Чисто символически

Вертлявая кривая картинка, в которую превратился мир с первым сильным ударом в щёку пьянит не хуже яблочного сидра или дешёвого пива, что однажды за школой предложил выпить одноклассник. Мысли почему-то не путаются, и он удивительно собран, только тошнит и ответить грубостью на грубость хочется, но сильные руки, к сожалению, вжимают запястья в мелкую гальку, только на днях посыпанную и ещё пахнущую колючей солью и почему-то солнцем. Драться с Мороком и проигрывать — приговор хуже смерти, но он опытнее, сильнее и бьёт так, чтобы не оставлять следов на мальчишечьем теле, жалеет? На кой чёрт, если через пару дней опять изнурительные работы у Ин Ибн Дюка и тело вновь покрыто мелкими, но болючими ранками от хищных растений. Он тянется к врановым волосам высвободившейся из захвата рукой, и с силой дёргает на себя, лбом размахнувшись, чтобы мозги противному Мороку выбить и ударяет так, что собственный череп трещит и ломается внутрь мгновенно убивая. Драться с Мороком приятно, колко и весело, если бы не тошнило — и вовсе блаженство. Это не те немногие доходяги, которых он по всему Сказочному миру ищет и слёзно молит научить, как меч в руках держать правильно — настоящий, из стали, на солнце наколенный и режущий грудь до голой белоснежной кости. А потом внезапная тишина. Чужие злобные глаза горят синим пламенем и нет больше давки на руках. Он смотрит, не отвлекаясь на, словно баран блеющего Васю и растирает ушибленный лоб. Больно. Значит победил. *** Волшебные часы больше не та магическая побрякушка, внезапно попавшая им под ноги — теперь это груда поломанного металла и кучи разноцветных проводков, вытекающих из разбитого корпуса словно кишки. Саша усмехается точности собственного сравнения и тут же слышит, как взбешённый Влад принимает его веселье за издевательство и рычит: — Ты хоть понимаешь, что натворил? горе-Герой! Притворяться крайним просто и удобно, но слишком на него не похоже, привыкший брать ответственность за свои действия сейчас дёргает губой и отворачивается, скрестив руки на груди. Плевать, пускай делает, что хочет, а вот за кличку обидно, глупая она и мерзко звучит из его змеиных уст. — Ты первый начал. Гудит, как ребёнок, но уже поздно. Разбитая губа саднит — последний подарок как раз после его сокрушительного удара лбом и впервые он не чувствует вины за то, что испортил себе жизнь. — Я тебя спас, мог бы и спасибо сказать. — Морок позади хмыкает и шаги его, как обычно, еле различимые хрустят по сухой земле всё ближе и ближе. Становится не по себе, но он не показывает вида, даже когда затылок начинает зудеть от чужого внимания, и он оборачивается, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. — Ну и куда нас занесло? Что они больше не там, где нужно оба чувствуют почти подсознательно, но Влад молчит, боясь то ли ошибиться, то ли озвучить страшное. Его глаза оглядывают местность несколько секунд, потом — возвращаются. Что-то в них меняется и за голубой, нормальной радужкой плещется подобие страха, хотя Саша мог поклясться, что это не так. — Не знаю точно. Это всё тот же Сказочный мир, но как будто... — Он замолкает и Абрикосов придвигается ближе — тот сразу отшатывается. — Мы сделали крутой кувырок во времени. В прошлое. — Ты уверен? Насколько? Как попасть обратно? — От того, как Морок отступает почти смешно, слишком много вопросов на один квадратный метр, что ли? — Не уверен. Десять лет или год. Нужно осмотреться. И кивая собственным мыслям идёт к выходу из узкого переулка, в который их забросило. Саша спешно собирает частички разбитых часов и суёт поглубже в карман — может сгодиться, и бежит следом нагоняя Морока у самого выхода. То, что ждать не собирался — не удивляет, но часы забыл. Где-то глубоко прорастает щекотный колосок подозрения, что всё не так просто. *** На широкой улице бойко плещет жизнь. Тут и там непонятно разодетые сказочные шныряют от лавки к лавке, что-то прикидывая, почёсывая выпирающие подбородки раздумывают, считают. То, что торговый квартал ясно с первых нот удушливого запаха пыли, гнилых овощей и вороха самых разнообразных голосов, от тонкого напева до грубого баса. Мужчина в некогда белом, сейчас заляпанном чем-то бурым фартуке вешает на крюки большие куски чьей-то туши. Саша почти морщится от того, что на мясо тут же слетается стая мух и копошатся — копошатся в красной плоти и жужжат громко, радостно. У них сегодня пир. Абрикосов ловит насмешливый взгляд Влада и думает, что тот всё знает и понимает, а это так, экскурсия по излюбленным местам голодной юности. Тому, что Морок специально его так поучает верится с трудом, но эти взгляды... Не знал бы, подумал, что загрызть хочет прямо здесь и изуродованную тушку подвесит на крюки всем на потеху, чтобы гнил и молил о милости. Но, к счастью, он знает, что это лишь пугалка. Да, зол, но, если бы ненавидел — оставил в переулке кормить мёртвым телом ворон. — Запах детства помнишь? Солнце, мороженое, кровь с подратых коленок, или что там у Вас? Вас «У людей, что ли?» — Звучит в голове не заданный вопрос. Саша справедливо решает промолчать. У самого-то детство мутное, кипой заумных книжек, слова из которых уловить не может до сих пор полнится. А коленки он никогда не разбивал, да и велосипеда-то не было. — Кажется, я знаю когда мы. Не уверен пока, но это дело быстрое. Говорит Морок на выдохе и тут же шумно дышит через раздутые ноздри. Переживает, должно быть. Абрикосову любопытно, красные следы на запястьях зудят страшно. Молчит, не спрашивает. Отчего-то кажется, что отвлекать Влада от жадных взглядов по сторонам может быть опасно. Что же до жгучего неравнодушия — это терпимо, это можно переждать. Испещренная колеями улица, казалось, бесконечно вилась впереди, уходя за горизонт и продолжая свой путь где-то там, за холмами и городами, упрямо следуя проложенному кем-то пути. Сейчас это волновало меньше всего, что плескалось за краем и пока глаз не видит тянулось щупальцами как можно дальше, ревниво обнимая землю. Откуда-то Саша знал, что этому «нечто» однажды станет мало и оно бросит свои загребущие лапы сюда, на их улочку и укроет собой, будто куполом. Но если быть проще — наступал вечер. *** Влад впервые заговорил, когда внезапно свернул в узкий переулок, ещё более грязный и душный чем в котором они «приземлились» и замер, удивленно таращась на Сашу, будто видя его впервые. — Как ты это сделал? — Он дёргает губой в чем-то, отдалённо напоминающим оскал. — Что, прости? — Абрикосов хмурится, скрещивая руки на груди — внезапно запомнившийся защитный жест Морока. Отчего-то прямо сейчас, как говорят, засосало под ложечкой. Уж больно возбуждённым казался вкрадчивый голосок и непонятно, плохо это или хорошо. — Как ты узнал? — Он делает шаг навстречу. Саша отступает. — Я... — Сердце мгновенно прибивает к горлу и не даёт вдохнуть. Душит — душит и так зябко становится вдруг. Абрикосов понимает, знает, что так бывает только перед тяжёлым кровавым занавесом, громким голосом конферансье, бьющим в лицо ярким светом прожекторов и взглядом сотен пар глаз. Он впивается в предплечье ногтями до тех пор, пока волна боли не прошибает, помогая вернуться. — Что ты несёшь? Морок не терпит. Взрывается и бросается в атаку, хватая за воротник кофты и в шершавое дерево какого-то дома почти вбивая. Приставляет ладонь к горлу и сжимает — не смертельно, но, чтобы испугался и не дёргался. Удивительное самообладание, учитывая, что прямо сейчас выглядит — точно бешеный волчара, отчего-то выползший из своей чащи. Злой и страшный, этот Влад. Щурится, как коршун, парящий над полем, и ждёт — ждёт — ждёт ответа, которого в плывущем от боли сознания нет. Кажется, слишком сильно приложил. — Это время. Год. Век. Даже по дням попал аккурат в моё детство. Саша чуть улыбается, слушая бешеный ритм чужого сердца, ставший внезапно слишком отчётливым на фоне почти сверхъестественной тишины. Даже как-то обидно, что Морок собственный прокол принимать отказывается и ищет виноватых. С таким же успехом мог пойти и шибануть какую-нибудь зеленокожую с усиками и большими чёрными глазами даму. Зато теперь понятно, чего так взбесился. Хватка на горле опасно усиливается. Надо же, почти забыл, что прямо сейчас находится в опасности, но это сложно — оставаться в сознании и одновременно с этим белые рябящие точки под веками считать. Признается мысленно, что грешок, конечно, есть. Ему Алёнка всё-всё в тот же день, как Владу подарки подарили и рассказала. И про родителей и химеру, а он с головы так и не выкинул, но ни про год, ни про век разговора не было. Получается, и не один виноват? Но вслух говорит: — Как я мог? Морок смотрит несколько долгих секунд — решается. И убирает руку рывком, будто к кипящему маслу прикоснулся. Саша дёргается, шипит, хватается за горло, вспотевшей ладонью ощущая жжение и прикусывает щёки до крови: лишь бы не кричать, лишь бы слабость не показывать. — Я тебя ненавижу. Влад молчит. Вряд-ли раскаивается, скорее жалеет, что не надавил сильнее, до треска трахеи и жалкого предсмертного бульканья. Абрикосов обещает, что такого удовольствия не доставит ему никогда. *** — Куда идём? — Спустя какое-то время вместе с болью проходит и злость. Саше любопытно до дрожи в коленях, ведь это было прошлое Сказочного мира. О таком он не мечтал даже в самых сладких снах. Возможно здесь есть некто, способный помочь ему понять, почувствовать, стать. Влад, будто услышав его мысли или угадав бросает: — Забудь. — Я ничего не сказал. — Я слишком хорошо тебя знаю. — Плюёт он насмешливо. В воздухе витает импортозамещенное себя, но никто не поправляет. — Тогда ответь на мой вопрос. — Абрикосову изредка приходится переходить на бег, чтобы стремительно рвущегося куда-то Влада нагнать и из виду не потерять. Вот действительно — волк, учуявший добычу. Или коршун? Или змей? — Есть тут у меня один знакомый — старый иллюзионист по имени Дю Барнстокр. Он должен знать, что делать с часами. Саша почти спотыкается и внезапно всё плохое уходит на второй план. Дю Барнстокра он знал, вернее читал его труды и в детстве фокусам учился именно по его цветастой развесёлой книжке. — Что? — Спрашивает Влад, недоверчиво щурясь, наверное, думает, что опять веселится. — Ты его правда знаешь? Откуда? Сколько ему сейчас лет? Морок морщится от количества вопросов. В этот раз не отступает, но молчит долго и глазами по округе водит. Абрикосов почти понимает, почему. — Тебе патруль что-нибудь рассказывал? — О чём? Прикидываться дурачком тоже весело. Влад даже как-то слишком расслабляет плечи, неужели волновался насчёт своей чернильной репутации? — Он был хозяином часов в те времена, когда я... «Поработил целый мир и сел в тюрьму» — Да, он знал. — В общем, если мы найдём его дом, то сможем заставить починить часы. «Заставить» звучит слишком плохо, Саша предпочитает «попросить» хоть и понимает, что, если в этом времени Влад уже начал сеять хаос — у них нет шансов. Не изменившаяся площадь обрадовала глаз среди этой непохожести прошлого. Хоть Абрикосов и признает, что Сказочный мир почти не поменяется в будущем, увидеть нечто настолько знакомое было приятно. Он тут же кинулся к фонтану, игнорируя отклик Влада. Там уже столпились несколько разодетых в мешковатые одежды детей самых разных рас и что удивило больше всего — среди них были люди. Малыши смотрели в гладь прозрачной воды и на поверхности отражались их полные радости глаза. Когда же волшебная щука скользнула по дну и показала блестящий хребет Саша заулыбался, как дурак вместе с кучкой детей, игнорируя сложившего руки на груди Влада. — Нам пора. Некоторые из них покосились на Морока, будто он слишком громко разговаривал по телефону в автобусе. Серьёзные хмурые лица с каплями грязи и немытыми волосами — малыши выглядели слишком дикими, подозрительно похожими на Влада, но за своего его не принимающие. Один из них почесал нос и внезапно вскинул худющую ручонку, пальчиком с грязными ногтями указывая прямо на него. — А я вас знаю! Вы же на сцене выступаете. Саша смотрит заинтересованно — веселится в душе, но не показывает, в голубых глазах напротив чистого рода замешательство. Волк, значит? Дети отлипают от фонтана и окружают Морока плотным кольцом, как рыбёшки кусочек хлеба и каждый хочет себе отломить. Он дёргается, заходится криком и отмахивается руками, видно — зол и в отчаянии, но помощи пока не просит. — Я Вам кто? Я вообще-то Князь! — Он вскидывает руки будто карикатурный злодей и оголяет острые клыки, несколько детей разбегаются в стороны, но один особо прыткий мажет ножкой в стоптанном ботинке по колену, только краем задевая и уходя в бок. Саша чувствует, что пора вмешаться. Держать Влада, что готов сорваться и порвать всех щенков, бегающих кругом и верещащих оказывается куда сложнее, чем этому же Владу сопротивляться в поединке и терпеть не оставляющие следы удары. Ведь там — он один и себя не жалеет, здесь — глупые дети. Разъяренный волк рвётся в атаку, кажется, не замечая, что перед ним неравный противник. Только и остаётся, что поперёк живота держать, макушкой чувствуя, как клокочет внутри ярость. Ошейник бы ему и на цепь, а то такими темпами никуда не двинемся. Прохожие косятся недобро, кто посмелее аккуратно похватав детей уводит их в темноту кварталов. Саша благодарен. Оживленная площадь пустеет в мгновение. *** — Ненавижу детей. Влад поправляет сбитую куртку и разные рукава кофты. Абрикосову всегда казалось, что выглядит он нелепо, но сам с неподходящими даже по цвету перчатками и фиолетовыми штанами, почти потерявшими свой цвет от частой стирки и заплатками встречавшимися кучнее, чем веснушки на лице Васи ощущался еще более нелепым. — Я заметил. К лицу прикасаться больно, но свежая тонкая царапина, прошедшая от левой щёки до подбородка — второй подарок Морока за то, что от самосуда над детьми удержал щиплет и кажется, что под кожей кишат черви. Его передёргивает воспоминаниями об подвешенном мясе. — Пойдём. Не отставай. — Влад останавливается аккурат так, чтобы незаметно глазами ссадину разглядеть. Он приоткрывает рот чтобы что-то сказать, но в последний момент замолкает и спешно движется по улице. И снова приходится переходить на бег. — Где живёт Дю Барнстокр? — От своего любопытства Абрикосов не отказывается, но учтя прошлые ошибки вопросы задаёт по одному, стараясь ненавязчиво и только по делу. Морок хмурый и напряжённый, сжимает и разжимает кулаки — остатки гнева стараясь через кончики пальцев выпустить и опять как раньше долго думает. — В самом сердце города, у арены. Там сейчас, ну, в нашем времени побито всё, бочками заставлено. — А как он выглядит? На обложках книг фотографии нормальной нет, только портреты странные. Теперь улыбается Влад. Не издевательски — вымученно и устало. Дети изрядно потрепали его нервы. — Каким рисуют такой и есть. Сам убедишься. И в скорое подтверждение слов кивает на небольшую толпу самых разных Сказочных, что-то вопящих и прыгающих с одной ноги на другую. Разодетые в яркие цветастые костюмы они выглядели словно шуты из мультфильмов про королевства, которые часто крутили ранним утром. — Это зазывалы, типо как у Вас, но без надутых костюмов. — Влад мотнул головой, вспоминая что-то своё. — А на что зовут? — На казнь. Саша стремительно бледнеет, замирая на месте, носками чуть ли землю не ковыряя. И смотрит на обернувшегося через плечо серьёзного Морока, у которого лицо — посмертная маска. — Что, испугался? Я шучу, висельников снимают к вечеру. И отвернувшись бездумно бредёт прямо в толпу. Абрикосов борется с желанием уйти, но быстро приходит в себя — это же Сказочный мир и невозможно, чтобы на арене вешали... Он пробивается через кучи людей и нелюдей, извиняясь, аккуратно обступая и словно уж в толпе вьётся, а краем глаза видит знакомую врановую макушку. Владу даже не нужно стараться — люди и нелюди сами перед ним расступаются, косятся недобро и шепчут — шепчут друг другу что-то. Но он не замечает или делает вид? Саша почти завидует сверхъестественной отрешённости, когда каждый пошепт — это обязательно яд и думает, что сумей он стать таким же, было бы своего добиться проще. Но не как Князь, а как Влад. Но без одного не будет и другого. Саша вообще никогда о Владе без противной горечи на языке и автоматически закатывающихся глаз не думал. Пока ему Алёнка всё-всё не рассказала. Тогда и пошло, и было о чём перед сном под храп Васи подумать и (о боже!) даже выводы какие-то сделать и совсем по-другому смотреть в горящие голубые очи. Всё такой же противный Морок, которому лбом хочется мозги выбить превращается в мальчика, подозрительно похожего на него самого. И уже не так горько во рту и глаза увлажняются сами по себе. Но жалеть Князя-Влада, что сейчас теряется в толпе он не собирается. — Чего так долго? Уже просто Влад стоит у самой сцены в пустом кругу и смотрит, бликами от фонарей на глазах играя. У него широкие зрачки и дёргаются ресницы. Дети потрепали. *** Саша стоит в оцепенении, наблюдая, как на арене несколько раскрашенных в красный гномов крушат декорации в виде столов и стульев. Они бесконечно хохочут и глотая слова выкрикивают ругательства самых разных сортов. Один из них ловко запрыгивает на поваленный стул и тут вдруг из-за кулис выбегает голая, если не считать перевязанных серой тканью грудей и оборванной на коленях юбки девушка. Она визжит и бросается от одного угла прямоугольной сцены к другому, ловко избегая протянутых к ней рук зрителей и внезапно падает на колени, а седлавший до этого стул гном прыгает ей на спину, почти прогибая ту до пола и вновь начинается крик, кутерьма и прочие гадости. Саша опускает взгляд и стыдливо прикрывает горящие щёки. У Влада, стоящего рядом, они тоже пылают, но причины совсем другие. Он дёргает его за кофту на автомате и Морок не думая приближает ухо к чужим губам. Дыхание жаркое, Абрикосов запинается, но наконец-то выговаривает так громко, как может, чтобы перебить ликующую толпу: — Тебе это нравится? Они меняются и теперь Влад почти кричит: — Это сценка — «Бесовщина в кабаке» моё детство! — И улыбается радостно, что от волка не остаётся ни следа, и на смену ему приходит домашний пёс, не хватает только виляющего хвоста. После того как ему Алёнка всё-всё рассказала Саша думал, что Влад своё детство ненавидит. Он кривится, метая взгляд от сцены, где гномы, сцепившись в драке с куртизанками вяло махали руками к радостному Мороку и не знает, о чём из двух перед сном думать будет противнее. Тишина длиной во мгновение и зал разрывается аплодисментами. *** — В чём смысл этих... Извращений? Саша не выдержал и позорно из толпы выскочил, как ошпаренный и убежал бы куда-нибудь в укромный уголок под нос шепча спасительных «Щелкунчика» и «Евгения Онегина» — то, что действительно про Искусство, но Влад успел перехватить, опять воротом бедную исполосованную когтями шею царапая. — Тебе не понравилось? — Влад склоняет голову на бок. Он удивительно спокоен после сценки, но взгляд требовательный. Ждёт правильный ответ, да вот только он какой? От воспоминаний об улыбке по спине проходит стадо мурашек. — Это... Было отвратительно. — Дай угадаю, «Ромео и Джульетта» — вот твои кумиры? Ну извини, нету у людей должной тяги к высокому. — Голос звучит по-детски обиженно. Саше хочется подначить, но от своего ребячества ещё не отошёл. И нет, не угадал. — Прошу не расходиться друзья, далее в программе живая реконструкция последних событий, о которых вы все прекрасно знаете! Влад оборачивается с неприкрытым интересом, а Саша надеется, что следующая сценка не про кабак. Люди и сказочные сбиваются в толпу, внимая вкрадчивому голосу конферансье и охают — охают бесконечно и как-то вязко на душе от предчувствия, что сейчас что-то будет. На сцену выносят неприметный маленький столик и резной, криво разукрашенный, похожий на конфету ларчик. Трое одетых в балахоны людей стоят поодаль руки держа по швам, будто солдатики. Двое — мужчина и женщина с напряжёнными лицами прямо под светом фонарей страшно измазаны бледным гримом. И наконец на сцену под гогот и улюлюканье толпы поднимается мальчик, подозрительно похожий на Влада, и на него самого. Лицо Морока стремительно омрачает оскал и Саше от него спокойнее, чем от улыбки. Мальчик выпускает из ладоней белоснежных голубей и тянет кролика из шляпы. Хочется расхохотаться и плевать, что кругом люди с такими серьёзными лицами стоят, будто пять минут назад девкам под юбки не заглядывали. Но один только взгляд на белого, как перья Влада и смех катится вниз по горлу и застревает в желудке, царапая стенки до тошноты. — Это всё? — Спрашивает громогласный голос одного из балахонщиков. Он взмахивает рукой, будто дирижёр палочкой и теперь две скрипки по одной струне на каждую и дряхлый барабан играют некое подобие «Меланхоличной серенады». — Н.. нет! — Мальчик бросается к ларчику, и Влад дёргается следом, но невидимая сила будто держит на месте. Далее — сине-красный дым из вискозы и летающие над головами котофеечки. Ларчик открывается с лязгом и вытянувшим шеи от предвкушения зрителям является голубое, словно небо яйцо. Внутри него пляшет котофея, и Саша по-настоящему удивляется, потому что во всем Сказочном мире он видел таких зелёных, розовых, фиолетовых, жёлтых, красных и ни разу голубых. Как именитая сказка про смерть Кощея. Абрикосов знает, что будет дальше и более нет смысла смотреть. Влад рядом остекленело пялится на сцену, где раскрасневшийся подросток бьётся коленями об пол, плачет и молит о прощении. У него ничего вышло, химера не ожила. Но Саша знает, что случилось на самом деле — ему Алёнка рассказала всё-всё и он тянет мрачного Влада за рукав в переулок, пока тот не сорвался и никого не убил. *** Дом Дю Барнстокра пуст и по характерному сору на заправленных кроватях и столе ясно, что давно. Морок рвёт и кромсает, но свою собственную душу. Дышит тяжело и громко, раздувая ноздри и сжимая кулаки. Теперь гнев через пальцы не уходит, а топорщится на концах, как прилипчивый клей и никак не отстаёт. Абрикосов сидит за столом перед единственной свечой, которую они нашли и его же зажигалкой подожгли. Морок сначала дёрнулся от неоткуда возникшего огня, но быстро собрался, когда Саша примерно объяснил суть работы механизма. На улице стояла ночь, и две кровати, приставленные к единой стенке через тонкий слой дерева чувствовались отдалённо как одна. Абрикосов чихает от пыли и падает на кушетку, понимая, как устал. И плевать, что крошки хлеба во рту не было с обеда, и плевать, что простыни прелые, и плевать, что они переместились в прошлое на три века и только что лишились возможности вернуться. — Всё переврали, сволочи. «А разве плохо, как там?» — Думает Саша, но благоразумно решает промолчать. Вместо этого говорит: — Почему? Влад молчит долго. Абрикосову начинает казаться, что уснул, но вот приглушённый голос звучит из-за стены: — Все знают, что новости разлетаются со скоростью пожара и какой они свежести уже не важно. У меня получилось тогда, с химерой, но решили не распространяться. Пришлось бы учиться тому, к чему я заведомо отношения не имею. А народ развлекать надо, сценками там, спектаклями. — Глупые у вас, сказочных, развлечения. И совсем забывает, что Влад-то и не сказочный. Морок усмехается и ворочается — то ли спиной к стене, то ли лицом, а нет, лицом. Абрикосов чувствует, как кусочки глины из щелей тычутся в спину и крошатся со звуком, будто падает целое здание. Он закрывает глаза и пытается заснуть. Влад шепчет какие-то глупости, как казалось, прислонившись губами к стене, от чего же ещё затылок печёт? И старается думать об оставшейся в двадцать первом веке Алёнке, но получается только об красных гномах и улыбке.