Записки Лейтенанта. 1 Том.

Помнишь, как мы с тобой бегали с лекций на пару? Помнишь, как мы сдавали экзамены — просто на шару? Помнишь, как нам с тобою было здорово вместе? Как ты примеряла свой первый наряд невесты… Гайдоном буду — The Чиж & Со *** Три года назад обвалилась база «Сибири». Тогда же умер и отец, работавший под руководством Донованн. За всю свою жизнь я видел её лишь два раза. Совершенно случайно, когда встречал его, чтобы сходить охоту. Женщина стояла рядом и курила самые дешёвые сигареты, производимые в нашем городке: это было понятно по особому фильтру, выделенному ярко-красной бумагой. Единственный производитель, который придумал выделяться не страшными заболеваниями (хотя и в этом он преуспел, сделав пачку с настолько ужасающим дизайном, что по решению суда её «смягчили»), но и особым фильтром, какого нет у других. Да только все знали, что никакого волшебства в нём нет, кроме каких-то чайных трав, действующих не более чем эффект плацебо. Было странно видеть, как столь уважаемая женщина давала портить свой организм смехотворным производителям. Она осмотрела меня с ног до головы и сказала что-то вроде «занятый малый». Я не обратил на это никакого внимание, но только отец напрягся в лице. Как бы то ни было, прихватив Бориса с собой, мы сходили на охоту и поймали оленя и парочку зайцев. Анализируя все моменты с отцом, я понимаю, как с возрастом меняется радость при совместном препровождении. В детстве всё казалось таким естественным. Само собой было пойти на праздник вместе с ним на главную площадь ради уличного представления, решать домашнее задание по русскому языку, смотреть детективы и боевики по телевизору. У меня никогда не возникало мыслей «Я хочу быть сейчас один», «Отвали, ты мне не нужен». В отрочестве я всё больше и больше отдалялся от него. Как бы он ни любил меня и ни пытался быть хорошим отцом, но он военный человек с тяжёлым характером, которому слишком трудно показывать свою любовь и привязанность. Тогда наставления о поступлении на службу звучали как наказание, но только спустя время я понял, что это была та забота, которую он мог проявить: найти стабильную работу, которая обеспечит меня на всю жизнь. Я стал понимать, что его родителей учили точно так же как и он меня. Но когда отец настаивал на поступлении в университет на военное дело, я хотел назло завалить все экзамены и пойти работать дворником. К счастью, мать, наблюдающая за нашими вечными перепалками, дожидалась, когда скандал сойдёт на нет, отец уйдёт курит папиросы на кухню, запивая кизлярским коньяком, тихонько заходила в мою комнату, почти бесшумно садилась на край кровати и ласково поправляля мои волосы, зачесав назад, гладила по уху и щекам. — Тошенька, ну ты не злись… — Тихо-тихо говорила она и улыбалась, смотря на моё по-смешному сердитое лицо. — Ты его слушай, соглашайся, а сам делай как хочешь. Просто ему не говори. А когда придёт время поступать, иди туда, куда сердце велит. Он узнает, ругаться будет, но недолго. Ведь для нас самое главное, чтобы ты был счастлив. Я молча кивал. Взяв первую попавшуюся книгу со стола, открывал случайную страницу и делал вид, что читал. Мама, ещё некоторое время гладила меня и уходила на кухню к отцу, чтобы успокоить его. Они долго-долго говорили друг с другом на кухне, а потом уходили спать. Наверное, мне стоит рассказать тебе о некоторых особенностях Роткова. (И кому это «тебе»? Это вообще кто-то читает? Слушай, если я не давал разрешение читать, то положи дневник туда, откуда взял!) Вернусь к своему рассказу. Главная отличительная черта Роткова — это то, чем он славится, — армией и водкой. Здесь на каждый район строится по два-три университета и примерно столько же училищ по военной подготовки. Для тех, кто не хочет убивать, можно пойти выучиться на повара, чтобы работать в армейских столовых. Конечно, есть и университеты педагогики, училища по шитью, где как раз выучилась Наталья с красным дипломом и чуть позднее, устроившись на одну из фабрик, каждый день штопала камуфляжную форму, и другие учебные заведения. Но приоритет идёт на армию, потому в Роткове даже дети знают как стрелять из разных видов оружия, как прятаться, накладывать бинты: родители подготавливают с детства. А где военные, там и море алкоголя. Один огромный завод, пользующийся монополией, открыл несколько рюмочных, куда ходил практически весь город. Мы после пар по пятницам всей группой наведывались в рюмочную и куролесили. А потом, придя домой шаткой походкой, я уходил на кухню. Когда напивался, Наталья строго запрещала заходить в спальню, потому, закинув длинные ноги на подлокотники кухонного дивана, укрывался тонким пледом, расстеленным вдоль него, и засыпал. На утро принимал аспирин, запив полным кувшином воды, и уходил заниматься своими делами в зомбическом состоянии. Хорошее было время. А что сейчас?.. *** Запись без даты. Мысли о суициде посещают меня чаще и чаще. Я постоянно беру пистолет, заряжаю и целюсь в висок. Положив палец на курок, задерживаю дыхание… Но не могу надавить на него. Что-то не даёт мне распрощаться с собственной жизнью. Стать свободным от печалей и смертей, обрести покой под холодной землёй. Когда я думаю, что в этот раз точно получится, то открываю рот и целюсь в горло. Но снова не могу нажать на курок, я стараюсь, искренне желая ощутить боль от пулевого ранения и истечь кровью, но вместо этого убираю пистолет от лица и швыряю куда-нибудь в угол комнаты, не вытаскивая магазин и не ставя на предохранитель. Я с лёгкостью убивал сотни жизней на фронте, но коснись дело меня — и слабость заставляет убрать оружие. Не имея сил для столь сладостной идеи, нашёл своё успокоение в алкоголе. Местная рюмочная за помощь в каком-либо деле: заколотить окна, протереть полки от пыли, сходить к тому-то и принести одежды, — наливала водку. За особо сложные поручения целую бутылку, за по-детски лёгкие — рюмку. Сегодня я украл с кухни пару ножей, чтобы попробовать иной метод. Усевшись поудобнее на кровать, словно это придаст мне смелости, поднёс лезвие к левой руке. Я долго колебался, прежде чем неуверенно надавил на кожу и провёл кухонной утварью направо. Образовалась полоска, из которой медленно стала проступать кровь. Я почувствовал… облегчение. Будто искупил маленький грех, навредив себе. Но этого было слишком мало, чтобы серьёзно пострадать, поэтому откинул нож на постель и взял другой, мясницкий. И вот, остриё уже находилось на сгибе локтя, на самой вене. Я снова не мог заставить себя покончить с этим делом раз и навсегда. Может, потому что это слишком больно и я буду кричать? Другие услышат, прибегут… Сняв офицерский ремень, зажал его в зубах и принял то же положение, что минутой раньше. Что-то всё равно мешало, не давало сделать движение словно скрипач смычком по инструменту. Рука сильно дрожала от страха. Я точно боялся умереть, но вместе с тем и жаждал этого. Всего одно движение, пара минут боли, и мне не придётся мучиться со всем этим. Все проблемы уйдут, а я вместе с ним. Я сильнее надавил ножом, ощущая, как гонится кровь по венам. Стоило просто сделать один взмах… В этот момент в спальню ворвался Ноа, очкарик-идиот, только и умеющий изрыгать неприятные комментарии, оскорбления, неуместные колкости, которые в его мозгу звучат остроумно. Я вздрогнул, и то, чего я так жаждал, свершилось. Боль пронзила всё тело, а на белоснежное покрывало стала стекать ярко-красная кровь. Увидев попытку суицида, очкарик тут же выбежал из комнаты. Пара минут, — и в спальне маячила Анна с небольшой аптечкой, выискивая медикаменты, генерал сбросил ножи далеко на пол, чтобы я, не дай боже, за ними не потянулся вновь, и прижал к ране одеяло, за неимением иного под рукой. Ноа и других Чужаков с Материка прогнали вон из комнаты громкой командой. — Идиот. — Мужчина говорил это с едва заметной, но сдерживаемой злобой. Я промолчал. Анна достала вату, промокнув в прозрачной жидкости, убрала запачканное кровью одеяло и заставила Дмитрия прижать вату к вене. Он повиновался, а я сидел, не сопротивляясь. Это бесполезно, я это понял с той ночи, когда чуть не пристрелил ему бошку. Мне хотелось крикнуть им: «Да я желаю смерти! Хочу её больше всего на свете!» — Пропало три ножа. Два на полу, где ещё один? — Строгие глаза генерала смотрели прямо в душу. Он был очень зол, но старался не срываться. Только я не понимал, почему по мне так пекутся и переживают. Девушка достала чистые бинты и принялась за перевязку. Генерал убрал ладони с моей руки и, скрестив их на груди, только лишь охранял. Да, охранял, не наблюдал. Стоит мне дёрнуться, сделать неверно понятное движение, покосится в сторону, как он тут же по пресечению непослушания предпримет меры, какие посчитает нужными. — В тумбе. Дмитрий открыл нижний ящик и извлёк запачканное орудие неудачного самоубийства. Оно полетело к остальным в кучу. — И зачем тебе это надо было?.. — Менее недовольно чем генерал промолвила девушка, но всё так же озлобленно. Не думаю, что она переживала за меня. Скорее это добавило ей лишнюю головную боль, из-за чего и шло всё недовольство. А что до генерала, то это ситуация опять выбилась из общего хрупкого порядка, который так легко нарушить, что один такой инцидент повлечёт за собой волну возмущений, а за ними недалеко и нарушение приказов. Не может быть у них иначе. — Не твоего ума дела. — Ничего более ответить не мог. Лишь бы оставили меня одного да я бы размотал эти бинты, и продолжил грешить. Анна закончила с перевязкой. Затянув двойной узелок, чтобы было не так просто размотать, тем более одной рукой, убрала ненужное в аптечку. — Оставь нас. — Скомандовал мужчина. Врач вышла из спальни, демонстративно громко хлопнув дверью. Дмитрий продолжил: — Я знаю, что ты не остановишься на этом. Как только останешься один, повторишь попытку. Я кивнул головой. Какой умник… — Я понимаю, почему ты это делаешь. Но присмотрись к окружению, может, остались те, кто может и хочет на тебя положиться. Товарищей у тебя наверняка много. Не сказав ничего более и не услышав ответ, поднял ножи с пола и вышел из спальни. Я без понятия, что мне делать. *** 13 июня 20** года. А сейчас я уже более месяца ничего не писал в дневник. Единственная причина, почему я решил испоганить белые листы чернилами: сегодня наступила пятница тринадцатого. По закономерности, выведенной первыми двумя всадниками, они спускались каждые 3 года. И вот, года прошли. Вероятнее всего сегодня случится страшное. Когда спустилась Чума, то начались катаклизмы. Когда спустился Война, то во многих домах, включая мой, выбило стёкла. Его сила была настолько могущественна, стоило ступить на Землю, как литосферные плиты тут же задвигались, вызывая землетрясения. Если спустится Голод, как нам прогнозируют те божественные создания с крыльями, то я боюсь представить, что случится на этот раз. Я уже не вижу смысла бороться, вести бой со смертью и радоваться каждому новому прожитому дню, когда никого не осталось. Я сохранил полупустую бутылку водочки, чтобы сейчас, сидя в гостиной, прислонившись спиной к горящему камину, распивать еë, ни с кем не делясь. Я еë заработал одиночным честным трудом и не собирался отдавать никому. Бессмертные патрулировали улицы в последний раз перед приходом всадника, облетая важные для отряда точки города. Какие именно — мне неизвестно, вероятно, разлом, который образовался на месте обрушенной базы, железная дорога и ещё какие места за городом. Одна часть отряда проверяла третий этаж поместья, в том числе закрытые комнаты, доступ к которым имеет только Дмитрий со связкой старых тяжёлых ключей, другая же часть маячила на первом этаже, кто-то готовил еду на весь отряд, частью которого я не был, но всё равно получал свою порцайку. По началу все активно сопротивлялись этому факту, пропускали мимо ушей приказы о дополнительной тарелке с едой, но пары наказаний от генерала хватило, чтобы я регулярно ел. С какой ненавистью потом на меня смотрела после многочасовой планки на руках и по-армейски идиотской задаче подметать лужи во время дождя. — Он даже не помогает! Почему мы его содержим как кота?! — Возмутился тогда Амир, с кем я до сих пор собачусь. Генерал медленно словно гиена подошёл к больной зебре и поставил «лапу» на трясущееся от напряжения тело, сильно надавив, чтобы бойцу пришлось сопротивляться этому весу. — Дополнительный час для всех с утяжелением. — Проговорил генерал, не отнимая ноги. — Думаешь, только из-за этого стоит человека морить голодом? Тебе за непослушание, может, ужин не давать? Амир тут же замолчал. Я, наблюдавший за всем с коридора на втором этаже, тихонько ретировался на носках под гневные взгляды всего отряда. А сейчас с того места, где я когда-то был молчаливым наблюдателем, спустился по лестнице генерал со своей небольшой свитой. У каждого две книги в руках, первая — что-то связанное с ритуалами и Ротковом, а вторая — русско-английский словарь. Только у Дмитрия из двух книг не было словаря. Все расселись на полу на спальные мешки, а генерал сел рядом со мной, так же как и я опираясь спиной на тёплый камень и протягивая «историю одного градуса». — Зачем мне это? — Я всё же принял книгу, ставя полупустую бутылку водки рядом на пол. — Она помогла мне в определённый момент. — Честно ответил мужчина. Он достал флягу из футляра на поясе. Я кинул в её сторону взгляд, в самом низу было выгравировано русскими буквами «ОТ АННЫ». Видно, что вещь потёртая и побитая временем: мелкие, но сильно заметные царапины покрыли всю сталь, но вместе с этим видно заботу хозяина о чистоте фляги. — О чём она? — О солдате, который вернулся после войны на гражданку и пытается адаптироваться. — Сделал глоток и убрал её. — Это ты так издеваешься? Я наконец-то поднял взгляд на мужчину, ожидая увидеть насмешку, губы, искривлённые в гадкой улыбке, глаза, сверкающие извращённой страстью к издевательствам, но на его лице застыла только усталая сосредоточенность. — Нет. Я просто хочу помочь. — Его грубые руки легли на моё левое предплечье, подняли рукав черной кофты, оголив свежие порезы, нанесённые прошлым вечером. — Потому что ты сам себе не поможешь, а только разрушишь. Я отдёрнул руку, тряся ей, чтобы рукав спал до запястья и скрыл все внутренние переживания. Как наивно с моей стороны, будто от его цепких глаз можно хоть что-то утаить и попытаться стать самостоятельной личностью в его присутствии. Абсолютно всё подчиняется только генералу, будь то люди или вещи, находящиеся рядом с ним, которые расскажут намного больше информации, чем его подчинённые. — Я не дурак, генерал. Ты помогаешь мне не из лишь одних добрых намерений, не потому что ты такой правильный хороший. Чего ты добиваешься? Чтобы я стал членом твоего отряда? Ни за что в жизни я не буду помогать тем, кого убивал три года подряд, ни за что в жизни не буду носиться по всему Роткову, делая вид, что мы товарищи. Нет! Вы мне все омерзительны! Все, кто в гостиной перешёптывались между собой, броня главнокомандующего за перевод книг по словарям, вмиг замолчали. Даже шум кастрюль с кухни прекратился, и две головы вылезли посмотреть за скандалом. — Тогда чего же ты помощь принимаешь, Старший лейтенант? Голос генерала впервые за наше общение приобрёл издевательский едкий оттенок. Неожиданное открытие заставило волноваться, тревожиться, бояться. Я замолчал, обдумывая ответ, и обернулся на остальной отряд, в чьих глаза я читал ликование, словно они говорили мне «Брысь! Уходи! Ты не нужен даже ему!» — Потому что вынужден. И мне от этого хуже. Хочу умереть уже, смыть с себя весь позор, но тут приходишь ты и героически спасаешь, будто я нуждаюсь в этом. Суешь мне книгу, думая, что я хочу вылечиться, стать таким как все. Я небрежно швырнул книгу в генерала и встал, прихватив бутылку со своим дневником. Намеревался уйти от них, куда подальше, напиться и умереть холодной смертью в лесу, пусть меня раздерут волки, песцы, отродья, — кто угодно, лишь бы больше не терпеть всё то унижение, которое приходит ко мне каждый день! Но успел лишь подойти к двери и попытаться отворить её, как сильная внезапная усталость окатило всё тело, в ушах зазвенело, земля под ногами зашаталась и затряслась. Я упал на колени, а потом — на пол. Мир погрузился во тьму. *** Я пребывал в странном и болотно-туманном месте. Словно находясь на границе между жизнью и смертью, духом бродил по редкому лесу с высушенными деревьями без веток. Одинокие небольшие стволы встречали меня, стоило попытаться прикоснуться к мёртвому растению, как оно сразу же осыпалось, превращаясь в кучку древесной пыли. Возле меня каждую секунду то появлялись, то исчезали призраки, неестественно пониженным голосом произнося слова пощады. Я не запомнил ни их лиц, ни сказанных слов. Не помнил и сколько же времени провёл в долине. И как попал туда — тоже. Бродил я, кажется, целую вечность, слушая мертвецов, повторял сказанные ими слова точь-в-точь, кричал в агонии душевной боли, но никто не отвечал мне, пока яркий свет где-то вдали не ослепил глаза, привыкшие к мраку долины. Кто-то неизвестный, отличающийся от всех остальных красивыми роскошными крыльями и здоровым тоном лица, подошёл ко мне. Он сказал мне что-то такое воодушевляющее, отчего сердце застучало быстрее, а я проговорил несвязанный восторг. Неизвестный провёл меня к свету, исходящему как от врат в рай, и толкнул внутрь. Сознание вернулось к телу, когда я оказался в тесном деревянном ящике, в котором не доставало кислороду. Снаружи слышались чьи-то тихие голоса, но суть обсуждения не услышал: весь звук глушил чёртов ящик. — Закапывай! Раздался громкий мужской голос, и тут моё тело охватила дичайшая паника. Я стал колотить по крышке, как я только догадался, гроба.Одна партия земли упала на крышку, а за ней — ещё несколько горок. Я начал кричать, что есть мочи, чтобы меня выпустили, чтобы не хоронили заживо! Работа внезапно остановилась. Всё будто замерло в это мгновение. — Чего?.. — Послышался чей-то тихий голос. — Выпустите, блять! Вы чё охуели меня хоронить?! — Я всё не унимался, стараясь выбить крышку из хорошо заколоченного гроба. Чья-то тяжёлая туша спрыгнула на гроб, дерево прогнулось, едва ли не поломавшись, но всё ещё держалось. Судя по звукам, смахнул грязь в сторону, подцепил лопатой доски и, надавив на рукоять, использовал в качестве лома или монтировки. Гвозди противно заскрипели в начале у головы, а потом — где-то внизу. — Сам выбраться сможешь? На крышку надави. — Проговорил генерал, видимо, в это время выбираясь из ямы. Я так и поступил: уперевшись спиной в стенку гроба, с силой ногами толкнул деревянные доски, и те поддались, впуская в тёмное пространство свет. Потом точно также руками надавил на крышку у головы, и наконец-то она полностью поддалась, позволяя выбраться наружу. Зажмурившись, медленно поднялся на ноги и осмотрел всех присутствующих с удивлённым замешательством на лице: Генерал, его лабораторная крыска Анна, геолог-путешественник и очарик-зануда. Я смотрел на них не сколько с шоком, что меня чуть не похоронили заживо, сколько с яростью. — Как вы вообще додумались до этого?! — Агрессивно выплюнул я. — Ты же был мёртв… — Тихо проговорила Анна, хмуря брови в моменты усталости, когда перед тобою находится тяжёлая математическая задачка, решить которую не получается. Дмитрий протянул мне руку, и я выбрался из ямы, отряхивая штаны и съёживаясь от холода. Куртки на мне никакой не было, только кофта, в которой я и свалился в обморок в поместье. — Вы чё, с дубу рухнули?! Был бы мёртв — не стоял бы на ногах прямо сейчас! — Не было никаких признаков жизни: пульса не было, ты не дышал, не реагировал ни на что, холодный как труп лежал. — Анна тяжело вздохнула и направилась на выход с кладбища. — Идём. Надо осмотреть тебя. Я пошёл вслед за Анной, Генерал, Грег и Ноа остались там же доставать гроб и закапывать яму обратно. Стоило мне переступить порог поместья, как на нас удивлённо уставились ошарашенные глаза отряда. Даже бессмертные, до этого безразлично относящиеся к судьбам людей, не скрыли удивления на лице. — Какого чёрта?.. — Прервал тишину чей-то вопрос, волновавший абсолютно всех. — Ты же сдох! — Поменьше злорадствуй. — Я закатил глаза, идя вслед за Анной в её спальню-лабораторию. Оказавшись в уютной и тёплой комнате, где на двух кроватях лежали розовые пледы, а заваленный стол почти ломился от тяжести приборов и бумаг, я разделся практически догола и остался лишь в одних трусах прям как в военкомате. Только доктор слишком красивая и молодая. — Как ты сейчас себя чувствуешь? — Девушка достала стетоскоп, вслушиваясь в частое сердцебиение и дыхание. — Устал, как будто из меня все силы забрали. И есть хочу. — Организм подтвердил мой ответ, и живот заурчал. — Закончу, и ты поешь. Анна светила мне в глаза, заглядывала в горло, проверяла каждый сантиметр кожи, каждое мало-мальское отклонение от нормы, расспросила о всех моих болезнях и родственников, но вопрос о моём воскрешении так и остался загадкой. Взяла для исследования кровь с пальца и вены. — Ничего не понимаю… — Тихо сказала девушка, отходя от меня на пару метров и осматривая тело издали будто оптическую иллюзию. — Ты что-то помнишь после того, как упал? — Я бродил по странному месту. — Я наконец-то уселся на кровать и опёрся одной рукой на матрас, вспоминая смутные обрывки своего путешествия. — Это какой-то лес, в котором было не больше десяти деревьев. Они очень сухие, короткие и без веток. А возле меня будто были какие-то призраки или души, хер пойми… А потом кто-то вывел меня на свет, и я очнулся уже в гробу. — Мертвецам навряд ли снятся сны. Твой обморок не мог длиться два дня и на кому не похоже. — Девушка зарылась пальцами в волосы и взъерошила их. — С приходом Чумы я уже ничего не понимаю… — Два дня уже прошло? — Да. — Она тяжело вздохнула. — Я принесу чистую одежду и еду. Анна вышла из спальни, оставив меня в одиночестве лишь на пять минут. И вернулась она не одна, а под руку с генералом и Каином. Девушка поставила на стол около кровати горячую тарелку супа, а мужчина протянул штаны и кофту, взятые явно из своего гардероба. Несмотря на то, что я сидел в одном нижнем белье перед ангелом, врачом и генералом, меня это не смущало как бывало раньше. Три года назад, когда в моей жизни не было ни войны, ни слишком частых смертей, когда я играл с Варей и её друзьями в снежки на выходных, когда счастье было так близко, мне всегда было неловко снимать одежду в присутствии девушек или слишком накаченных товарищей. Но теперь я не испытывал ничего, кроме сильной усталости от жизни. Я натянул на себя штаны, почти идеально подошедшие по длине, но плохо севшие на худой талии, кофту, которая как и многая другая одежда висела на мне как мешок из-под картошки. А потом жадно схватился за тарелку, поглощая за считанные минуты ещё дымящуюся еду, будто кто-то мог её отнять у меня, ударить и забрать. — И зачем вы привели меня? — Спросил ангел, как только тарелка со звоном оказалась на тумбе. — Чтобы я наблюдал за этим? — Антон, расскажи, что ты видел после всего. Я вытер ладонью губы от солёного бульона и пересказал всё то, о чём говорил Анне десятью минутами ранее. Ангел задумчиво сощурил глаза, приложив одну ладонь к подбородку, а другой придерживал руку за локоть. — По описанию похоже на Небытие. — Заключил ангел, но в его голосе было такое же замешательство, как у Анны при осмотре. — Но ты не должен был попасть туда. — А куда тогда? — Моя голова уже кружилась от всех происходящих действий за последние несколько дней. — В ад, рай или на нейтральную территорию, где даётся шанс на искупление. — А кто попадает в Небытие? — Спросила уже Анна. — Ангелы, демоны или непризнанные. Люди туда не попадают, только если это не очередной замысел Шепфа. Я склонил голову и впутал пальцы в волосы, сильно сжав на макушке, будто боль станет помощником и проводником в мире небесных существ. Голова гудела и болела. — А какой всадник спустился по итогу? — Я устало подал голос, надеясь принять очевидную для мозга информацию. — Голод. Он забирает с сытостью ещё и жизненные силы, поэтому ты и упал от недостатка сил. — Объяснила Анна. Все замолчали, не зная, что добавить. Только генерал, который до сего времени внимательно слушал наш разговор и обдумывал дальнейшие действия, сказал: — Сейчас иди отдыхать. А завтра зайди ко мне в кабинет с утра. Решим, что делать с тобой. Продолжение следует...