Квантовая запутанность

Лаборатория №7. Лаборатория дышала слабо, словно тяжело больной пациент в последние часы перед отключением аппарата жизнеобеспечения. По стенам скользили мертвенно-синие отблески экранов, прожигая голографическими тенями пыльную тишину. На столе, среди мятой бумаги и разрозненных схем, глухо тикал мета-секундомер, напоминающий, что время все еще живо и имеет хоть какое-то значение. Анакса, тусклый и изломанный, сидел в полутени мониторов, сливаясь с искусственностью лаборатории. Пальцы беззвучно замерли над клавиатурой, неспособные сдвинуться даже на миллиметр, накопившаяся усталость бессонных ночей уверенно брала над ним верх. Профессор с усилием зажмурил глаза, смаргивая песок под веками. Залегшие под ними тени оттенков темной материи черными дырами выделялись на бледной коже. Он был пуст. Тупая ноющая боль под ребрами больше не пугала, а стала привычным клеймом тяжести совершенных грехов, разъедающим внутренности. Дверь медленно приоткрылась, напоминая шелест гильотинного полотна. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Я знал, что ты придешь, — выдохнул Анакса, не поворачивая головы. — А я знал, что ты будешь здесь. Хищный мягкий голос с оттенком ухмылки, которую невозможно увидеть, но легко ощутить вибрацией ауры, прогремел в тишине. — Ты всегда выбираешь одиночество в финале, профессор. Только финал, кажется, больше не в твою пользу. Тень скользнула по полу. Ликург двигался без спешки, скорее, с безукоризненной уверенностью человека, который уже выиграл. Он пришел не для того, чтобы броситься в бой, он пришел к тому, кто уже пал. Как стервятник. — Ты знаешь, почему я здесь. — Чтобы добить, — коротко бросил Анакса. Его голос был глухим и тусклым, как едва различимое эхо увядшего энтузиазма. — Чтобы закончить, — поправил Ликург. — Все великие умы с чего-то начинают: кто-то с теоремы, кто-то с желания изменить мир, а кто-то с умирающей матери. Однако конец ждет всех без исключения одинаковый. На его лице не было торжества — только ледяная безжалостная пустота, что ломала жестче слов и действий. Сократив расстояние, в котором не осталось ни воздуха, ни времени, он остановился напротив и достал из кармана тонкую флешку. Металл блеснул холодной слюдой, осветив худое лицо, больше похожее на пасть монстра, чем на человеческое. — Здесь все. Синхронизация боли, скачки связи, сенсорные пики. Видео. Аудио. Даже как ты, с равнодушием патологоанатома, наблюдаешь, как стажер захлебывается в крови, — безжизненно перечислял мужчина. — Очень убедительно, кстати. Совет будет в восторге. Анакса все еще не смотрел на него. Только пальцы сжались, предательски дрогнув. Почти незаметно, но достаточно, чтобы Ликург заметил. — Забавно, правда? Система сама открыла мне доступ, даже не пришлось стараться ее взломать. А знаешь почему? — голос стал на тон ниже, пуская по телу волну дрожи. — Потому что она до сих пор помнит, что мы когда-то были семьей. Он сделал шаг ближе, кладя сухую ладонь на чужое тонкое плечо, чей холод ощущался даже сквозь ткань халата. Подошва дорогих туфель едва скрипнула по плитке, но этого оказалось достаточно, чтобы воздух стал на градус холоднее. — Я был рядом, когда ты потерял ее. Я видел, как ты пытался записать ее нейро-отпечаток в ядро, когда сеть уже плавилась, как ты отключил стабилизатор ради "последнего импульса". Я помог все замести. Я солгал комиссии, сказав, что это всего лишь небольшая авария, а не безумная попытка оживить мертвое. Я, — с нажимом выделил, — принял тебя на работу, потому что верил, что этот инцидент хоть чему-то тебя научил, но как же я ошибался. Он прошептал: — А она до сих пор там, в твоей системе. Ты вшил ее в нейросеть, заперев в тюрьме архива. Твоя сестра, твоя защита. Твоя первая жертва. И, поверь, я позабочусь о том, чтобы она стала последней. Анакса вздрогнул. В глазах, обычно надменных и лишенных эмоций, вспыхнула застарелая вина. Омертвелое сожаление, тянущееся как шрам через все сознание. — Я никогда не желал, чтобы она... — Жила вечно как тень? Или чтобы умерла за тебя? — перебил Ликург. — Неважно, что ты хотел. Важно то, что ты сделал. Последствия, Анаксагор, за последствия всегда нужно отвечать, но ты выбрал трусливое молчание. Мужчина наклонился совсем вплотную, едва не касаясь ядовитыми губами ушной раковины профессора. Его глаза полыхали не гневом, но чем-то гораздо хуже. Болью, закатанной в ледяную оболочку. Он говорил тихо, так, чтобы только они вдвоем могли разобрать, но в моменте Анакса вдруг ощутил, что слух резко отключился от его мозга, когда прогремело смертельное: — Я пытался поговорить с ней, удивительно, но программа до сих пор отвечает. Не как человек, конечно, но отвечает. И она все помнит: ваши совместные проекты, как ты ее называл, как она тебя защищала. Как ты ее оставил. Знаешь, что она сказала, когда я подключился? "Он забыл обо мне?". Никакой ненависти, ни единого укора. Но в тот же момент внутри Анаксы что-то оборвалось. — Ты лишил ее физического тела, присвоил ее исследования, не оставил ей даже права на гнев. Ее имя стерто из всех протоколов, все документы, все подтверждения о том, что она когда-то существовала, уничтожены. Достойный поступок для такой выдающейся личности, как ты, да, Анаксагор? Анакса отвел взгляд. Он оперся руками о край стола, как о карниз над пропастью, с трудом сдерживая судорожное дыхание. — Зачем ты мне все это говоришь? — прошипел профессор. — Пытаешься воззвать к моей совести? Не хочу расстраивать, но она сгорела в том же пожаре, что и вся моя семья. Мне нечего терять, кроме моих жалких исследований. Ликург рассмеялся невообразимо фальшиво. Он распрямился, и его силуэт в этой полутьме казался вырезанным из мрака ночи. — Хочешь знать, за что я тебя ненавижу, профессор? — серое лицо треснуло по шву, обнажая щель зловещей улыбки. — За то, что ты до сих пор жив. — Ворошишь прошлое, чтобы отобрать у меня будущее?— сорвался Анакса, резко вскакивая с места, роняя кресло. — Думаешь, раз знаешь больше других, то имеешь право манипулировать мной? Я никогда не просил меня спасать. Надменная улыбка разрезала лицо директора. — Зато просила она. Сердце Анаксы едва не вырвалось из груди. Пульс набатом стучал в висках. — Ее последняя воля. Она хотела, чтобы ты стал тем, чей разум озарит тьму невежества, чтобы ты нес истину этому миру. Твоя сестра умирала с искренней верой, что ее смерть не будет напрасна, но... — Ликург театрально вздохнул, пожимая плечами. — Но она так и не умерла. А знаешь почему? Потому что ты чертов эгоист, чьи руки по локоть в крови. — Я пытался ее спасти, — с трудом выдавил Анакса. — Нет, ты пытался забыть, — прервал бессмысленные оправдания мужчина, — а теперь хочешь забыть еще двоих, используя их в целях своих исследований. И снова пожертвуешь чем угодно, лишь бы любой ценой достичь цели. Анакса сжал кулаки с такой силой, что проступили под кожей вены. События прошлого давно канули в Лету, ему не под силу изменить то, что уже свершилось, но память была еще жива. Кривя душой, он признавал правоту Ликурга, безусловно, он осознавал масштаб своих ошибок. Однако в его силах было изменить будущее, в его власти была возможность не дать себе совершить тот же грех, что однажды уже лег на его тонкие плечи мертвым грузом. — Я не совершу ту же ошибку снова, — твердо заявил Анакса, — я не дам им погибнуть. — Можешь ли ты гарантировать успех? — скептически выгнул бровь директор. — Ты всегда уверен в своих экспериментах, но результаты говорят сами за себя. — В твоих руках весь компромат на меня за все годы моей работы. Моя репутация, звание, свобода, если я не справлюсь, то забери у меня все. Это не равноценная цена тому, что я отобрал, но наука — единственное, что у меня есть, без нее мой блестящий разум ничего не стоит. Ликург с сомнением хмыкнул, складывая руки на груди. Его взгляд больше не источал леденящий холод, но нотки стали все так же присутствовали, готовые пронзить насквозь, распяв на полу лаборатории. С нечитаемым выражением лица он прошелся вдоль стеллажей с оборудованием, внимательно осмотрел каждую подписанную папку и множество хаотичных записей на маркерной доске и разбросанных бумагах. Угадать настроение этого человека казалось невозможным, он словно свирепый хищник наворачивал круги вокруг своей жертвы, пока той оставалось лишь беспомощно следить за его плавными перемещениями, гадая, с какой стороны ожидать удар. Но Ликург молчал, только стекла очков поблескивали в отражении мониторов. Тишина сдавливала горло натянутой струной тревоги. — Ты решил принести себя в жертву, я прав? — все же произнес мужчина, и его голос прозвучал оглушающе после долгих минут молчания. — Думаешь, это поможет искупить твою вину? — Самый простой и надежный способ удовлетворить желания всех, — ответил Анакса, скрывая напряжение за невозмутимостью, — двое, как ты их назвал, жертв освободятся, ты наконец-то избавишься от меня, а я спокойно отправлюсь на тот свет, где уже точно никому не наврежу. — Тебе дорога исключительно в ад, — не то в шутку, не то серьезно ответил он. — Только один совет, профессор: если ты все же решишь умереть — сделай это так, чтобы никто больше не пострадал. Ликург бросил снова материализовавшуюся в его ладони флешку прямо в руки Анаксы. Металл искрой блеснул в свете экранов, прежде чем скрыться в кармане халата. Это было последним предупреждением, дальше — жестокая расправа. Этот человек никогда не разбрасывался словами, когда речь шла о его работе. — В этот раз я не дам тебе исчезнуть в молчании, — пригрозил он. — Если ты ошибешься, я уничтожу твое имя, сорву пелену лжи с твоей красивой легенды и оставлю только факты, что упрямее твоей проклятой гениальности. "И даже она не будет рядом", — осталось не озвучено, но витало в воздухе. Он развернулся плавно, точно скользил по глади льда. Пусть он и не сказал, что дает последний шанс, не все исправить, нет, не допустить новых потерь, но Анакса всеми фибрами души ощущал, что повторного диалога на эту тему больше не произойдет. Не с кем будет уже говорить. — Прощай, профессор, — бросил Ликург через плечо. Дверь закрылась мягко, без хлопка, словно ничего и не было. Анакса остался один в тишине своей черепной коробки. Звуки вокруг никуда не исчезли: гудели сервера, шелестели вентиляторы, искрились осцилляторы, — но вся эта какофония казалась пустой, искусственной, лишенной жизни. Образовавшаяся в разуме сверхмассивная черная дыра втягивала в себя без остатка все чувства, бурлящие внутри профессора всего десять минут назад. Мысли погрязли в вязкой субстанции, которую люди называли отчаяние. Только когда шаги вдалеке коридора стихли, он позволил себе выдохнуть. Весь мир сузился до пространства между его грудной клеткой и висками. Он слышал, как в ушах вибрацией отдается собственный рваный пульс, будто больной метроном. Дыхание резало горло. Профессор не знал, сколько прошло времени, пока первая дрожь не прошлась по телу, быстрая и лихорадочная, как срыв сбоившей системы. Он тщетно старался выровнять дыхание, сжимал кулаки до отпечатков полумесяцев на ладонях, но даже боль не помогала унять разверзнувшуюся бурю. Вдох. Выдох. Вдох. Он забыл обо мне? Клавиатура с треском разбилась о пол, вслед за ней разлетелись неаккуратные стопки бумаг. Слова Ликурга врезались в мозг осколками стекла, впиваясь в плоть все отчетливее, при каждом сокращении мышц. Анакса мечтал бы забыть о ней, больше всего в жизни он хотел бы избавиться от терзающих память воспоминаний, или вообще не совершать той роковой ошибки, но призраки прошлого тянулись за ним все эти годы, преследуя молчаливым напоминанием. Она действительно могла это сказать, вероятность блефа была минимальной. Догадаться, что профессор сбежал как последний трус от прошлого при всей его напыщенности и невозмутимости, было практически невозможно. Кто угодно бы рассмеялся и покрутил пальцем у виска, если бы услышал, что профессор Анаксагор, главный павлин и зазнайка мира науки, больше десяти лет прячет голову в песок от правды. В ее фразе не было упрека, но оттого она и ранила глубже, чем проклятие. Он не пришел. Ни после случившегося, ни спустя год, ни через время, а снова и снова сбегал. Но ни на мгновение не забывал. Анакса пытался повторить эксперимент, хотел создать новую форму материи, куда смог бы перенести ее рассыпающееся сознание, подверженное коррозии времени. Новое тело, что не имело бы изъянов и не знало смерти. Он создавал сложнейшие фрактальные конструкции, конденсировал поля, строил схемы на пределе возможного. Он даже создал носитель — гибридную среду, материал, способный воспринимать сигналы вне физики, назвав его "структурированной плазмой с памятью". Его коллеги тогда смеялись, говорили, что он выдумывает псевдодуховные термины, чтобы скрыть провал. Он молчал. Потому что знал, что ему не хватает лишь одного — души. Не энергии, не кода, а жизни. Сколько бы раз он ни копировал сигналы, ни воссоздавал поведенческие петли, что-то всегда было не так. Она смотрела, но не видела, отвечала, но не думала, была слишком точна, слишком искусственна. Она не была и не могла стать ей. Самым успешным результатом стала Керкес — полуавтономная система контроля, управляющая внутренним ядром его лаборатории. Керкес знала, когда предупредить об опасности, умела находить логические связи в теоремах, даже могла подстраиваться под эмоциональный тон речи. Почти как человек. Почти. Керкес стала продуктом, но никак не человеком. Время брало свое, уничтожая любые детали, что могли хотя бы косвенно напомнить, что его сестра существовала, профессор медленно, но верно забывал ее черты. Но только цвет ее блестящих в полумраке стальных глаз преследовал его в отражении зеркал призрачной дымкой. И этого было достаточно, чтобы вытравить в мужчине все живое. Он ушел за грань, туда, где логика и материя лишь условности, а сознания могут сливаться, как частицы, запутанные в неделимом акте существования. Анакса не верил в квантовую физику как в науку, он верил в нее как в способ чуда. Единственную дорогу, где нельзя сфальсифицировать чувства, где между тобой и другим нет ничего, кроме абсолютной связи. Профессор из раза в раз повторял безумные эксперименты, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к сестре. Он не пришел, когда она умирала под куполом аварийной камеры, когда, еще теплое, изувеченное пожаром тело лежало в пятне сиреневого света и держалось своими обгоревшими, застывшими в спазме боли пальцами за провод, будто он мог спасти. Не пришел к ее голограмме, дышащей тенью в ядре архива, спрятанной от мира. А теперь собирался уйти от тех, кто связан с ним незримыми нитями боли и страха, словно, если не смотреть достаточно долго, то недоразумение перестанет быть настоящим, рассыпавшись пеплом. Но этот же пепел стоял коркой в легких. Рука дернулась в сторону накопителя, обжигаясь о ледяной металл. Ты убил ее дважды. Без крови и пыли. Одним молчанием. — Я не хотел ее убивать! — выкрикнул он в пустоту навязчивому голосу в голове. Ты запер ее душу в клетке компьютера, не дав ни уйти, ни переродиться в новой форме. От нее осталась одна лишь оболочка и набор нейронных импульсов. — Я пытался спасти ее, — сжимая виски проговорил он, — то немногое, что осталось от моей семьи. Ты боялся одиночества. — Я боялся одиночества, — вторил голосу Анакса, — но разве это преступление? Я был ребенком и думал, что поступаю правильно. Однако в итоге ты все равно остался один. Разум полыхал в агонии, воспроизводя снова и снова горелые фрагменты воспоминаний, успевшие покрыться толстым слоем пыли. Было ли то побочным действием связи, или же боль, что почти двадцать лет ждала своего часа во мраке, наконец вырвалась на свободу, Анакса слабо осознавал. Возможно, если бы не события прошедших дней, он бы смог противостоять демонам внутри, вновь заперев их за семью печатями подсознания. Все, что оставалось делать сейчас, только дрожащими пальцами выводить последние правки формул собственной кровью. Они не должны быть следующими. Ни Фаенон, с его горящими юными глазами и хватающийся за жизнь всем назло, ни Мидей, со своим упрямым молчанием и странной способностью быть живым даже в боли. Они не должны исчезнуть. Но он — должен. — Керкес, ограничь доступ в лабораторию, протокол девятнадцать. — Подтверждено. Ограничение доступа установлено. Уровень — максимальный. Анакса двигался плавно, без суеты, в нем не осталось ничего лишнего. Он был точен, как скальпель хирурга, который не думает о крови, а только о разрезе. Запуская модули, вводя команды, активируя резервные контуры, он не проронил ни слова, будто боялся разбудить голос, который мог вернуть его назад. Он сделал паузу. Всего несколько секунд просто стоял, слушая, как отсекаются контуры и замыкаются контроли. Как будто в его сердце поочередно тухли лампочки одна за одной. На ярком экране загорелась надпись: “Протокол разрыва: готов к инициализации. Точка фокуса: субъект А.” Анакса иронично хмыкнул. Субъект А. — он сам, единичная вспышка, что станет громоотводом и принесет очищение. Последний раз он вдохнул горький, пропитавшийся грозовым озоном, воздух в легких. Через пятнадцать минут будет поздно что-то отменить, все кончится там же, где и началось. Он самозабвенно прикрыл глаза. Если бы в этот миг кто-то заглянул в эту комнату, то увидел бы не гения, не предателя и не мученика. Только человека, который так и не смог спасти тех, кого любил, и теперь пытался принять хотя бы одно правильное решение, даже если оно будет последним. — Прости, что не зашел попрощаться, — произнес профессор в темноту. На мгновение его плеча коснулось что-то теплое, настолько родное, что грудь обожгло ностальгией. Прямо как в детстве, когда они с сестрой сидели бок о бок, собирая новое устройство из подручных средств. Если бы небеса дали ему еще один шанс, он бы не раздумывая пожертвовал собой, ведь она заслуживала жить гораздо больше него самого. Она бы никогда не совершила тех же ошибок, что он. Благо теперь Анакса мог отплатить судьбе. *** Коридоры исследовательского центра тянулись бесконечными, до отвращения одинаковыми лабиринтами. Вычищенные до блеска, стерильно-белые, они давили своей фальшивой непорочностью, обвиваясь петлей вокруг горла. Свет в них никогда не мерцал, освещая пространство неотвратимой стабильностью. Прямо как в операционной перед вскрытием. Абсолютная безупречность. Фаенон шагал вперед, едва не переходя на бег и постоянно оглядываясь по сторонам, ожидая, что вот-вот стены содрогнутся и сожмут их. Мидей держался позади, боясь опоздать, но почему-то медля. Внутри разгоралось неясное предчувствие чего-то нехорошего. Он сжал покрепче кулаки, чтобы не выдать дрожь в руках, и стиснул зубы, мысленно перебирая варианты происходящего. Что-то под кожей неясно вибрировало, как если бы внутри него дрожала струна, настроенная не на тот тон. Он не только чувствовал, но и знал, что с Анаксой что-то не так. Каждый шаг отдавался в черепе глухим эхо, липкой и навязчивой мыслью, от которой он хотел, но не мог отмахнуться. Они его оставили. Решение покинуть лабораторию было определенно опрометчивым, а покинуть ее без профессора — откровенно ужасным. Мидей действительно хотел сделать как лучше, переживания за состояние Фаенона разъедали фоном его мысли все эти дни, мужчина уже физически не мог смотреть, как от парня остается все меньше человеческого. Но из-за собственного эгоизма он совсем перестал замечать, что тяжело здесь не только одному Фаенону, но и всем им. А теперь профессор не отвечал на звонки. Не потому что обижен, не потому что обязан, просто... он всегда отвечал. Даже на самые глупые и раздражающие, отвлекающие от работы, даже если был занят, даже если первым, что слышал Мидей в трубке, был нескончаемый поток ругательств. А теперь была тишина. Мидей как никто другой знал о скверном характере профессора. Анакса бы даже с пистолетом у виска не признался в слабости, да он скорее Нобелевскую премию получит, чем вслух скажет о своих искренних чувствах. Профессор никогда не жаловался, всегда молчал, когда становилось хуже, он не позволял себе сломаться, но растворялся в боли, заставлявшей задыхаться от давления в груди. Мидей своими глазами видел, как тот проводил ночи напролет в архиве, не шевелясь часами, будто выжигал пространство вокруг себя взглядом; чувствовал, как он переставал дышать, чтобы не позволить хриплому позорному всхлипу вырваться из легких; слышал, как он шепотом разговаривал с Керкес, будто боялся, что кто-то из живых уличит его в безумии. Он знал, что профессор спал по несколько часов в неделю, что держался на стимуляторах и ржавом упрямстве, что каждое утро для него как отсрочка. Это он убедил начальство, что Анаксе нужен ассистент, чтобы переложить на того часть обязанностей и не дать похоронить ему себя под грудой бумаг. И только он мог говорить с ним на равных, не боясь получить за эту фривольность в челюсть, потому что знал, что это чувство обоюдно. Мидей знал настоящего Анаксу, но все равно ушел, оставив его наедине со своей болью. Он пытался забыть выражение лица профессора во время их последнего разговора: тяжелое, бескровное, с пустыми глазами, как у человека, который уже вырыл себе могилу, но не решается в нее лечь. Еще и тот поцелуй, что он наверняка ощутил на себе... Если к моменту, когда они доберутся до лаборатории, от профессора останется что-то более похожее на человека, чем набор атомов, это можно будет засчитать за достижение. Мужчина не произносил свои переживания вслух и не смотрел на Фаенона, только шел молча на автопилоте, доверившись помнящим каждый поворот ногам, и надеясь, что у него еще будет шанс извиниться. Что-то громыхнуло в стороне лаборатории, пустив энергетическую волну по стенам. Одновременно с этим неизвестная сила сковала внутренности обоих ученых, едва не сбив с ног. — Ты тоже это чувствуешь? — голос Фаенона прозвучал неуверенно, он не хотел озвучивать осознание, что промелькнуло в его голове. — Да, — сухо бросил мужчина, ускоряя шаг, — если это то, о чем я думаю, то... Он не успел договорить, когда прозвучал новый взрыв, а с потолка осыпалась тонкой струйкой пыль. Неистово завыла сирена, предупреждая об опасности. — Анакса, бездна тебя дери, — выругался мужчина. — Быстрее! Мидей резко перешел на бег, обгоняя Фаенона. Шокированный происходящим, парень рванул за ним плечом к плечу. Тревога предостерегающе скреблась когтями о ребра. — Ты знаешь, что он задумал? — спросил он, и голос звучал, как обрывок шторма, зажатый в горле. — Предполагаю, — выдохнул Мидей. — Или... боюсь, что знаю. Он не стал объяснять, что для Анаксы нет “просто эксперимента”, что не бывает “просто попытки”, если профессор решил идти до конца один, то он уже не остановится. Наверняка что-то произошло, пока их не было рядом, что-то изменившее его решение дождаться коллег. Очередной укол вины пронзил сердце насквозь, но Мидей уже не был уверен, что это именно она, а не последствие насильственного вмешательства извне. Они свернули за последний поворот, впереди уже маячила дверь лаборатории. Мужчина дернул ее со всей силы, но та не поддалась. Красный индикатор мигал размеренно, глухо, как сердце, замедлившееся перед остановкой. — Керкес, — прошипел Фаенон, ударив ладонью панель управления, — открой дверь. — Запрос отклонен, — прозвучал металлический голос системы, — доступ ограничен. — Что за... — парень отступил на шаг, его лицо побледнело. — Он запер себя? Но зачем? Он ведь писал тебе? Почему теперь решил забаррикадироваться?! Мидей стоял рядом молча, не зная, с чего бы правильнее начать: с пробивающих все рамки неадекватного результатов анализа их связи, которые он получил час назад вместе с требованием срочно возвращаться, или новости, что, вероятнее всего, они видели профессора в последний раз. И от того, и от другого сводило органы судорогой одинаково. — Мидей, что происходит? — холодно спросил парень, сверкнув глазами цвета арктического льда. — Спроси об этом профессора лично, — отвернулся от его взгляда мужчина в попытке скрыть нервозность, что бегущей строкой отображалась у него на лбу. — Ты ведь все знаешь, — напирал он, — не забывай, что мы связаны и я могу ощущать твои мысли едва ли не физически. И прямо сейчас, — парень схватил Мидея за рубашку, притягивая вплотную к себе, и ядовито проговорил в самые губы, — я чувствую, что вы двое держите меня за дурака, который ничего не понимает. Но я все понимаю. Я вижу ваш разум насквозь. Он позвал нас сюда, потому что для квантового разрыва нужно присутствие нас троих, так ведь? Мидей молчал, отведя глаза, и его поведение говорило за него больше слов. Несколько долгих мгновений Фаенон всматривался в его лицо, собирая пазл чужих и своих ощущений, клокочущих внутри, прежде чем осознание пробило его грудную клетку насквозь. Он отшатнулся от мужчины, хватаясь дрожащей рукой за стену. — Это не эксперимент... а акт самоубийства... Аспирант стоял по другую сторону коридора, из-под ресниц наблюдая, как ужас захлестывает Фаенона. Он бы хотел, чтобы это было неправдой, он бы хотел сейчас ворваться с ноги в лабораторию, где чудак профессор с недовольным видом бы снова закатил лекцию о неразумной трате времени на выяснения отношений вместо работы над тем, что сейчас действительно важно, а потом они бы продолжили эксперименты над их экстраординарным состоянием. Но... — Это необходимая жертва. Без нее связь не разорвать. — Должен быть другой способ, — не унимался парень, — нельзя так цинично распоряжаться жизнью! — Он сделал свой выбор, заперев от нас двери, — жестко отрезал он. — Если бы желал быть спасенным, то оставил бы лазейку, но он обрубил все своими же руками и теперь эта треклятая лаборатория станет его могилой. Голос Мидея был тверд, будто ему все равно, будто ему не впервой жертвовать кем-то для какого-то призрачного будущего. Не было никакой гарантии, что этот метод сработает и они двое смогут вернуться к нормальной жизни. Хотя вряд ли после такого они смогут жить "нормально". Мужчина равнодушно стоял посреди дрожащего коридора, который незаметно, но ощутимо, затаил дыхание. Тишина была уже не тишиной, а приглушенным ревом, как перед взрывом давления в гермозамке. Ни единый мускул на его лице не дрогнул, когда, выругавшись, Фаенон снова и снова тщетно пытался ввести аварийные коды открытия двери. Но в глубине янтарных зрачков медленно тухло пламя жизни. Ноги налились свинцом, воздух не входил в легкие, каждый импульс мозга цеплялся за слово “бесполезно”. Он не двигался, только смотрел на наглухо запертую дверь и подмигивающую красным сирену. Он знал, что Анакса пошел туда не как ученый, не как герой, а как человек, который выбрал смерть, потому что так проще, чем жить с виной. Это был не жест силы, это была капитуляция. Молчаливая, холодная и абсолютно предсказуемая. Мидей не был уверен, что не поступил бы также, если бы представилась возможность. — И ты собираешься просто стоять здесь? Ждать, пока его тело за стеной остынет, чтобы завтра пойти снова заниматься своими привычными делами? Хочешь сказать, что после случившегося сможешь смотреть самому себе в глаза без угрызений совести?! — А что еще мы можем? — поднял опустошенный взгляд Мидей. — Ты знаешь, какой Анакса человек. Если он решил, то он пойдет до конца. Он не видит себя частью уравнения, он видит себя переменной, которую можно исключить, чтобы уравнение сошлось. — Бред, — Фаенон снова шагнул к нему, но теперь во взгляде был не леденящий холод, а испепеляющая все живое злость, — ты сейчас говоришь совсем как он, и меня это раздражает. Профессор такой же человек, как и мы, из плоти, крови и тараканов в голове. Если бы на его месте оказался я, ты бы также стоял в стороне? Брови мужчины раздраженно сошлись над переносицей, кулаки непроизвольно сжались, готовые нанести "отрезвляющий" удар. — Это абсолютно разные вещи, Фаенон. — Это одно и то же, Мидеймос, — прорычал парень, — не имеет смысла выяснять, кому следовало бы пожертвовать собой, потому что наши жизни имеют одинаковую ценность. Ты, как врач, должен это понимать. — Я больше им не являюсь, если вдруг ты забыл. — О, правда? — театрально удивился парень. — Так напомни, будь добр, благодаря кому ты сейчас здесь, а не в петле? Ты сам мне показал воспоминания, как профессор вытащил тебя за шиворот из морга, когда ты уже сам почти стал его обитателем, как он дал тебе возможность использовать свои знания не понапрасну. Он спас тебя, буквально и метафизически, вы были друзьями, и теперь ты собираешься бросить его?! Внутри Мидея разразился самый что ни на есть ураган. Сомнения смешались с яростью, разрывая последние цепи самоконтроля. Отголоски старого, несдержанного, уверенного в своих силах и решениях Мидея ощущались в редких ударах сердца. Того, что еще билось три года назад. До смерти Леона, до того, как Мидей перестал быть живым, до того, как он отгородился от мира бетонной стеной. До того, как на его пальцах осталась только холодная пустота, не способная спасти ни одного пациента. Он вспомнил, как Анакса тогда пришел, не спрашивая, просто сел рядом на полу в морге. Не утешал, не давал советов, просто дал физическое ощущение присутствия. Остался, как костыль, на который можно опереться, даже если ты весь трещишь по швам. Уже стоя за дверью обители смерти, они делили одну сигарету на двоих, пока над их головами словно разразился всемирный потоп. Дождь хлестал по щекам, стекая вдоль сосулек волос, ветер пробирал насквозь, но ледяные руки, держащие тонкий фильтр, дрожали вовсе не от холода. Он тогда сказал: “Бог не спасает людей. Только дает им выбор, как сдохнуть. Но ты можешь не идти у него на поводу. Сделай иначе — выбери жизнь”. И теперь Мидей снова стоял перед выбором. Только уже не перед мертвым другом, а перед живым человеком, который сам себе копал яму. Вина выжигала изнутри. Не горела — жгла без пламени. Он знал, как упрям Анакса, что если тот решил уйти, он обязательно уйдет. И все же, где-то в глубине, застыл страх. Не за эксперимент, а за нагловатого профессора, за человека, который не дал погибнуть ему, а теперь собирался умереть с таким же молчанием, не ожидая, что кто-то его остановит. Фаенон не сомневался, он точно знал, за что борется. Он метался, бил по панели, подбирал пароли по отмене протокола, выл от отчаяния, но ни на секунду не сдавался. В какой-то момент остановился, посмотрев на Мидея. Ему не требовались слова, в его взгляде была только фраза: “Хочешь ли ты снова кого-то потерять?”. Мидей выдохнул. — Я хочу его спасти, — проговорил он, подняв голову в потолок, будто там был ответ на его сомнения. — Но не знаю как. Боюсь, что если я сейчас открою дверь, то сорву все, и неизвестно, чем окончится прерванное разъединение. Не исключено, что мы все погибнем от ударной волны или чего похуже. А если не открою, то потеряю его навсегда. Фаенон подошел ближе. Его голос стал тише, почти ласковым, и оттого еще более невыносимым. — А ты не думаешь, что он ждал, что мы попытаемся? Что хоть кто-то откажется принимать это как финал? Мидей долго и тяжело посмотрел на него. В глазах напротив он видел тот же страх, тревогу, что по ошибке они сделают только хуже. Возможно, случится взрыв, который снесет добрую половину исследовательского центра, возможно, их разорвет на части из-за перегрузки, никто не знал, что случится в следующие пять минут, и останется ли хоть что-то от них. Но гораздо хуже было пустить все на самотек, позволив профессору бессмысленно погибнуть. — Отойди, — глухо сказал мужчина. Фаенон только мельком глянул, ничего не спрашивая. Он знал, что если Мидей говорит таким тоном, лучше не мешать, а подхватывать. В следующую секунду электронная панель хрустнула под давлением тяжелого удара кулака. Следом был еще один, а за ним еще и еще, пока панель не рассыпалась осколками, сверкая искрами. За ней пульсировали артерии проводов. Мужчина уже собирался голыми руками разорвать их, но его руку вовремя перехватила чужая ладонь, не дав коснуться разрядов тока. — Это опасно, — осторожно остановил его Фаенон, — и у тебя кровь. — Меня это волнует сейчас в последнюю очередь, — вырвал руку из чужого плена Мидей. — Есть какие-то другие идеи? — Сомневаюсь, что подохнуть от удара током тоже отличный план, — изогнул бровь парень, — нужно найти способ отключить систему защиты более безопасным спо... — Да к черту безопасность! — не дал ему договорить аспирант, вырывая с корнем провода и погружая коридор во тьму. Блокировка двери тут же отключилась, но стоило ей распахнуться, как обоих парней оглушило энергетической волной. Лаборатория вибрировала изнутри, оборудование неистово гудело, сигналы в пространственно-полевом контуре колебались на пределе. Анакса стоял у основного узла. Полы халата трепетали, кончики его волос переливались голубым пламенем, сквозь белую кожу светились тонкие линии вен. Профессор чувствовал, как резонирует собственное сознание, как оно начинает смещаться, отрываясь от его тела, под напором неведомой силы навстречу волне. Он чувствовал чужое дыхание в своих легких, слышал хаотичные обрывки мыслей и учащенное сердцебиение под дрожащими ребрами. Фрагменты памяти, перемешавшиеся в общей субстанции, мельтешили под закрытыми веками, непрожитая жизнь ощущалась так же естественно, будто собственные воспоминания. Связь натянутой струной дрожала на кончиках пальцев, готовая разорваться каждое мгновение. Всего шаг отделял его от конца. — Надеюсь, в следующей жизни я все же обыграю тебя, — прошептал он в пустоту. Плазма вспыхнула, заливая проекционное ядро. Мир беззвучно взорвался. Фаенон с Мидеем ворвались в тот самый момент, когда все вокруг рухнуло. Пол задрожал, воздух осколками стекла врезался под кожу, пространство вокруг сжалось до атома, прежде чем с огромной силой вновь расшириться под действием гравитации. Гигантское энергетическое пятно искрило в центре, поглощая свет и звуки вокруг, словно сверхмассивная черная дыра. Никто не успел сказать ни слова, один взрыв погрузил три разума в темноту. *** Толща мрака разъедала глаза. Чистейший черный, отвратительно глубокий, растворяющий в себе не только тело, но и мысли, и личность. Все лишнее, что может принадлежать только одинокой песчинке, дрейфующей в космической тьме и носящее непримечательное имя “человек”, было стерто в одно мгновение. Тело Анаксы постепенно рассыпалось пылью, голос оседал эхом в вакууме пространства. На краю небытия, где нет ни имени, ни глаз, ни схем, его разум терял форму, стекая звездной магмой по осколкам астероидов. Только теперь, освободившись от мясной клетки, он получил ту свободу, о которой только мог грезить. До боли иронично, что радость познания этого небывалого открытия он испытал только благодаря контрасту долгих лет, проведенных в оковах долга. Без груза ответственности на плечах дышалось легко, но что-то было не так. Неясный зуд у солнечного сплетения разъедал кости. В чем смысл его открытия, если он не сможет ни с кем им поделиться? Для чего был его путь, если ему осталось не больше пары миллисекунд? Может, в этом и есть смысл? Контроль, схемы, симметрия — ничто из них не совершенно. Невозможно охватить мир руками, что оплетены кандалами перфекционизма. Все, что он создавал, было стремлением уйти от слабости и утрат, неспособность быть сильным в сломленности привела к страху ошибок. Он создавал машины, чтобы чувствовать. Искал квантовые закономерности, чтобы покорить смерть. Он гнался за идеалом, чтобы доказать всем, что его существование оправдано, что сердце не зря из раза в раз качает кислород, позволяя прожить на день дольше. Но имело ли это значение теперь, когда сознание тонет в безграничности, а тело расщеплено на частицы? Свобода не в том, чтобы, отгородившись от мира и спрятавшись в непроницаемой клетке, где никто не сможет добраться до тебя настоящего, позволить себе спокойно вдохнуть этот искусственный пластмассовый воздух. Свобода не в превосходстве разума над чужой безграмотностью, не в достижении вершины ценой сотен разбитых сердец. Возможно, все это время она была за клеткой его ребер, напоминающей, что он все еще человек. В самой сердцевине мироздания, где пространство уже не различает оси ординат, а время смешалось с “тогда” и “теперь”, вспыхнул последний импульс памяти. Тихий и почти забытый. Мягкий свет лампы теплыми лучами расползался по столу в старой мастерской. В воздухе пахло пылью, деревом и раскаленным паяльником. В углу разлагалось что-то забытое и незавершенное. В руке грелся набор микросхем, спаянных неровно, с кривоватыми углами. — У тебя опять дрожат руки, — мягкий и ласковый голос звучал насмешливо, но без укола. Ясный и поддерживающий, способный вытащить из мрака бездны просто будучи рядом. — Это бесполезно, — ворчал в ответ другой, подворачивая спадающие рукава старой отцовской рубашки, что была ему невероятно велика. — Оно не работает. Ничего не работает. Старый сломанный проектор не издал ни искры, сколько бы над ним ни корпели. Бесконечные линии проводов, обломки пластика, винтики и схемы, — все это со стороны казалось бесполезным мусором, едва ли способным стать чем-то цельным, но только для одного человека они были всем. Новая идея, которую он стойко отказывался называть “невозможной”. — Потому что ты хочешь, чтобы работало лучше, чем на то способно, — отозвалась она, разглядывая через плечо прибор. — У всего есть свой максимум и иногда это катастрофический минимум. Не злись на реальность за то, что она не может подстроиться под твои амбиции. — Значит, я подстрою ее под себя сам. Девушка беззлобно улыбнулась, забирая из маленьких ладоней миниатюрную деталь, над которой корпел брат всю последнюю неделю. Тоска, которую он еще не умел прятать, в полумраке комнаты грустно переливалась в светлых глазах, вокруг которых залегли тени бессонных ночей. Анакса всегда с головой уходил в свои идеи, не волнуясь о том, как сокрушительно может повлиять подобное на развитие организма. Даже угрозы, что он так и останется ростом с младшеклассника, не помогали, мальчик хмурил упрямые брови и с гордым видом еще больше упорствовал. — Ты просто пытаешься сделать все идеально с первого раза, — сестра присела рядом, забирая протянутый инструмент, — так сильно зацикливаешься на деталях, что забываешь, что иногда нужно сломать сотни микросхем, чтобы получить одну целую. — Если их не учесть, все развалится. Нельзя делать наполовину — буркнул Анакса, теребя испорченные провода. — В этом вы с отцом похожи, — улыбнулась она, не поднимая головы. — Гонитесь за совершенством, забывая, что идеал не более чем красивая обертка. Если все время будешь добиваться идеального результата — никогда не начнешь наслаждаться процессом по-настоящему. Мальчик отрицательно покачал головой, ни на мгновение не отводя взгляд от плавных и правильных движений руки сестры. Он впитывал как губка каждый совет, каждое исправление, только так у него был шанс прыгнуть выше своей головы на новый уровень. Ему всегда было мало знаний и всегда чего-то недоставало для полной картины. Единственный человек, который был способен дать ему последний пазл, сейчас сидел рядом, без особого труда создавая то, чего он не мог добиться уже третий день. — Ты предвзят к себе, — сказала она, щелкая крышкой устройства, которое тут же включилось. — Взваливаешь на себя слишком много ответственности. Не забывай, что ты не всемогущ, человеческие ресурсы крайне ограничены. — Я в порядке, — уверял сестру Анакса, завороженно наблюдая за каждым ее действием, как слабые и хрупкие руки расслабленно воплощали в жизнь то, что было ему неподвластно. Она всегда казалась одновременно слишком взрослой и недостижимой, но он никогда бы не простил себе смирение со своей бесполезностью. — Я еще не сделал достаточно, чтобы довольствоваться достигнутым. Я хочу, чтобы ты могла гордиться мной. Сестра замолчала на минуту, окинув брата полным грусти взглядом. Потом вздохнула, откладывая инструмент подальше от себя, словно он стал в одно мгновение ей противен. Без слов она развернулась к Анаксе, жестом приглашая к себе в объятия, и он со всей осторожностью шагнул навстречу, тут же окунаясь в тепло ее рук. Запах сирени запутался в ее шелковых волосах, забираясь в легкие. Видимо, она снова работала в саду наперекор запрету. Такой тонкий и невесомый, словно утренний туман. — Я всегда буду тобой гордиться, — едва различимо сказала она, гладя брата по волосам в неаккуратном низком хвосте, — вне зависимости от того, что тебе будут говорить другие. Я знаю, что ты справишься с любой трудностью. Знаешь почему? — спросила она, на что он глухо хмыкнул. — Потому что даже если больно, трудно и жутко ты не сдаешься. Даже если не уверен, если боишься, ты всегда должен помнить, что не страшно сделать ошибку, хуже — не попробовать вообще. Провал — еще один шаг на пути к истине. Она медленно отдалилась, Анакса неохотно выпутался из ее рук. Девушка протянула ему на ладони обратно микросхему, которую он охотно принял, рассматривая идеально ровные швы. Смотря на восторг брата, на ее губах мелькнула болезненная, но теплая улыбка. — Пообещай помнить об этом? Анакса с энтузиазмом кивнул, возвращаясь к работе. Он снова взялся за инструмент, но уже гораздо решительнее. Страх перед ошибками не покинул его, но стало чуть легче, потому что она сказала, что так можно. Наверное, именно тогда он понял, что больше всего прочего он боялся, что однажды ее не будет рядом. *** Тишина тягучим маревом оседала в воздухе. Мир медленно таял в пыли, рассыпаясь глухим гулом металла. Запах озона и расплавленного пластика впился иглами в легкие, горячий воздух обжигал внутренности раскаленной лавой. Мидей с трудом разлепил глаза, находя расплывчатые очертания потолка. Он лежал на боку, ладонью уперевшись в холодный пол и чувствуя дрожь на кончиках пальцев. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы осознать, что дрожит не он, а пространство вокруг. Мужчина постарался поднять голову, но движения отдавались в висках тупой болью. Перед глазами все плыло, будто он смотрел сквозь толщу воды. Фаенон поднялся первым. Опираясь о стену, он смог восстановить равновесие. Дыхание сбилось, подскакивая от желудка к горлу, невыносимая тошнота завязывала кишки в морские узлы. Он с трудом обвел взглядом лабораторию, оценивая масштаб катастрофы. Словно что-то вспомнив, он тут же бросился на негнущихся ногах в центр помещения, туда, где мгновение назад бурлило энергетическое поле. — Профессор... Губы беззвучно сложились в знакомое обращение, но голос был пуст. Хотя, возможно, это слух до сих пор не мог прорезать давление тишины. Парень пораженно замер. Круги ожогов на полу, разорванные кабели и струйки едкого дыма говорили о том, что совсем недавно здесь произошло нечто ужасное. Но едва державшаяся прямо фигура, стоящая на коленях посреди этого хаоса, заставила лишь на мгновение облегченно выдохнуть. Анакса был неподвижен, и в этой неподвижности ощущалось что-то надломленное. Левую половину лица закрывала плотная дымка, напоминающая собой порождение не то тени, не то образовавшейся пустоты. Разрезая белую кожу, по щеке стекала тонкими струйками кровь, пачкая собой одежду и пол. Бордовый смешался с чем-то искрящимся, как будто сквозь рану просачивалось золото. Словно остатки инородной материи отпускали его тело из своего космического плена. Пока Фаенон в ступоре пытался осознать случившееся, Мидей вскочил, не помня момента, когда гул в голове перестал иметь значение. Он схватил профессора за шею, судорожно ища пульс. Кожа под пальцами неестественно горела, словно кровь бурлила под ней, но спустя несколько бесконечных секунд он почувствовал, как бьется чужое сердце. Слабое, неровное, но живое. — Дышит, — выдохнул Мидей, не узнавая собственный голос. — Он дышит. Все тело Фаенона мгновенно налилось свинцом. Он обессиленно упал на колени, не чувствуя боли. Анакса был без сознания, но то, что он все еще жив, вселяло надежду, что еще не все потеряно. На границе сознания маячило осознание, что что-то изменилось. Связь вибрировала внутри, но уже слабо и едва различимо, похожая на иллюзорный шум моря сквозь раковину. Она больше не напоминала собой режущий нерв или разлетающийся на осколки поток, скорее глухое эхо, слышимое через стену. Она не исчезла, но отступила на пару шагов назад. Мидей сжал в руках податливое тело профессора, не зная, радоваться или злиться. Анакса пошел на риск, он сделал то, на что не решился бы ни один здравомыслящий человек. Он не разрушил их связь, но смог откатить ее до приемлемого значения ценой того, что едва не сжег себя до самой сути. Сердце аспиранта сжалось в узел. Этот сумасшедший ученый снова переиграл всех. *** Сознание возвращалось медленно, будто кто-то насильно тащил его со дна вязкой и ледяной глубины. Во тьме под веками плавали обрывки света и глухие, лишенные формы звуки. Словно сквозь сон доносился мерный пронзительный писк медицинских датчиков, напоминающих собой стук далекого сердца. Тело не отзывалось на импульсы мозга, каждая попытка движения отдавалась свинцовой тяжестью в конечностях. Вся левая сторона онемела, или, по ощущениям, будто вовсе отсутствовала. Анакса попытался прийти в себя, когда темнота стала сдавливать виски. Свет резкой вспышкой ударил по глазам, но осознание, что только один из них действительно его видел, пришло совсем не сразу. Пальцы правой руки непроизвольно сжались на простыне, сминая ее под собой, когда левая ладонь коснулась шершавой поверхности бинтов. Профессор часто заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд скрытой стороной лица и рассчитать степень своих потерь, но это не возымело никакого результата. Слева зиял космический мрак без единого отблеска света. Паника резко сменилась принятием. Если такова цена равноценного обмена, то он отделался легким испугом. Остаться одноглазым калекой гораздо лучше, чем бесполезным овощем. Вместе со зрением постепенно возвращались и другие органы чувств. Потребовалось некоторое время, чтобы ощутить чужое присутствие. Размытым взглядом Анакса все же нашел нечеткий силуэт рядом. Мидей спал на неудобном кресле, подперев скулу кулаком, но даже во сне он не выглядел расслабленным. Во всей позе читалось напряжение, будто он готов сорваться по малейшему сигналу. Анакса задержал на нем внимание. В груди шевельнулось что-то сложное — смесь усталости, благодарности и тихой едкой вины, что останется с ним еще надолго. Он знал, что Мидей не должен быть здесь, что чужая война за жизнь совсем не должна его касаться, однако он все же оказался в нее втянут. И был здесь несмотря ни на что. Случайного шевеления подключенных к телу профессора проводов стало достаточно, чтобы мужчина открыл глаза. Всего мгновение потребовалось на осознание, что перед ним живой человек, а не тень кошмаров. Впервые Анаксе стало некомфортно в повисшей тишине, единственное, что он смог выдавить из себя глухое: “Привет”. Но аспирант никак не отреагировал, продолжая сверлить того насквозь пристальным взглядом. — Мидей? — Уже двадцать восемь лет как Мидей, — буркнул сурово тот. — Рад знать, что по прошествии лет ты все тот же редкостный мудак. — Это все, что ты хочешь сказать? Больше ничего? Анакса прикусил язык, чувствуя во рту привкус металла. Горечь сожалений сдавила горло в очередном спазме вины. Хочет, еще как хочет, но изо рта по привычке вырывается одна только язвительная гадость. Профессор знал тысячи научных терминов, сотни формул, что не смогли бы уместиться ни на одной меловой доске, его память хранила десятки терабайт данных о всех проведенных им экспериментах, но от одного слова его внутренности сворачивались в морские узлы от ужаса. Даже когда ошибка была очевидна, признаться в ней вслух до сих пор казалось чем-то смертельно постыдным. — Смотря что ты хочешь услышать, — пряча взгляд в ладонях, ответил он, — связь разорвана, я больше не могу читать твои извращенные мысли. — Она не разорвана, — перебил Мидей, и тело профессора мгновенно оледенело, — тебе удалось только откатить ее до приемлемого уровня. Мы не измеряли, было не до этого, но по моим подсчетам она теперь составляет около сорока процентов, — он встал с насиженного места, разминая затекшие конечности. — Лучше, чем было, однако не думаю, что это оправдывало тот риск, на который ты пошел. Все живое внутри Анаксы оборвалось, как по щелчку. Значит вот, что он заслужил согласну великому правилу “справедливости”, отдав в обмен зрение. Всего сорок процентов... — Ты не шутишь? — Ты видишь на мне клоунский костюм? — Прекрати отвечать вопросом на вопрос. Откуда мне знать? Мало ли ты снова решил сменить профессию, пока я плавал во мраке. — В этот раз не придется, — с тоской вздохнул Мидей, — ты ведь остался жив. Анакса хотел бы с корнем вырвать себе язык, если бы не знал, что в большинстве случаев это смертельно. Самоирония на границе с отчаянием, только Мидей мог так упрямо и скрупулезно прятать боль под маской невозмутимости, будто ему она не принадлежит. Профессор своими глазами видел, с каким трудом мужчине пришлось собирать себя заново по осколкам после смерти друга, кожей ощущал смог смерти, что окутывал его в тот отвратительно тяжелый период. А теперь сам едва не перешел за грань. Спасти, чтобы потом своим уходом сделать еще больнее, как умно, Анаксагор. Одной бездне известно, какой моральной выдержки стоило Мидею снова переступить порог больницы. — Скажи честно, — продолжил аспирант, — ты ведь знал, что эксперимент будет стоить тебе жизни? Он не обвинял и не спрашивал, скорее констатировал. Но между строк читалась надежда получить ответ, который, к сожалению, противоречил действительности. — Не жизни, но гораздо большего, чем я способен отдать. — Что ты имеешь в виду? Анакса скользнул единственным глазом к нему, и уголок губ дрогнул в едва заметной усмешке, в которой не было ни намека на радость и торжество. — Люди — разменная монета. И ты, и я не более чем переменная в уравнении. Если ты перестаешь иметь смысл, или твой коэффициент выбивается из необходимых значений, тебя легко выбросить из системы. Не потому, что ты не важен, а потому что общая целостность гораздо важнее одного элемента. Если бы система вычеркнула меня из формулы, то я бы не сильно горевал об этом. Меня больше волновало, чтобы в ней остались вы двое. Мидей замер от услышанного. Где-то он уже слышал чертовски похожее. Насколько же сильно их мозги смешались в единую кашу, раз он был на сотню процентов уверен, что говорил своим ртом, но по итогу это была проекция чужих мыслей. Теперь он сомневался, что его разум принадлежит ему хотя бы на йоту. — Меня поражает твое отсутствие воли к жизни. — Ты не прав, — нахмурился профессор, прослеживая линии на ладонях и водя вдоль них кончиками пальцев, — я хочу жить. Точнее, жизнь привлекает меня больше, чем смерть. — Но? — Без “но”, — цокнул он. — Речь скорее о пользе, которую человек может принести. И пока что я несу лишь разрушение. Единственная причина, наверное, по которой Эоны мне позволяют и дальше дышать, — необходимость завершить исследование. Либо в аду перенаселение, я не знаю. Анакса замолчал, растворяясь в мерных, почти убаюкивающих, сигналах аппаратуры. Когда-то давно Аглая посоветовала ему, так называемую, технику заземления, чтобы вернуть ощущение реальности, когда она становится совсем жидкой. Но даже сейчас, смотря на свои ладони и запястья в россыпи мелких шрамов, полученных в ходе бесконечных экспериментов, время и пространство неумолимо стягивались сквозь белизну панелей в глубину сингулярности, где не было стен и ламп, только расплывчатые контуры пережитого. Он вспомнил, как в решающий момент испугался, и, возможно, этот страх стоил ему глаза и проклятых сорока процентов когерентности. Он хотел оборвать связь, и оборвал бы, если бы не поймал себя на сомнении перед окончательной точкой, за которой уже нельзя будет вернуться к прежнему. В глубине чертогов разума профессор осознавал, что его план обречен на провал, но слепая гордость не позволила даже допустить подобный исход. — Признаться, — пустым голосом произнес Мидей, — я ненавижу твое упрямство. Твой вклад в науку никто не ставит под сомнение, но как человек ты просто ужасен. Ты мог сказать нам все как есть, а не тянуть этот груз в одиночку, вместе мы бы нашли способ. — Нет, — резко оборвал профессор, — другого способа не было. Все или ничего: либо связь рвется через меня, либо растет до тех значений, когда мы трое перестаем быть собой. В палате повисла пауза, нарушаемая только мерным писком мониторов. — Но по итогу ты не разорвал ее. Анакса равнодушно фыркнул. — Гении тоже совершают ошибки. Мидей смерил его скептическим взглядом сверху вниз. Настроение диалога скользило из крайности в крайность, одной бездне известно, каких сил мужчине стоило не сорваться в ту же секунду. — Ты чертов эгоист, Анакса. Таких фантастически гениальных идиотов, как ты, еще поискать. Его голос был спокоен настолько, что казался безжизненным. Мысленно посчитав до трех, Анакса с трудом поднял взгляд на аспиранта. Он ожидал увидеть обиду, злость, может быть даже ненависть, но не был готов столкнуться с едва сдерживаемой скорбью. В залегших тенях под острыми чертами лица читалась вселенская печаль после всего, что пришлось пережить мужчине. Мидей бы никогда не признался об этом вслух, но во всем его существе читалось — он бы не справился с еще одной потерей. И от этого на душе становилось еще более гадко. — Хочешь сказать, что не поступил бы также на моем месте? — Не знаю, — прозвучал честный ответ, — но точно не шел бы ва-банк, если бы не был уверен в результате хотя бы на семьдесят процентов. — Я был... — Не спорь, — грубо перебил его Мидей, — ты пошел на поводу у эмоций, и эта импульсивность едва не стоила тебе жизни. Я знаю тебя достаточно, чтобы сделать вывод, что это не было обдуманным решением, а вынужденной мерой, потому что на тебя надавили обстоятельства. Анакса обреченно покачал головой. Внутри него с грохотом закрывались один замок за другим, отрезая его сердце от мира. — Ты ничего обо мне не знаешь. Мидей, уже привыкший к подобным выпадам, не был обескуражен услышанным. Пальцы сжались до побелевших костяшек, он мысленно перебирал внутри себя варианты ответов, вычленяя те, которые балансировали на грани лжи и признания, от которого он хотел увернуться. — Я знаю о тебе более чем достаточно. Что ты пришел в мою жизнь в момент, когда я больше всего в тебе нуждался. Знаю, что ты оставался рядом молчаливой опорой ровно до тех пор, пока я сам не смог удержаться вертикально. А еще я знаю, что не простил бы себе позволить потерять тебя, когда ты находился, как когда-то я, на грани. Профессор нахмурил брови, когда ком в горле сдавил гортань, затрудняя дыхание. Эмоции, чувства... Никчемные человеческие гормональные всплески отравляющие объективную реальность. — Значит, твои действия продиктованы только чувством долга передо мной? — Придурок, ты — мой друг! — сорвался мужчина, ударяя кулаком по рядом стоящей стене с такой силой, что вокруг расползлись тонкие трещины. — Я шел к тебе не потому что что-то кому-то должен, а потому что боялся, что не успею. Я злился на тебя, на себя, на эту проклятую связь; знал, что это твой выбор, что не имею права его отнимать. Но все внутри кричало, что я обязан это сделать, и, честно, ни о чем не жалею. Разве что не ударил тебя посильнее, как только дверь лаборатории распахнулась. Его голос отдавался глухим эхо в стерильном полупустом пространстве палаты, отскакивая от стен теннисным мячиком, хирургически точно угодившим Анаксе под дых. Профессор пораженно замер, синтезируя услышанное на молекулы. Друг? Они действительно друзья? Коллеги, да, партнеры по покеру, участники одного неудачного эксперимента... Одинокие оболочки тел, что встретились в не самый удачный период течения вечности. Все это, но точно не “друзья”. Анакса сжал побелевшие губы в тонкую линию. Он никогда не имел настоящих друзей. За исключением сестры, все вокруг были лишь декорациями театра его будней, массовка, создающая почву для развития главного героя. Он беззастенчиво поднял упрямый взгляд на мужчину, возвышающегося над ним. Мидей выделялся из общего нарратива его реальности, язык не поворачивался назвать его “фоном”. Он скорее стоял рядом, конструировал свою реальность, был... просто, был. Получается, что все-таки другом. По крайней мере, в общепризнанном формате понимания. Действительно, фантастический идиот. — Злился, значит, — тихо произнес он. — Это хорошо, значит, ты все еще жив, раз способен на такие яркие чувства, — немного подумав, он с силой выдавил из себя то, что больше всего ощущал необходимость сказать. — Прости. Прости, я... думал, что так будет лучше для всех нас. Одного “прости” было катастрофически мало, но это было все, на что было способно потрепанное эго профессора. Он затолкал поглубже ком в горле, чтобы случайно не сказать лишнего, и попытался перевести тему, решив проигнорировать, как исказилось в ранее неизвестном выражении лицо Мидея. — Закрыли обсуждение. Где Фаенон? — Его допрашивает полиция, — ответил Мидей, сверяясь со временем на настенных часах, — должны были уже закончить. Анакса вопросительно моргнул, не сразу связывая услышанное с реальностью. — Взрыв, — напомнил аспирант, — уже второй за последние несколько дней. Он был твоим личным ассистентом, им нужно было получить объяснения произошедшего. Пресловутая формальность, ничего серьезного. Профессор понимающе кивнул. Было бы странно, если бы руководство замяло и это дело, учитывая, какой масштаб повреждений они понесли. Анакса перевел взгляд в потолок, прикидывая, сколько останется от его зарплаты после вычета всех потерь. Рядом с кроватью скрипнул под чужим весом стул, а после звонко чиркнула зажигалка. Анакса почти было открыл рот, чтобы съязвить о запрете курения в больнице и как вредно вдыхать сигаретный дым несчастному больному, но самому хотелось курить до одури. Мидей и вовсе без никотина превращался в оголенный нерв. — Как он? — пространственно спросил профессор, зная, что аспирант его поймет. — Сносно, — пожал плечами тот, — мы менялись, пока ты был в отключке. Я удивлен, что он не придушил тебя подушкой, когда была такая удобная возможность. Анакса беззлобно хмыкнул. — Я больше удивлен, что этого не сделал ты. — По врачебному долгу не положено. — Но ты уже не врач. — Как-то запамятовал, — ухмыльнулся он, выпуская серое облако из легких, — в следующий раз обязательно воспользуюсь шансом. Профессор устало улыбнулся, забирая из чужих пальцев сигарету и с благоговением позволяя терпкому дыму заполнить внутренности. После всего пережитого, вот так, как и раньше, делить одну сигарету на двоих казалось чем-то недосягаемым. Маленькая стабильность в условиях изменчивой реальности. — Они не поверят в “квантовую связь” как причину взрыва, — после паузы продолжил Мидей, — будут искать виновного. — Пусть ищут, — равнодушно пожал плечами Анакса, возвращая сигарету владельцу, — для меня главное, что вы оба остались целы. Мужчина рядом понимающе вздохнул. Между ними повисло нечто тихое. Не примирение и не согласие, но усталое понимание, что к этой теме они неизбежно будут возвращаться еще не один раз. — Знаешь, потерять глаз оказалось проще, чем я думал. — Я все время хотел спросить, каково это, но не решался, — Мидей сделал последнюю затяжку и огляделся по сторонам, ища куда деть окурок. Ничего более подходящего кроме кашпо с засохшим цветком, к сожалению, не нашлось. — Врачи сказали, что твое глазное яблоко будто вовсе отсутствовало, даже зрительный нерв был вырван с корнем. Буквально пустота. Ты хоть что-то успел почувствовать? Анакса отрицательно замотал головой, тут же жалея об этом, когда виски пронзило болью. — Все случилось слишком быстро, я даже не успел осознать, в какой момент его забрали. Что удивительно, я абсолютно не чувствую боли. Есть только ощущение, что кусок пространства исчез. Угол обзора стал гораздо уже, будто одна из осей координат стала короче, — он прищурился, сверяясь с ощущениями. — В науке часто приходится жертвовать частью инструментов ради результата. Мидей усмехнулся, но в этой усмешке было слишком мало веселья. — Сомневаюсь, что кто-то пишет грантовые заявки с пометкой: “возможна потеря глаза”. — Значит, буду первым, — с иронией ответил профессор, — впрочем, теперь я понимаю, что человеческое восприятие куда сложнее любого прибора. Даже с одним глазом я вижу больше, чем позволяют линзы в лаборатории, потому что теперь вынужден смотреть иначе. — И куда же ты намерен теперь “смотреть иначе”? — В природу своей запутанности, — уверенно объявил он, ловя заинтересованный взгляд янтаря напротив. — Если прямой разрыв невозможен, значит, ее можно стабилизировать до состояния, когда она перестанет быть угрозой. Возможно, получится использовать ее не только как канал для передачи эмоций, но и информации. — То есть, вместо того, чтобы избавиться от нее, ты хочешь развивать? — нахмурился аспирант. — Нет, я хочу понять, как заставить ее работать на нас, а не против, — в голосе Анаксы звучало то знакомое упрямство, которое Мидей в равной степени как ненавидел, так и уважал. За ним всегда стояло страстное желание дойти туда, где ответы перестают быть очевидными. — Любая сложная система, когда доходит до кульминации либо разрушается, либо эволюционирует. Мы должны дать ей форму, пока она не нашла ее сама. Мидей замолчал, взвешивая все “за” и “против”, в его голове вращались десятки вариаций развития событий. Анакса отчетливо понимал его колебания, после неудачи сейчас на них лежала еще большая ответственность. Не было гарантий, что иной подход окажется более действенным, как и что он не принесет еще больше жертв. — Я обещаю больше не тащить все в одиночку, — с надеждой уговаривал он. — Без второго глаза я уже точно не протяну. — Если в следующий раз это будет глаз... — Если следующий раз вообще будет. Мужчина недовольно цыкнул, закатив глаза. Он всеми фибрами души не одобрял идею профессора, но также наивно соглашался, что если его план возымеет успех, то их шансы возрастут. Анакса поймал его руку, цепляясь за ткань кофты, как за последнюю надежду. — Доверься мне. Пожалуйста. Отказать после такого тона было физически невозможно. Аспирант беззвучно кивнул, беря мораторий на здравый смысл. — Обещай, что мы будем разбираться со всем вместе и ты не взвалишь всю вселенскую тяжесть вины на свои плечи. И что если что-то пойдет не так, то мы будем принимать решение все вместе. — Но... — Анаксагор. — Как мило, что ты все-таки помнишь мое полное имя, — съязвил профессор, но тут же стушевался под напряженным взглядом, — ладно, да, я обещаю. Они пожали друг другу руки, отчетливо осознавая, какую гигантскую ошибку совершают. Абсолютное доверие и командная работа? Что-то из разряда фантастики для них обоих, но это был единственный шанс сохранить то хрупкое равновесие, которое они с трудом достигли. Когда на пороге появился врач, выпроводивший из палаты Мидея для проведения обследований, Анакса позволил себе включить режим автопилота, полностью погружаясь в свои мысли. Он не стал делиться ни с кем мыслями о пережитом, но фрагментарные воспоминания навязчивым роем изводили память. Со слов Мидея, произошел взрыв, который погрузил в темноту целый корпус исследовательского центра. Прошло не больше десяти минут между ним и приездом скорой, но для Анаксы время в бессознательном состоянии совсем потеряло счет, слившись в метаморфозе с сингулярностью. Сначала был свет — ослепляющий, холодный, проникающий в каждую клетку, словно само пространство на мгновение решило показать ему, из чего оно соткано. Была тишина, сквозь которую возможно расслышать, как бежит кровь по венам. А после наступил мрак. Профессор понял, что это, возможно, и есть то, что люди называют клинической смертью. Она не была бескрайним тоннелем и не была зовом голосами умерших, только ясное понимание, что все, чем ты был, рассыпалось прахом, и от тебя останется лишь отпечаток в чьей-то памяти. И выбор: остаться или вернуться. Меньше всего он ожидал увидеть на грани смерти ее. Не физически, скорее в том же непостижимом смысле, в котором хранятся воспоминания о запахе старых книг или как красиво блестит пыль в лучах закатного солнца. Сестра стояла на границе двух миров, и ее улыбка была той же, что и в детстве, когда они бок о бок создавали из “ничего” новое “нечто”. Провал — еще один шаг на пути к истине. Пообещай помнить об этом? В солнечном сплетении обожгло чем-то едким, ком встал поперек трахеи, блокируя поступление кислорода. Анакса судорожно сжал в том месте, где нестерпимо болело, ткань больничной рубашки, но легче не становилось. Это его вина, что он стал тем человеком, каким она больше всего боялась его видеть. Его отец положил на жертвенный алтарь разум, чтобы найти средство спасти свою жену и их мать от неизлечимой болезни, а когда не справился, то окончательно закрылся от мира за толстыми дверьми кабинета. Наедине с бальзамированным телом. Анакса с сестрой пытались найти способ закончить его дело, обмануть судьбу, преодолеть законы физики и нарушить Порядок, но Вселенная не испытывает жалости. Когда на алхимическом круге его сестру расщепляло на субатомы, а сквозь бездну к ним тянуло когти нечто не из этого мира, Анаксе не оставалось ничего, кроме как в спешке оборвать процесс, потеряв больше, чем приобретя. Она еще дышала, когда опрокинутые свечи подожгли шторы, а огонь заполнил собой все пространство вокруг. В ней еще теплилась жажда жить, но инстинктивное желание спасти младшего брата, когда на него вот-вот должна была обвалиться горящая балка, оказалось сильнее. Пожарные и скорая не торопились, секунды, способные в корне изменить будущее, не волновали тех, кому нет никакого дела до чужой судьбы. В панике запечатывая утекающее сквозь пальцы сознание на электронном носителе в подвальной лаборатории, Анакса совершил множество ошибок в коде, потеряв неимоверно много данных и безвозвратно повредив файлы. Череда случайностей, приведших к катастрофе. Много лет спустя, он, совсем как когда-то отец, одержимый идеей трансмутации, поклялся себе найти способ вернуть к жизни своего самого дорогого человека. Он видел в отражении зеркал не себя, а того, кто прячет боль за идеей, кто идет вперед не потому что верит, а потому что боится остановиться. Того, кто готов разрушить себя, лишь бы не допустить, чтобы рухнуло то, что он строил. Все это время Анакса был свято уверен, что действует ради науки, ради поисков ответов. Но теперь отчетливо видел, что все началось с того дня, когда он пообещал себе, что найдет способ вернуть сестру из небытия. И шаг за шагом, эксперимент за экспериментом, он отдал все — время, тело, близость с людьми — в обмен на иллюзию, что идет по верному пути. — Может быть, я просто боюсь признать, что ее уже нет, — вслух рассуждал он, когда в груди стало непреодолимо тесно. — И что все, что я делаю, это бегу за тенью. Он закрыл глаз и позволил одинокому молчанию тишины палаты поглотить остатки видений. Теперь он понимал: все, что произошло, это не конец и не победа, а всего лишь очередная черта на шкале его долгов. И когда он вернется в разрушенную лабораторию, он все равно продолжит. Не потому что хочет. А потому что иначе перестанет быть собой. *** Пожелтевшие светильники больницы ровными отрезками разрезали тьму, и каждый квадрат света казался отдельной клеткой, в которую кого-то аккуратно посадили “до выяснения обстоятельств”. Возле поста дежурной шуршала бумага, слышался неразборчивый гул голосов в ординаторской, глухо звякали колеса каталок, и это звяканье было единственным признаком, что мир еще движется. Дверь палаты отворилась почти бесшумно. Фаенон вошел осторожно, будто боялся расплескать тишину. На нем висел запах чужого кабинета: пыль старых папок, черный кофе, химический след дешевого антисептика — все, чем пропитаны длинные разговоры с людьми, у которых слишком много вопросов и ни одного правильного ответа. Черная рубашка помялась, голос после нескольких часов допроса сел, глаза высохли. Вид, мягко говоря, не самый свежий. Он остановился на пороге, привыкая к белизне, к писку монитора и ритму, в который было страшно вмешиваться. Мидей поднял голову из полусна. Он вернулся через пару часов после осмотра, так и не спал, только отключал зрение, оставляя слух настороже. В кресле, с прямой спиной, пальцами, сцепленными в замок, он выглядел как человек, который знает, что если расслабится, то тут же рухнет. На секунду между ними троими — Фаеноном, Мидеем и распластанной в тишине аппаратурой — натянулась тонкая, почти видимая нить. Три дыхания. Один темп. Один сбой. На лице Анаксы бегущий строкой читалось, каких сил ему стоило держаться в сознании, но из солидарности и глухого упрямства, он не позволял себе даже моргнуть на миллисекунду дольше обычного. Он не шелохнулся, когда Фаенон приблизился, но не смог удержаться от внимательного взгляда с ноткой беспокойства на своего ассистента. Тот же с усилием подавил в себе желание рассмотреть профессора детальнее, только скользнул глазами вдоль перевязки. Он знал, что под ней зияет пустота, хоть она и скрыта за плотным слоем бинтов, но физически ощущал холод, исходящий от этой новой константы, с которой придется учиться считать. — Долго, — не то спросил, не то констатировал Мидей. Фаенон кивнул. Сел, опустив взгляд в пол, где затертые швы плитки тонкой змейкой отходили от бетона. Он не хотел говорить о допросе; не было сил еще раз раскладывать эту длинную колоду: “Где вы были?”, “Что видели?”, “Кто отдавал распоряжения?”. В его молчании и так чувствовались чужие вопросы. — Они много знают, — спустя минуту сказал он так, будто комментировал погоду. — Больше, чем должны. И знают не то, что было, а то, что им удобно считать “было”. Мидей коротко кивнул. Очевидно, что ситуация совсем не играла им на руку, но желание ворошить то, с чем в данный момент они не в состоянии справиться, было последним, чего они сейчас бы хотели. Важнее было то, что их маленький тандем снова в сборе, и это было ценнее любой информации. — Ликург? — подал голос Анакса. Воздух стал на пару тонн тяжелее. Фаенон задержал дыхание. — Видел в коридоре отдела, — произнес наконец. — Видимо, его тоже вызывали на допрос. Говорил с кем-то по телефону прямо в холле. Слишком спокойно и уверенно. Как человек, который давно написал финал, а теперь проверяет орфографию. Профессор отвел взгляд, сжимая до скрежета зубы. Он терпеть не мог чьих-то готовых финалов, ему всегда было нужно хотя бы право на попытку. Имел ли он теперь на нее право — другой вопрос. Фаенон снова посмотрел краем глаза на перевязь, потом, словно испугавшись, на край стола, где лежала забытая прозрачная маска для кислорода, и, не удержавшись, все же сказал: — Он будет добиваться твоего отстранения. Ни вопроса, ни удивления — сухая констатация. Анакса моргнул медленнее обычного. Слова Фаенона не ранили, но добрали высоту к тому, что и так остро стояло в воздухе. Он посмотрел на Мидея, тот почти неуловимо качнул головой, соглашаясь с услышанным. — Ничего не поделаешь, я теперь его враг номер один. — А когда-то не был? — попытался пошутить Фаенон. — Раньше он не заявлял мне об этом напрямую. Теперь это равносильно объявлению войны. Снаружи кто-то прошел, и дверь мягко качнулась, после чего все снова стихло. Пауза вытянулась. В ней теснилось то, что обычно разряжает воздух электричеством в предвкушении прямого разговора. Но сегодня прямого разговора не будет, сегодня — только полутени. Мидей поднялся, прикуривая возле распахнутого окна. Под ним расплескалась наступающая тьма, где город шумел морем пестрых точек машинных фар и ярких баннеров. Мир за стеклом продолжал жить в привычном ритме, даже не подозревая, что в любой момент может рухнуть. — Завтра будет тяжелее, — сказал мужчина, глядя вниз. — А, значит, сегодня надо дышать. Хоть немного. Кажется, они говорили о чем-то еще, может быть, о работе, но мысли Анаксы стремительно запутывались друг о друга в хаотичные колтуны без возможности разорвать. Он слушал их обоих, как слушают далекий прибой: зная, что он не спасет, но веря, что берег хотя бы есть. Когда голоса стали сливаться в подобие белого шума, он позволил себе прикрыть глаз и провалиться в темноту. На краю этой тени стояла сестра — как в том давнем свете, без слов, с привычной улыбкой, в которой всегда было больше решимости, чем нежности. И он, не шевеля губ, ответил ей мысленно: “Еще не пора”. *** Утро всегда звучит особенно раздражающе своим жестяным скрежетом: металл, пластик, резина крошат тишину на правильные кубики, на правильные роли, что отведены каждому лицу в общей иерархии архетипов. Больница не была исключением. С самого рассвета в ней копошилась жизнь, до которой было рукой подать, но ощущалась она такой же далекой, как свет забытой звезды на краю Галактики. Именно так ощущал течение вечности Анакса. Чужая и недоступная, идеальная структура уравнения, в которую совсем не вписывалась неправильная переменная его личности. Каждое такое утро было для него напоминанием, что ему не место в этом мире, что даже при должном желании он никогда не сможет вписаться в рамки нормальности. В нем была совершенно другая версия прошивки. Наверное, поэтому он ненавидел просыпаться. Как минимум, по одной из множества причин. Почувствовать кожей одиночество не было для него новым ощущением, скорее чем-то само собой разумеющимся, однако где-то на периферии кольнула обида. Звук голосов прошлой ночью позволил, хоть и совсем ненадолго, но отключить въедливый голос в голове, без остановки твердивший, кем ему нужно быть и чего добиться. Всего одна ночь позволила ему забыть. Но это было не более чем самообманом. Под звук разложения собственного эго, дверь палаты медленно открылась. Ликург вошел без стука и приветствий, и свет от окна сразу стал холоднее. Он не смотрел по сторонам, в расслабленной манере прошел внутрь, словно уже много раз был здесь, словно в любом пространстве считал себя хозяином. Аккуратное черное пальто висело на нем как влитое, перчатки, снятые на ходу, сложены в пальцах — жест привычный до автоматизма. Он остановился на расстоянии, которое принято называть приличным. — Профессор, — сказал он ровно, словно вынося приговор. Анакса с задержкой перевел на него взгляд. Коротко кивнул в дань этикету, не более. — Рад видеть Вас в живых, — добавил Ликург, и это “рад” с таким же успехом по смысловому контексту можно было бы поставить в ряд с: “досадно”, “к сожалению”, “не по плану”. Пауза выдержалась сама. Лицо директора было последним, что профессор желал бы увидеть первым после пробуждения, но выбирать особо не приходилось. Однако это вовсе не означало, что он обязан придерживаться уважительного отношения, особенно находясь вне стен исследовательского центра. Здесь они могли не надевать маски, предписанные субординацией. — Слышал, эксперимент завершился благополучно. — Смотря что в вашем понимании относится к “благополучно”. — Явно не взрыв, нанесший ущерб зданию в радиусе пятнадцати метров. Я имел в виду то, о чем мы с Вами договаривались ранее. Анакса молчал. Он читал подтекст интонаций, как читал графики, очевидно, что Ликург не удовлетворен исходом. В его стерильной картине мира профессор не более чем помеха, что отравляет своим шумом идеальные изгибы радиоволн. — Потеря глаза — высокая цена, — продолжил тот, — но достаточная, чтобы воззвать к состраданию в сердцах публики. Умереть — слишком драматично, выжить — статистически убедительнее. Слова падали ровно. Каждый слог был будто скоба на папке дела. — Совет обеспокоен, — Ликург чуть склонил голову, добавляя искусственной театральщины, будто фиксируя кадр, в котором он выглядит участливым. — Боюсь, потребуется временное отстранение. Не как наказание, скорее как процедура. Понимаете? “Конечно, понимаю”, — мысленно огрызнулся Анакса. — “Удобно назвать “процедурой” собственную волю”. Он медленно вдохнул, ворочая на языке язвительные ответы, которые чертовски сильно хотел озвучить, но последней извилиной здравого смысла осознавал, что не стоит. В его шатком положении даже молчание могло стать решающей точкой в его карьере. Затолкав крупицы самомнения куда подальше, он кивнул одеревеневшими мышцами шеи, и, кажется, треск его эго оглушил в этот момент палату. В глубине пустых глаз Ликурга мелькнуло удовлетворение. Он развернулся на каблуках, уже намереваясь выйти, как вдруг неожиданно остановился. — Есть еще одна вещь, — он сделал полшага по направлению к выходу. — В журнале системы неожиданно обнаружен провал. Технический сбой в протоколе записи как раз на пике. Как будто кто-то заранее предусмотрел приватность хода эксперимента. Анакса смотрел на него равнодушно, скорее даже сквозь, будто его не существует ни в одном из многомерных пространств. — Ничем не могу помочь. Керкес фиксирует каждую деталь, это прописано в ее программном коде, можете убедиться в этом сами, доступ, как мы помним, у Вас есть. Вероятно, из-за скачка энергии оборвались каналы связи. В таком случае, даже я не смогу восстановить данные. — Я был бы признателен, — добавил он спокойно, — если бы Вы постарались их восстановить, или хотя бы предоставили черновые записи. Неофициально, чтобы я мог подготовить Совет и в случае чего защитить Вас, профессор. На слове “защитить” в воздухе что-то хрустнуло — тонко, как бумага о лезвие. Анакса впервые за разговор позволил себе улыбку. Почти незаметную, уставшую, в которой не было ни зубов, ни тепла. — Вы переживаете о своей репутации, — сказал он, констатируя очевидное. — Я забочусь о репутации центра, — Ликург чуть наклонил голову, и блеск в глазах стал суше. — И о безопасности людей, которые оказываются рядом с вами каждый раз, когда вы подвергаете их жизни опасности. Очевиднейшая ложь, за которой не было ничего кроме лицемерного эгоизма. — Спасибо, — произнес Анакса тем же тоном. — О ходе эксперимента, увы, придется писать по памяти, а она, к сожалению, несовершенна. Но зато она принадлежит мне и ее невозможно исказить извне. Ликург на долю секунды улыбнулся глазами. Отметил ход в их многолетней партии. — Тогда берегите ее. С одним глазом требуется куда больше усилий, чтобы мир выглядел целым. Он развернулся, легко, как будто этот визит был одним из пунктов списка “сделать до полудня”. Дверь закрылась, и вместе с ней ушел запах дорогих духов и дешевой сочувствующей интонации. Анакса закрыл глаз, окунаясь в тишину внутри себя. “Протокол молчания” — темный карман кода — он установил его незадолго до запуска: пустой буфер, зеркальная запись шума, имитация перегрузки канала. Простая хитрость, способная стереть существование всех данных, которые могут попасть не в те руки, но дорогое последствие: теперь детали разрыва придется вытаскивать не из логов, а из головы, где галлюцинации и озарения говорят одним голосом. Но цена была рассчитана. Ликург не узнает, разорвалась ли связь или отступила, а, значит, у них будет время. Хоть и немного, но достаточно на столько, сколько тянется вдох между болью и решением. *** День стоял тусклый, промытый дождем. Больничная белизна слетала с глаз, как старая пыль, но в легких до сих пор стоял терпкий запах медикаментов и стерильной чистоты. Мир возвращал цвета неохотно, будто раздумывал, стоит ли. Фаенон шел рядом, неся сумку, в которой не было почти ничего: несколько личных мелочей, блокнот, сменные пластыри и бинты, пустой органайзер по дням недели под будущее лекарство, о котором Анакса забудет, как только переступит порог квартиры. Мидей шел по другую сторону, сдерживая привычное желание идти на полшага впереди. Они добрались до исследовательского центра к тому времени, когда коридоры пустеют, а охрана клюет носом. На самом деле, “архив”, в который они направлялись, — слишком громкое название для длинной подвальной комнаты с колонной шкафов, металлических и местами проржавевших, и неприметным шумом вентиляторов в глубине, где хранилось то, что легче признать навсегда потерянным, чем найти. — Я ненадолго, — сказал Анакса. Двое кивнули. Никто не предложил пойти вместе, все негласно понимали, что это было местом одного человека. Дверь закрылась за профессором мягко, отрезая от внешнего шума. Внутри пахло пылью, разлагающимся пластиком и застаревшей бумагой. Проходя вдоль рядов, Анакса ловил себя на странном ощущении скорби, что случается перед чем-то неизбежным. Он дошел до конца стеллажей, найдя знакомую стойку без маркировки, и вытянул из ровного строя тонкую папку со старомодной дискетой. Сердце пропустило удар, когда подрагивающие пальцы легли на холодный пластик, как ложатся на лоб в прощальном жесте. Он поместил дискету в дисковод, набирая в легкие побольше воздуха. — Прототип “Аккреция-9”, — сказал он тихо. Экран не загорелся, механический шум затих. Потребовалось несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем слабо освещенное пространство архива замерцало. Свет проявился в воздухе — мягкий, матовый, теплый, как от настольной лампы в доме, где давно не меняли шторы. Ответ пришел не голосом, но ощущался каждым сантиметром кожи призрачным присутствием. Как в детстве, когда Анакса всегда чувствовал сестру в соседней комнате, не видя и не слыша, но зная, что она совсем рядом, за тонкой перегородкой стен. Он проглотил ком в горле, когда его щеки коснулось колючее прикосновение пикселей. — Мне нужно попрощаться, — сказал он. — По-настоящему. В этой комнате даже слово “прощание” звучало без патетики, оно ложилось ровно, как лист в архивную папку. Он положил ладонь на край древнего, как и его застарелая вина, компьютера, и теплая вибрация отозвалась в коже. Когда-то он воспринимал ее как “пульс”. Потом — как ошибку датчика. Сегодня — как память. — Я делал вид, что ты не тень. Что однажды смогу вернуть больше, чем отсвет голограммы, — он говорил негромко, стараясь не терять время на эмоции, и каждое слово становилось полкой, на которую он расставлял раритеты прошлого. — Я тратил годы на попытку построить форму, которая выдержит твое сознание. Керкес получилась умной, но она никогда не была тобой. А запутанность… — уголок губ дернулся, — запутанность вообще оказалась о нас троих, не о тебе. Тишина была внимательна. Он закрыл глаз. Вспышка — та самая, беззвучная, полная, как в момент перед взрывом, — на мгновение вернулась, и в ней сестра улыбнулась так, как улыбаются перед тем, как ласково сказать: “Не нужно лишних слов”. — Я больше не должен заставлять тебя ждать, — произнес он и впервые ощутил эту фразу как освобождение, а не как предательство. — Я буду продолжать жить и исследовать природу квантов, пока не найду способ разорвать связь. Это мой долг как ученого. Не карма, не крест. Работа. Он ввел команду. Обычная строка, как тысячи строк до нее. Система спросила пароль, который он придумал много лет назад, когда впервые поверил, что память это то, что можно хранить вне тела. Он ввел его без ошибки. Окно мигнуло, запросило подтверждение, после — предложило резервную копию. Он отказался. Свет стал тоньше, постепенно растворяясь в пространстве, оседая вместе с пылью. Анакса поднял взгляд от экрана, стараясь запечатлеть единственным глазом последние следы присутствия, и что-то в глубине сетчатки помутилось, размывая очертания фигур. Он протянул ладонь сквозь сияющие частицы, подсознательно пытаясь поймать, но свет полупрозрачной дымкой таял в воздухе без шанса стать осязаемым. Анакса медленно опустил руку, оставаясь на том расстоянии, на котором когда-то останавливались их разговоры: в одном мгновении до “поздно”. — Спасибо за все, сестра — сказал он. Щелчок по кнопке отключения. Погасло сразу. Никаких эффектов, никаких рыданий электроники. Только в глубине компьютера утих шум, как затихает море, когда наконец понимаешь, что берег — не там. Что-то внутри рухнуло с оглушительным треском, с каким откалываются айсберги от ледника, срываясь в ледяную толщу океана. Профессор вынул дискету, ставшую словно на пару грамм легче, и спрятал в кармане пальто. Последнее свидетельство того, что он когда-то не был одинок. Он простоял в тишине архива ровно столько, чтобы пустота в сердце оформилась в форму. Проходя мимо рядов, где на каждом шкафу лежали имена и номера, ни одно имя не просило его остаться. В коридоре оказалось прохладнее. Мидей стоял, опершись плечом о стену, с тем лицом, которое лучше не стараться прочитать, потому что прочесть можно все. Фаенон сидел на подоконнике, отвернувшись к окну и следя за каплями дождя, ползущими по стеклу. Профессор сжал губы в тонкую линию, царапая ногтем пластик дискеты в кармане. — Готово, — сказал Анакса. Никто не спросил: “как?”. Никто не сказал: “сожалею”. Они просто двинулись к лифту, и шаги их звучали в унисон, как новая, еще не выученная мелодия. У лифта Мидей едва заметно повернул голову: — Что дальше? — Работа, — ответил Анакса. — И время, пока Ликург не убедил Совет. Фаенон улыбнулся краем губ — впервые за долгое время без бравады. — Значит, нам нужна лаборатория, которой у нас нет. — Значит, найдем ту, о которой никто не знает, — сказал Мидей. И в его голосе впервые за все дни прозвучало то, благодаря чему люди выживают: спокойная готовность. Лифт приветствующе дзинькнул, двери раскрылись. Они вошли втроем, стоя бок о бок, в беззвучной тишине, кабина мягко пошла вверх. На последнем этаже, в кабинете с панорамными окнами, сплошь завешанными непроницаемыми шторами, освещенный холодным светом единственной настольной лампы, Ликург оставлял подписи на стопке бумаг: “Заявление. Временное отстранение. Вопросы безопасности”. Слова становились формулярами, формуляры — решениями. Но между решением и падением всегда есть этаж. Тот, где люди успевают сделать шаг за мгновение до обрыва тросов.