Пепел Короля

Ночь ревела вокруг Красного Замка. Снаружи буря неистовствовала с первобытной яростью. Ветер выл в каждой щели, грозя сорвать черепицу с крыш и выломать ставни. Ливень бил по камням с силой молота. Внизу, Черноводная Бухта была пенящейся, черной бездной, волны которой, казалось, пытались взобраться на самые стены крепости. Молнии рвали небеса, вспышками освещая мокрые, темные камни, и каждая из них сопровождалась грохотом грома, от которого вибрировала земля под ногами. В родовой палате, высоко в одной из башен, не было грохота бури, но ее ярость ощущалась в каждом порыве ветра за стенами, в каждом дрожании пола. Было душно, воздух тяжел от запаха свечей, пота, и острого запаха крови, что уже выступила на простынях. Повитухи, четверо коренастых, суровых женщин с лицами, изборожденными морщинами, двигались вокруг постели с эффективностью мясников, готовивших тушу. Их лица были напряжены, они не разговаривали, лишь отдавали короткие команды и переглядывались. Элия Мартелл, ее волосы цвета воронова крыла слиплись на мокром лбу, корчилась, вцепившись в смятое белье. Крики вырывались из ее горла – не слабые стоны, а гортанные, сильные звуки, соответствующие ярости снаружи. Ее тело, хрупкое и измученное, билось в тисках схваток, каждая из которых наваливалась, как очередная волна шторма. Рейегар стоял рядом. Он не был из тех мужей, что держат жену за руку во время родов, неловко пытаясь облегчить боль. Его место было рядом, молчаливое присутствие. Его серебристо-золотые волосы были причесаны, даже в эту душную ночь. Его фиолетовые глаза, обычно полные мечтательности, сейчас были сосредоточены на Элии, в них читалась тревога, но и что-то еще – то же невидимое напряжение, что висело в воздухе палаты. Он касался ее руки лишь иногда, легким, почти отстраненным движением. Роды были долгими и изнурительными. Элия чувствовала, как силы покидают ее, но что-то другое, нечто дикое и яростное, нарастало внутри. Это был не просто жар от усилий. Это был огонь. Он начался как слабое тепло в животе, но с каждой схваткой он разгорался, превращаясь в пылающий вихрь, пульсирующий в ее венах, обжигающий ее изнутри. Он не сжигал плоть, но был реальным, ощутимым, как будто расплавленный металл тек по ее кровеносным сосудам. Он отвечал на бурю. С каждым ударом грома он вспыхивал ярче. С каждым порывом ветра – наливался силой. Ее тело, казалось, стало средоточием этих двух яростей – небесной и внутренней. Тужься, принцесса! – рявкнула одна из повитух, ее голос был резким, лишенным мягкости. — Тужься Ребенок идет! Элия закричала. И в ее крике, смешанном с муками и жаром, прозвучал странный, низкий звук, не человеческий, а... животный. Рычание. Рейегар вздрогнул, его взгляд метнулся к ее лицу. Повитухи переглянулись. Одна из них нервно сглотнула. Кровь в ней неспокойна этой ночью, – пробормотала другая, не обращаясь ни к кому конкретно. Элия стиснула зубы. Она чувствовала, как этот огонь собирается в единую точку, как нарастает давление. Это было больше, чем рождение плоти. Это было рождение пламени, заключенного в плоть. Схватки стали невыносимыми, слились в единую, агонизирующую волну. Элия выгнулась на постели, ее тело напряглось до предела. Она чувствовала, как голова ребенка опускается, и вместе с ним – выход этого неистового жара. Вот! – крикнула повитуха. — Пошла! И с последним, титаническим усилием, Элия почувствовала, как что-то вырывается из нее. Не только жизнь, но и волной хлынувший наружу жар, горячий и плотный, на мгновение опаливший воздух в палате. В ту же секунду снаружи раздался грохот, от которого, казалось, пошатнулись стены замка – самый сильный удар грома за всю ночь. И в воздухе запахло серой. Послышался крик – пронзительный, звонкий крик новорожденного. И крики повитух, в которых облегчение смешалось с потрясением. Повитуха подняла младенца. Скользкое, окровавленное тельце, громко кричащее, сжавшее крошечные кулачки. — Девочка, ваша милость! Девочка! – выдохнула она, протягивая ребенка к Рейегару. Рейегар подошел ближе, его лицо было бледным и осунувшимся. Он осторожно взял дочь, ее крик наполнил палату. Он почувствовал исходящее от ее крошечного тела необычайное тепло, сильнее, чем тепло любого новорожденного. Он приподнял край окровавленной пеленки от ее личика. И остановился. На нежной коже ребенка, едва видные в тусклом свете свечей, были тонкие, алые узоры, похожие на прожилки пламени или древние, необъяснимые отметины. А волосы... волос было мало, тонкие и влажные, но они были темными, как у Элии, почти черными, но с едва уловимым, глубоким оттенком, который в мерцающем свете казался пурпурным или золотистым. Рейегар посмотрел на дочь, затем на Элию, которая лежала измученная, но живая, на постели. За окном буря уже начала стихать, ее ярость уходила, оставляя лишь далекий гул. Элия, обессиленная, но с проблеском жизни в глазах, слабо улыбнулась. Дочь,– прошептала она, и Рейегар осторожно передал ей ребенка. Девочка сразу затихла в ее руках, прижавшись к материнскому теплу. В ее еще закрытых глазах Элия чувствовала отражение того пламени, что бушевало в ней. В Красном Замке, в ночь бури, в жару крови и пламени, родилась наследница. Девочка с отметинами огня и волосами цвета ночи и заката. Будущее ее, рожденной из столь дикой смеси, было неизвестно.

Спустя 15 лет

Утро после бурной ночи в Королевской Гавани было удушающе влажным. Солнце пробивалось сквозь плотную серую пелену, но его лучи не приносили тепла, лишь делали воздух еще более липким и тяжелым. От Черноводной бухты тянуло запахом соленой воды, гнили и нечистот, обычным для портового города, но сегодня к нему примешивался острый, древесный аромат погребальных костров, дым от которых вился над Красным Замком, возвещая о смерти короля. В стенах крепости царила тишина, более давящая, чем любой шум. Король Эйерис II Таргариен, чье безумие омрачало Вестерос почти полвека, наконец, угас. Не в огне, не от меча – просто погас, как тлеющий уголь. Спустя пятнадцать лет после того, как многие предсказывали его падение, он умер в своей постели. Рейнис, пятнадцатилетняя принцесса, стояла у высокого окна своей комнаты, глядя на панораму города, которая казалась расплывчатой и безрадостной в утреннем мареве. Ее черные волосы, в которых не было и намека на валирийское серебро, были заплетены в строгую косу, туго стягивающую волосы от лба. Ее платье – темно-серое, почти черное, из плотного, шершавого сукна – было тяжелым и неудобным, как траур, который она должна была демонстрировать. Темные, глубокие глаза, унаследованные от матери, Элии Мартелл, казались слишком большими для ее худого лица, и в них читалась смесь усталости, настороженности и чего-то, что могло быть облегчением. Умер дед. Король Эйерис. Человек, который был воплощением власти, которую он не умел использовать, и страха, который он насаждал. Он редко проявлял к ней или Эйегону что-либо кроме равнодушия или мимолетного, пугающего интереса. Он был скорее концепцией, чем человеком – символом угасающего величия и разлагающегося разума. Его смерть была концом эпохи. Не великим, не славным, просто... концом. Стук в дверь. Эйегон. Ему двенадцать. Наследник. Он был ниже ее, с еще детским телом, скрытым под тяжелым черным бархатом траурного камзола. Его волосы были классически таргариенскими – тонкие, серебристо-золотые, но им не хватало яркого блеска, как будто дорнийское солнце впитало часть их сияния. Фиолетовые глаза, унаследованные от Таргариенов, смотрели внимательно, их взгляд был необычайно серьезным для его лет. Жизнь при дворе Безумного Короля научила его многому – молчанию, осторожности, умению наблюдать, не будучи замеченным. Отец послал, – сказал Эйегон тихим, чуть дрожащим голосом. — Пора идти в Септ. К телу короля. Рейнис кивнула. Она поправила складки своего платья. Оно кололось и чесалось. Ей хотелось сбросить его и облачиться в легкие шелка Дорна, но здесь, в Королевской Гавани, даже траур был тяжелым и несгибаемым. Королевская Гавань за эти пятнадцать лет стала грязнее, беднее. Страх перед королем, постоянные слухи о его жестокости, его непредсказуемые решения – все это истощило город. Улицы были узкими и вонючими, дома теснились друг к другу, и даже в богатых районах чувствовалось напряжение. Народ был подавлен, безрадостен. Они боялись своего короля при жизни, и его смерть не принесла им ликования, лишь усталость. Они вышли в коридоры, где уже собирались другие придворные. Шуршание тяжелых черных одежд, приглушенные голоса, чопорные поклоны. Лорды и леди, приехавшие со всех концов королевства – некоторые с искренними соболезнованиями (хотя таких было мало) большинство с любопытством и расчетом. Все хотели увидеть нового короля. Их мать, принцесса Элия, ждала у дверей. Она была одета в черное платье, плотное, как броня, которое, казалось, давило на ее хрупкие плечи. Лицо ее было бледным, но взгляд темных глаз – твердым. Рядом с ней стоял их отец, принц Рейегар. Теперь он был королем. Рейегар выглядел... как всегда. Величественный, задумчивый. Он носил черное, но на его плечах был плащ из красного бархата с тремя головами Таргариенов, вышитыми золотом. Его фиолетовые глаза смотрели вдаль, словно он уже видел что-то за пределами стен Красного Замка, за пределами этого дня. Он был королем, но казалось, что корона его не радует, а лишь добавляет еще один слой печали к его вечной меланхолии. Шествие к Большому Септу Бэйлора было долгим и торжественным. Золотые Плащи оцепили улицы, их старые, побитые доспехи тускло поблескивали в сером свете. Народ стоял за оцеплением – молчаливый, серый, их лица не выражали ничего. Ни любви к покойному королю, ни радости от прихода нового. Просто... существование. Большой Септ, обычно светлый и просторный, сегодня казался мрачным. Запах ладана был почти невыносимым, густым, приторным, призванным скрыть запах смерти, который все равно пробивался сквозь него – сладковатый, тлетворный аромат разложения. В центре, на высоком катафалке, стоял открытый гроб. Тело короля Эйериса II. Его лицо было восковым, глаза закрыты, но тонко сжатые губы сохранили выражение прежнего безумия. Его когда-то знаменитые серебристо-золотые волосы были похожи на бурю, но они потускнели, как и его жизнь. Рыцари Королевской Гвардии, безупречные в своих белых плащах, стояли почетным караулом, их лица – маски преданности и долга. Рейнис встала рядом с Эйегоном, чуть позади отца и матери. Она чувствовала вес взглядов, устремленных на них – на детей нового короля, на следующую ступень лестницы. Септоны в белых шелках затянули заупокойную службу. Их голоса плыли под куполом, перечисляя добродетели короля, о которых Рейнис никогда не слышала, и подвиги, которые, возможно, были плодом их фантазии. Это был ритуал, пустой звук, исполняемый из необходимости. Ее взгляд задержался на лице отца. Рейегар. Король. Он стоял прямой, его плечи не сутулились под тяжестью короны, которой еще не было на его голове, но которая уже лежала на нем незримым грузом. Он слушал молитвы, но казалось, его мысли были далеко, в книгах, в песнях, в пророчествах, которые, как говорили, занимали его ум. Потом гроб закрыли. Звук дерева по дереву, глухой и окончательный. Шесть лордов, могущественных и влиятельных – среди них, возможно, лорд Тайвин Ланнистер, если он все еще был Десницей или влиятельной фигурой при дворе Рейегара, или кто-то из других Великих Домов, – подошли, чтобы поднять гроб. Их лица были серьезны, в их глазах читалась власть, но не горе. Путь к Драконьему Логову был последним актом. Руины на холме Рейнис, где некогда парили крылатые чудовища, а теперь покоились их кости и прах королей. Место, полное призраков и запустения. Воздух там пах пылью, развалинами и чем-то, что казалось Рейнис, было запахом древней, угасшей силы. Тело короля не закапывали. По старой валирийской традиции, Таргариены возвращались к огню. Внутри Логова, под осыпающимися сводами, был сложен погребальный костер. Тело Эйериса положили на дрова. Рейнис смотрела. Вот и все. Безумие, власть, страх – все сводилось к этому хрупкому, мертвому телу на костре. Рейегар, теперь уже король, подошел с факелом. Его рука была тверда. Он поднес огонь к дровам. Пламя вспыхнуло. Неистовое, яркое, оно мгновенно охватило дерево, издавая голодный рев. Свет пламени плясал на стенах Логова, отбрасывая чудовищные тени – тени драконов, призраков прошлого. Запах благовоний стал невыносимо сильным, смешиваясь с запахом горящего дерева и... чем-то еще. Рейнис наблюдала, как огонь поглощает останки деда. Он боялся огня в жизни, но вернулся к нему в смерти. Символично. В этом пламени горело не только его тело, но и его эпоха. Эйегон стоял рядом с ней. Его фиолетовые глаза были прикованы к огню. В его лице Рейнис видела не только отражение пламени, но и тяжесть, которая теперь лежала на нем. Он был наследником этого огня, этой власти. Сможет ли он не сгореть? Сможет ли быть королем, которого Вестерос так отчаянно ждал? Они стояли, пока костер не превратился в груду тлеющих углей. Запах гари висел в воздухе плотной завесой. Церемония была окончена. Король Эйерис II стал пеплом среди пепла своих предков. Когда они повернулись, чтобы уйти, Рейнис взглянула на Эйегона. Его лицо было серьезным, а в глазах все еще плясали отблески пламени. Старый король ушел. Новый король уже стоял на его месте – задумчивый, меланхоличный Рейегар. А позади него – его дети, несущие в себе кровь Дракона и Солнца, наследники не только трона, но и тайн, которые только начинали раскрываться. В Красном Замке, пропитанном запахом пепла и влажной земли, начиналась новая глава. И никто не знал, будет ли она песней или еще одним пожаром.