Его сердце

      Он лежал на спине, глаза полуоткрыты, дыхание уже сбившееся, просто от моего взгляда. Простыня сползла до талии, открывая его грудь, плавные линии ключиц, слегка подрагивающий живот. Я провёл ладонью по его боку медленно, с нажимом, чувствуя, как под моей рукой напрягаются мышцы. Джин выгнулся навстречу касанию, едва слышно выдохнув моё имя.       — Хочешь? — спросил я тихо, наклоняясь к его уху.       Он кивнул. Даже не попытался сказать вслух, губы дрогнули, а глаза стали ещё темнее. Я скользнул губами по его шее, задержался у ключицы, впился чуть сильнее, оставив след. Он застонал, чуть повернув голову в сторону, подставляя мне больше кожи.       Мои руки медленно спустились к его бёдрам. Я чувствовал, как он дрожит, как сжимает пальцами простыню, когда я развёл его ноги и устроился между ними. Его взгляд был прикован ко мне, глаза блестели от возбуждения и нетерпения. Он всегда был таким: молчаливым в этот момент, но полностью, без остатка открытым.       Я наклонился, провёл языком по его груди, задержался на соске, сжал его губами, чуть прикусил. Джин вскрикнул тихо, сдавленно, и приподнялся навстречу. Я знал, как он любит, где он чувствует сильнее, что доводит его до грани.       Пальцы скользнули между его ног, я обвёл вход, мягко, настойчиво. Он прикусил губу и расцепил колени, позволяя мне больше. Я взял смазку с тумбочки, выдавил на пальцы и осторожно ввёл один, потом второй, медленно, с привычной нежностью, с терпением. Он сжимался на них, выгибался, стонал, задыхался.       — Всё хорошо? — прошептал я, целуя его лоб.       — Ещё, — выдохнул он.       Я добавил третий палец, и он крепче вцепился в мои плечи. Я чувствовал, как он готов — по телу, по напряжению, по тому, как дрожал, сдерживая себя. Когда я убрал пальцы, он застонал тихо, почти умоляюще, и я не заставил его ждать.       Я вошёл в него одним, медленным, глубоким движением. Он выдохнул так, как будто в него влили свет. Его ноги обвились вокруг моей талии, руки сжали мои плечи, ногти впились в кожу. Я замер, давая ему время привыкнуть, вглядываясь в его лицо — вспыхнувшее, раскрасневшееся, с чуть приоткрытым ртом.       Когда он чуть подался вперёд, прося больше, я начал двигаться. Медленно, с толчками, которые отзывались в нас обоих. Он был горячим и тугим вокруг меня, и с каждым движением стонал всё громче, без стыда. Мы знали друг друга до последнего звука, до последнего дрожания мышц.       — Чонгук… — сорвалось с его губ, и от этого я чуть не потерял контроль.       Я ускорился, вжимаясь глубже, чувствуя, как его тело принимает меня полностью. Его спина выгибалась дугой, бёдра дрожали, пальцы не отпускали. Я наклонился, прижался лбом к его виску, мы дышали в унисон — быстро, рвано, почти в панике от близости.       — Пожалуйста… не останавливайся… — он задыхался, выгибаясь мне навстречу.       — Я с тобой, — прошептал я.       Он кончил первым, с криком, задыхаясь, сжавшись подо мной, как волна, схлынувшая в мою грудь. И это было всё, что мне нужно, я последовал за ним, глубоко, с глухим стоном, впившись лицом в его шею, чтобы не потеряться в этом.       После, только тепло. Потное тело подо мной, руки на моей спине, его тихое дыхание, урывками. Я остался внутри, не спеша никуда. Его пальцы гладили мою шею, плечи, будто проверяя: всё ещё здесь. Я поднял голову, посмотрел на него: глаза были чуть прищурены, губы приоткрыты, взгляд: спокойный, затуманенный.       — Люблю тебя, — сказал он почти шёпотом, и я прижался к нему, обнимая за талию.       — Я тоже. — Ответил я, и это был не ритуал, а обещание.       Мы лежали, переплетённые, как всегда после. Джин дышал ровно, щека его покоилась у меня на груди, а пальцы лениво скользили по коже, будто рисовал невидимые узоры. Он провёл подушечкой пальца вдоль шрама, привычно, рассеянно, не с тревогой, а просто потому, что знал его как часть меня.       Тишина была уютной, не требовала слов. Но Джин вдруг заговорил, тихо:       — Кстати, — сказал Джин, — Чимин опять напек что-то странное. Юнги сказал, что даже пробовать это «авокадово-кунжутные маффины с солью» не будет.       Я фыркнул, не открывая глаз.       — Звучит как закуска для демонов. Или для Тэхёна. Уверен, он в восторге?       — Тэхён в восторге, потому что там «энергия земли и солнца», — Джин хмыкнул. — Он вообще сказал, что маффины «раскрывают потенциал языка». Юнги в ответ молча вытащил из духовки нормальный багет и отдал Намджуну.       — Люблю, когда они устраивают гастрономические войны, — сказал я, приоткрыв один глаз. — Особенно когда результат достаётся мне.       — Конечно, — пробормотал он, скользнув пальцами по моей груди, — тебе всё достаётся. И лучший кусок, и последняя ложка рамена, и всё одеяло ночью. Ты оборачиваешься в него, как буррито, а я замерзаю!       — Потому что ты теплоизлучатель. А я — выживший. Логично.       Я приподнялся на локте и посмотрел на него.       — Но я могу делиться. Только если попросишь красиво.       — Я тебе потом устрою красиво, — буркнул он, но без злости. Его рука легла на мой живот, скользнула чуть выше к шраму. Он провёл по нему большим пальцем, задумчиво. Не печально. Просто как будто перечитывал строку, которую знал наизусть. Я вздохнул, расслабился под его ладонью.       — Иногда я всё ещё удивляюсь, как мы сюда дошли, — тихо сказал он. — А потом вспоминаю: ты — упрямый. А я — дурак, который тебя пустил.       — Ну, спасибо, — хмыкнул я. — Очень романтично.       — Подожди, — Джин приподнялся на локте, заглянул в мои глаза и вдруг сказал почти серьёзно:       — Я не жалею. Ни о тебе. Ни о себе. Ни об этих маффинах, даже если они однажды нас убьют.       Я рассмеялся и притянул его к себе, целуя в щёку.       — Это было признание в любви?       — Ты понял суть, — пробормотал он, пряча лицо у меня на груди.       Мы полежали ещё так некоторое время, перекидываясь фразами, шутя над друзьями, строя заговор против следующей "выпечки" Чимина. Джин периодически фыркал, уткнувшись в мою грудь, а я лениво перебирал его волосы, запоминая каждый изгиб его затылка.       — А Юнги, — говорю я, — он притворяется, что ненавидит всё это, но потом всё равно ест. Говорит, «отвратительно», но доедает весь поднос.       — Он так же с сериалами, — усмехнулся Джин. — Помнишь? Кричал, что никогда не будет смотреть «Бесстыжих», а потом сам мне спойлерил третий сезон.       — Намджун ещё возмущался, что тот качал серии в четыре утра и кричал на ноутбук: «ДЕБИЛ, ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?!»       Мы оба рассмеялись. Лёгко, свободно. Так, как умеешь смеяться только с человеком, который был рядом и в темноте, и в рассвете.       — Мы ведь странные, да? — Спросил я после короткой паузы. — Все. Все шестеро.       — Очень, — подтвердил Джин. — Но подходяще странные. Как плохо подобранные специи, которые, внезапно, идеально сочетаются. Если не нюхать сразу.       — То есть, мы рамен с арахисовой пастой?       — Тэхён бы одобрил, — пробормотал он и потянулся, зевнув. Его кожа чуть прохладная, волосы растрёпанные, губы тёплые от моих поцелуев.       — Ладно, — протянул он, чуть ворча. — Я первый в душ. А ты пока думай, как завоевать Чимина, чтобы он больше не приносил нам маффины. Может, надо ему просто честно сказать?       — Или подменить рецепты. Втихаря, — хмыкнул я.       Он поднялся с кровати, не торопясь, немного потянулся и я поймал себя на том, что любуюсь им. Голый, с рассыпающимся после сна телом, со следами моих поцелуев на бёдрах, со своей обычной утренней грацией, в которой было больше настоящего, чем в любом показном соблазне.       — Ты пялишься, — сказал он, не оборачиваясь, но с довольной ухмылкой в голосе.       — Ага, — признал я.       Он покачал головой, фыркнул, и скрылся в ванной. За дверью почти сразу послышался шум воды. Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Тело было ещё тяжёлым от близости, воздух тёплым, пахнущим им, и тишина снова была той, которую мы создали сами. Уютной. Нашей.       Минут через десять я поднялся сам. Вода уже не шумела, Джин, видимо, успел закончить и ушёл на кухню. Я вошёл в ванную, включил душ, дал воде прогреться, и встал под струи, позволив им стекать по спине. Горячая, расслабляющая, как будто смывающая остатки сна и недавнего жара. Я попытался сосредоточиться на приятном: запах мыла, пар, гладкая плитка под пальцами. Но что-то не давало полностью расслабиться.       Где-то внутри тяжесть. Знакомая, глухая. В груди защемило, будто воздух стал гуще, а дыхание короче. Я опёрся на стену, стараясь выровнять вдохи, но сердце начало стучать слишком быстро, в ушах зазвенело.       Я выключил воду, шатаясь вышел из душевой кабины и, держась за раковину, склонился над ней. Висел, тяжело дыша, пот катился по вискам. Руки дрожали. Казалось, грудная клетка сжалась изнутри.       И именно в этот момент дверь тихо открылась.       — Чонгук? — голос Джина был мягким, но в нём прозвучала тревога.       Он вошёл и замер на пороге, увидев меня. Я стоял, опершись обеими руками о раковину, весь бледный, с влажными от пара волосами, тяжело дыша. Капли воды всё ещё стекали по телу, но мне казалось, будто я горю изнутри.       — Эй… — он тут же оказался рядом, положив ладонь мне на спину. — Что происходит? Больно? Тошнит? Сядь, — твёрдо сказал Джин и уже тянул меня к дверям, помогая пройти в комнату и прилечь на кровать. -  Я звоню в неотложку!       Я покачал головой, не в силах выговорить ни слова. Сердце колотилось слишком быстро.       -Не надо, - я попытался поймать его за руку, - сейчас пройдет, я просто немного перенапрягся. - Но Джин меня не слушал, говоря симптомы диспетчеру и называя адрес.

***

      В квартиру вошли двое: мужчина средних лет с чемоданчиком и молодая женщина с планшетом в руках. Оба в форме, без суеты, с привычной уверенностью тех, кто по сто раз на дню сталкивается с тревожными звонками.       — Добрый вечер. Вызывали по поводу сердечного? — уточнил мужчина, уже кивая на меня. — Это вы?       — Да… — хрипло ответил я с кровати, приподнимаясь на локтях. — Уже легче, просто стало резко нехорошо.       — Давайте без геройства, — сказал фельдшер, подходя ближе. — Сначала давление, потом кардиограмма. Потом разговоры.       Он быстро надел манжетку, нажал кнопку, и тонометр тихо зажужжал.       — Пульс частый… но не критично, — пробормотал он, глядя на экран. — Давление немного понижено. Теперь ЭКГ.       Женщина уже раскладывала портативный аппарат. Я молча позволил им прикрепить датчики — всё это происходило настолько слаженно, что даже не успевало вызывать тревогу.       Минут через пять кардиограмма была готова. Мужчина сверился с экраном, кивнул.       — Ритм ровный, отклонений серьёзных нет. — Он повернулся к нам. — Похоже на обычное перенапряжение. Бывает. Особенно если усталость, стресс, недосып. Или… — он поднял брови и чуть усмехнулся. — Физическая активность на фоне всего вышеперечисленного.       — Мы... — начал Джин, почесав затылок, а потом, чуть сжав губы, выдохнул: — Мы занимались сексом. Ну, незадолго до того, как стало плохо.       Фельдшер кивнул с полным пониманием, как будто слышал это уже сотни раз.       — А, ну тогда понятно. — Он даже не моргнул. — Учитывая ваш анамнез — вполне естественная реакция. Такое случается и с абсолютно здоровыми людьми, особенно если переутомление и эмоции в перемешку. Сейчас просто дайте организму прийти в себя.       Он закрыл кейс и добавил уже более мягким тоном:       — Полежите спокойно, выпейте чего-то успокоительного — валериана, пустырник, можно даже что-то лёгкое аптечное, если есть.       — Спасибо, — сказал Джин, провожая фельдшеров.       Когда дверь за ними закрылась, в комнате повисла тишина. Я уткнулся лицом в подушку.       — Ну и неловко, — пробормотал я.       — Зато жив, — ответил Джин, садясь рядом и протягивая стакан воды. — Я верну билеты. Полетим в следующий раз.       — Ты не сделаешь этого, — резко подорвался я, но Джин мягко надавил мне на плечо, заставляя лечь обратно. — Мы два года ждали, когда у нас получится съездить отдохнуть: полежать у моря, поплавать, наесться морепродуктов.       Он не ответил. Просто сидел рядом, держа стакан в руке, словно не знал, куда его поставить. В комнате повисла тишина.       — Я знаю, — наконец тихо сказал он, глядя куда-то в сторону. — Но сейчас ты можешь не выдержать перелёт.       — Да выдержу я, — отмахнулся я, пытаясь вернуть легкость. — Врачи же сами сказали, что такое бывает и у абсолютно здоровых. Просто, наверное, я уж слишком усердно тебя трахал.       Он хмыкнул, качнув головой, но не остановил.       — Да и Чимин тебе этого не простит, — добавил я. — Он, между прочим, за полгода начал готовиться, выпечкой занялся.       Джин наконец-то улыбнулся. Усталой, но тёплой улыбкой, такой, что в груди что-то немного отпустило.       — Да, Чимин был особенно опасен, когда приносил третий противень печенья и говорил: «Это всего лишь тест». Думаю, он собирался открыть там свой сладкий уголок.       — Вот именно. Поэтому отменить поездку, это как подписать себе приговор. Он нас не простит. Даже если я умру, особенно если я умру.       — Ты драматизируешь, — фыркнул Джин, но взгляд его стал мягче. — До самолёта ещё десять часов. Если лучше не станет, тогда мы никуда не полетим.       — Договорились, — кивнул я, чувствуя, как впервые за последние дни мне стало немного легче дышать. — Иди ко мне. Не хочу лежать один.       — Хитрец, — усмехнулся он, но без сопротивления забрался на кровать, осторожно устраиваясь рядом. Лёг, положив голову мне на грудь, там, где глухо стучало сердце.       Я обнял его за плечи, чувствуя, как в теле наконец наступает покой. Как будто только так, с ним рядом, оно снова начинало верить, что можно не бояться.       — Слышишь? — прошептал я, сжимая его чуть крепче. — Оно стучит для тебя.       — Я знаю, — ответил он так же тихо, почти шёпотом. — Только не забывай, что и моё тоже для тебя.       Джин дышал размеренно, слушая стук сердца, а я лежал, глядя в потолок, и пытался осознать простую вещь: иногда жизнь возвращается не с фанфарами, а с тихим вдохом рядом.       Наша история началась с чужого сердца и чувства вины.       Иногда я думаю, что было бы, если бы я тогда не поддался? Если бы заглушил всё в себе таблетками, терапией, спортом, рациональностью? Если бы убедил себя, что это просто стресс, просто побочные эффекты пересадки?       Думаю, мы бы никогда не встретились.       Он бы так и остался чужим силуэтом из сна. А я человеком, который всю жизнь чувствует что-то важное и не решается сделать шаг навстречу.       Но я сделал.       И теперь, когда он спит рядом, когда его дыхание чуть цепляется за мою кожу, я понимаю: иногда самые странные и пугающие пути приводят туда, где ты должен быть.       В конце концов, это сердце не только его. И не только моё.       Это сердце стало нашим.       И пусть в нём когда-то жила вина, теперь в нём звучит то, что мы построили вместе.       Не идеальная любовь. Не любовь, рождённая с первой встречи.       А любовь, которую пришлось заслужить. Прожить. Принять.       Я закрыл глаза и позволил себе уснуть.       На этот раз без снов.       И без вины.       Только с ним.       Только здесь.       Только сейчас.