились в ткань куртки мужчины, цепляясь за него, как за единственную опору в этом хаосе. Он целовал холодные губы напротив остервенело, кожей ощущая, как с каждой секундой в них разливается тепло вперемешку с никотиновой горечью. Прикосновение к чужой щеке отзывалось теплом в ладони, кожа оказалась удивительно живой и мягкой, почти настоящей. Парень смертельно боялся, что если откроет глаза хотя бы на мгновение, то все вокруг растает во мраке ночи, оставив лишь пустоту, как в тех кошмарах, где все вокруг не более чем проекция его сознания. Но Мидей был здесь. Отвечал на поцелуй с той же яростью, с какой сталкиваются нейтронные звезды, со всей неистовостью, необратимостью, с неизбежностью катастрофы. Обнимая свободной рукой до скрипа и хруста, желая слиться в одной нейронной массе, он также боялся, что человек рядом с ним рассыпется прахом в его руках. Они дышали одним воздухом, пока их сердца бились в унисон. Две частицы, запутанные на квантовом уровне, и все, что бы ни происходило с одной, тут же отражалось на другой. Каждый разряд электричества, проходящих вдоль позвоночника от случайного укуса, каждое столкновение зубами, каждое прикосновение языков — каждый чувствовал то же, что и другой, без возможности хотя бы на секунду отключить ощущения, пробирающие до мурашек, как по нотам фортепиано, каждое нервное окончание. Где-то в глубине, за грудной клеткой, что-то дрогнуло: боль, страх, что-то неуловимое, что заставляло цепляться друг за друга в надежде, что все это не исчезнет, стоит им оторваться друг от друга. Что, в конце концов, не исчезнут они. Мидей прервал поцелуй первым, касаясь своим лбом чужого и переводя дыхание. Молчание было плотным, как горизонт событий, будучи той самой границей, за которой уже нет возврата. Фаенон ощущал, как его пульс стучит в висках с частотой пульсара, а в груди разливается странная смесь тепла, притяжения и адреналина. Ему было мало. Грудную клетку сдавливало от разрывающих вклочья сомнений между желанием прикоснуться снова и вернуться на шаг назад, когда он еще не выдал с потрохами свои чувства. — Это ошибка, — на выдохе произнес мужчина, проводя кончиком носа вдоль чужой переносицы и нежно касаясь губами щек, — это разрушение в чистом виде. — Было бы что разрушать, — усмехнулся Фаенон, обхватывая ладонями лицо Мидея. — Мы уже давно в состоянии суперпозиции: одновременно друзья и незнакомцы, живые и умирающие. Вдох застрял в горле, когда Фаенон прижал ладонь к его груди. Под тонкой тканью одежды билось хаотичное сердце, отмеряя последние мгновения до ментальной смерти. — Перестань говорить ерунду, — фыркнул он, но не отстранился. Фаенон чувствовал их связь физически, словно золотую нить, оплетающую тела и натягивающуюся при любом случайном движении. — Ты так и не рассказал, что сам делал все это время, — напомнил Мидей. — Как ты пережил ту ночь? Что с твоим отцом? Как ты оказался в "Роще"? Парень попытался улыбнуться, но тоска во взгляде говорила громче слов — насколько вымученно ему дается эта улыбка. Он не желал вспоминать. Тот период хотелось вычеркнуть из жизни и похоронить в безде прошлого. Последняя связывающая нить с тем Фаеноном, которым он когда-то являлся, тем, у кого была семья и близкие любящие люди, была разорвана без возможности восстановления. Он сам сжег все мосты, получив долгожданное освобождение, но вместе с этим заработав зияющую пустоту внутри, где должна теплиться душа. Со всей нежностью Фаенон провел кончиками пальцев вдоль скул Мидея, собирая мелкие осколки света на коже. В янтаре глаз напротив пылко горело пламя. Оно не обжигало, но дарило согревающее внутренности тепло. Совесть бы ни за что не позволила парню признаться, по крайней мере, не сейчас, это бы полностью испортило атмосферу. Все проблемы, преследующие его по пятам, были полностью по его вине, но теперь он мог нести ответственность за свою жизнь, не ища помощи в других. Для них обоих та ночь стала переломным моментом, за границей которой каждый оставил нечто важное. — Теперь у нас есть все время Вселенной, — уклончиво ответил Фаенон, — я обязательно расскажу. Просто не сейчас. — Используешь мои же методы против меня? — Учусь у худших. Когда он снова потянулся к Мидею, время замедлило свой ход. Мужчина хотел было возразить, для него было важно получить ответы на свои вопросы, но звено рациональности подсказывало, что, возможно, это была маленькая месть от парня за годы молчания. И он был готов потерпеть эту прихоть. Второй поцелуй был другим. Неторопливым. Намеренным. Как точный расчет без излишней вычурности. В нем больше не было отчаянного стремления слиться воедино, пропал страх снова потерять то хрупкое равновесие, что они с таким трудом собрали. — Если бы не эта чертова связь, — задыхаясь от ощущений пробормотал Фаенон, пока Мидей выцеловывал каждый сантиметр его кожи, — я бы никогда не узнал, каким я был в твоих глазах все эти годы. Всю твою боль, все твои переживания, все эти два года, что ты провел во тьме... Прости, — он поднял его лицо на уровень своих глаз, — я даже не мог предположить, через что тебе пришлось пройти. Мужчина покачал головой, сгребая в объятия парня, впервые за очень долгие годы ощущая внутри разливающееся в груди спокойствие. Не имели никакого значения все прошлые обиды, если теперь у него есть хотя бы шанс дышать одним воздухом с этим человеком. Человеком, что стал одним большим квантовым парадоксом в его незамысловатой жизни. Лаборатория №7. То же время. Пятая по счету колба с дребезгом разбилась об стену. Осколки стекла сверкали в свете мониторов, как рассеянный пучок электронов, хаотично и непредсказуемо, отбрасывая блики по стенам. Анаксагор чувствовал все. Каждое прикосновение Мидея к коже Фаенона. Каждый смешок, каждый вздох, каждый стук сердца, который теперь бился в унисон с его собственным. Это было невыносимо. На экране перед ним пульсировали зашкаливающие графики, глядя на которые он не мог не хмуриться. Синяя фаеноновская кривая уже превысила значения 40-60 Гц, всплески в префронтальной коре также усиливались. Синхронизация достигла 91,7%, час назад имея значение 85%, когерентность нейронных паттернов критически горела красным уровнем тревоги. Кривая же показателей профессора демонстрировала критические пики, напоминающие ЭЭГ эпилептического припадка. Анакса стиснул зубы. Всей душой он сейчас жалел, что позволил им двоим уехать. Он впился пальцами в стол, пытаясь подавить чужую эйфорию, что волнами накатывала через нейронный мост. Губы горели от привкуса никотина, а по телу разлилось тепло, словно кто-то влил в вены жидкую ртуть. Профессор всегда считал эмоции не более чем химическими реакциями, простым выбросом дофамина, всплеском кортизола, но сейчас в его груди бушевало что-то другое. Что-то острое, колючее, как калейдоскоп осколков стекла в легких. Закрывая глаза, он как во сне видел потрескавшуюся крышу с проблесками серого заката вдалеке, где он никогда не был, обветренные от долгих поцелуев губы, которые никогда не целовали его, ощущал кожей несдержанное биение сердца под ладонями, которое не принадлежало ему. Эти чувства и видения были инородной субстанцией в его мозгу, они не принадлежали ему, они были не его, не его, не его, не его... — Хватит, — прохрипел в темноту Анакса, сжимая у висков волосы, — прекратите... Но никто его не слышал, никто не откликался на его проклятия. Безумная идея, мимолетное просветление мелькнуло в голове, больше похожее на окончательную потерю рассудка. Он лишняя переменная в их уравнении. Связь потеряет контроль и оборвется, если одна из частиц выйдет из игры. Значит, если нельзя разорвать связь деликатно, то может быть можно... — Идиотизм, — прошипел он в пустоту, тут же отшвыривая эту мысль. Но лаборатория не ответила. Только где-то в углу жужжал перегруженный сервер, пытаясь обработать данные аномальной связи. Анакса схватил планшет неслушающимися пальцами. Набрал сообщение, стер его, набрал снова, впервые в жизни он не мог подобрать слов, чтобы объясниться. В итоге осталось только короткое: "Лаборатория. Живо". Он нажал "отправить" и тут же швырнул планшет на стол. Еще один безумный эксперимент. Он довольно четко представлял его в своей голове, но это не значило, что есть шанс на успех. Устроить контролируемый квантовый коллапс через обратный резонанс. Если все пройдет по плану, он сможет создать зеркальные поля, которые разорвут когерентность через искусственно вызванную декогеренцию. Грубо говоря, если ударить по одному камертону в противофазе, колебания второго погаснут. — Если мы стали синхронными из-за совпадения волновых функций, — подорвался к маркерной доске Анакса, — необходимо заставить их отталкиваться. Но... Но проблема была в другом. Даже если ему удастся восстановить их первичное состояние, сложность состояла в том, что их мозги уже научились чувствовать друг друга, необходима полная перезагрузка, чтобы стереть общие паттерны в соматосенсорной коре. Побочный эффект: частичная амнезия на момент наличия связи. Маркер в руке Анаксы дрогнул. Как многое они забудут? От воспоминаний, как его рвало на куски от картин счастья этих двоих, он был готов отказаться не задумываясь. Но для них ведь это было так важно... Профессора мучила необъяснимо откуда взявшаяся человечность. Внутренности обожгло осознанием, что вместе с ревностью он приобрел и неуверенность в себе, однако, худшая часть его плана состояла в том, что... — ...для разрыва нужен "буфер". Тот, кто примет на себя энергетический всплеск. Анакса медленно отошел от доски, оценивая полученные расчеты и подмечая их совершенность. Но впервые в жизни он не был рад результату. Его сознание не адаптировано к связи, человеческие эмоции и чувства для него чужды, став изолятором, он будет способен поглотить удар, но рискует полностью стереть свою личность. Самоубийство с 95% вероятности, после которого он станет строкой уравнения. Против 95% вероятности, что двое других смогут продолжить обычную жизнь. Хоть уже и без него в ней.