Чисто символически

Ранее утро. Холод заставляет в тонкую простыню вместо нормального одеяла кутаться и всё равно дрожишь, хуже листика на ветру. Саша давно не спит. В соседней комнате бродит рассеянно Влад и опять шепчет — шепчет, похожий на умалишённого. Теперь видеться с ним неловко и незачем. Дю Барнстокра всё равно упустили, а без него не вернуться домой. Абрикосов суёт руку в карман и вынимает часы. Две кнопки из трёх вылетели, и красивая золотая оправа раскрошилась, оставшись на пальцах и одежде. Интересно, золото хоть настоящее? Скрипит входная дверь и хлопает громко, что тонкие деревянные стенки трясутся. Ушёл, ну и пусть. Саша поднимается, сжимая в руках неприятно холодные, мертвые часики и аккуратно выползает из небольшой комнатки почти без мебели, разве что кровать и старый, разваленный шкаф, прямо как у него дома, откуда в детстве казалось выползали монстры. Прятаться друг от друга удобно. Разговаривать с утра о насущном — невыносимо. Он раскрывает скрипящие шкафчики на кухне каждый по очереди и, к удивлению, в одном из них обнаруживает чёрствый чёрный хлеб и кусочек вяленого мяса. То, что Дю Барнстокр сбежал становится предельно ясно, но по какой причине? Влад возвращается тихо и прикрывая дверь стоит у порога, смотрит. — Ты знал, что его здесь не будет? Недолгая заминка. Пожимает плечами. — Метил наугад. Будешь бутербродики? От домашнего тона Влада и скрещенных на груди руках тошнота моментально поступает к горлу, но в животе вяжется резь, и он не отказывается. *** Они возвращаются на площадь, когда солнце верхушкой выглядывает из-за высоких деревянных зданий. По ощущениям часов девять утра. С момента перемещения прошло примерно двадцать часов. Счёт помогает вытерпеть Морока и его бессвязные планы насчёт их спасения. Он упоминает каких-то криминальных авторитетов, старых друзей и даже Чёрное зеркало один раз, совсем забывая, что сейчас — то есть в это время Князя не существует, а мальчик по имени Владик только-только потерял родителей. Быть может, ему его отчаяние помогают вытерпеть мысли в слух. Раз так, он не будет мешать. У фонтана как вчера толпятся дети. Морок тащит его в переулок и рычит, завидев среди них того самого мальчика. Саша толково бьёт локтем в чужое солнечное сплетение предупреждая, и Влад впервые грубостью и на грубость не отвечает. Несколько девочек и мальчиков болтают с щукой, которая молчит, как рыба и плюется водой под ноги, смачивая грязные на подоле платья. Они разбегаются в стороны, кричат и смеются радостно, громко, не обращая внимание на косые взгляды прохожих. Среди них Абрикосов одну девочку выделяет почти сразу — чёрные, как смоль волосы и бледная кожа. Похожа на полуночницу из фольклора и одета в рваное серое тряпьё как дева из легенд. Перед ней несколько маленьких детей сидят прямо на холодной земле и ждут представления. Тут она вскидывает руку и из широкого рваного рукава появляется блестящая медная монетка. Девочка машет ей перед детскими глазами, улыбается ласково и крутит рукой такие пируэты, что монетка пропадает, а потом вновь появляется за ушком одного из детей. Малыши взрываются визгом и пляшут вокруг полуночницы какие-то свои почти обрядовые хороводы. Саша этот фокус узнает сразу и вспоминает, где его выучил. — Уверен, что это Дю Барнстокр её научил. Подожди здесь. Влад кивает, а Саша замирает удивлено хмурясь. Слишком легко согласился. — Всё нормально? — Убеждает себя, что формальность и только. Тем более лицо вновь осунулось и ожесточилось. Всё-таки с таким говорить легче. — Да вали уже. *** Абрикосов скрещивает руки за спиной и важно вышагивает прямо на площадь к фонтану. Несколько вчерашних детей замечают его и недобро косятся по сторонам в поисках волка. Но волк прямо сейчас из укрытия своего тёмного глазами голубыми зыркает и Саша готов поклясться, что слышит, как клацают у него зубы. Он подходит к молодой полуночнице и улыбается по-доброму. В голове откладываются спутанные грязные волосы, заплывшие глаза с глубокими синяками и тонкие запястья-палки — ну точно покойница. Та смотрит подозревающе, а худыми пальцами монетку перекатывает. Малыши постепенно расступаются к фонтану, присоединяясь к старшим. Теперь они одни и можно говорить честно. — Вам чего, дядя? Сфокусничать? — Звучит забавно, учитывая, что под бледной обтянутой кожей таится туша старухи или тёти. Саша переваливается с ноги на ногу, обводя площадь задумчивым взглядом, после — опять на полуночницу. — Не утруждайся, фокусничать и я могу. Синие губы её расплываются в улыбке. Она дёргает аккуратным носиком вверх, зарываясь. — Что тогда надо? Монетку отнять? Помилуйте, я тут деток развлекаю. «А потом пожираешь» — Звучит в голове, но он молчит, боясь спугнуть. — Хороши развлечения, учил кто? Она отводит взгляд к переулку, где караулит Влад и вздрагивает — почуяла, гнусь. — Этот, иллюзионист местный. Ну как его? — Дю Барнстокр? — Да-да, он! Три дня назад был, концерты давал, а потом р-раз и исчез! Куда не знаю. Она водит глазами по округе и края платьев сжимает худыми пальцами. Нервничает. Саше инстинкт шепчет эту пакость изжить, но слишком много стоит на чаше весов. Эффект бабочки ещё этот. Детей только жалко. — Лжешь, чертовка! — Абрикосов припугивает, кидаясь вперёд. Та отходит, почти спотыкаясь, но удерживаясь на ногах и бледнеет ещё сильнее, что аж вздутые синие вены видно на натянутой коже. — Я всё сказала! Убери эту дрянь! «Дрянь» за спиной хмыкает. И когда только успел? — Где искать подскажешь, барышня? — Влад обращается с уважительным тоном, будто действительно вышедший на утреннюю прогулку денди. Хороши, джентльмены, раз бедную полуночницу до лопнувших капилляров на глазах напугали. — У деток спросите, они тут целыми днями бегают, может видели чего. Монетка между худых пальцев дрожит и переливается. Вблизи видно, что это не монетка вовсе, а гладкая круглая стекляшка. — Вы меня не убивайте, я у Короля и Королевы на счету, они ой как рассердятся и даже ты, — Она показывает пальцем на Влада — Пожалеешь. — Тебя как звать, бесноватая? — Чернава я. Отпустите, вовек не забуду! Саша глядит на Морока, передавая окончательное решение ему. У него-то самого ответа нет до сих пор. Жалко Чернаву, и деток жалко. — Хорошо, иди, но детей больше не ешь. Ещё раз увижу — загрызу. До хохота смешно, что так точно попал, но Абрикосов не смеётся, а точно ли Влад мысли читать не умеет? *** — Эй, малышня! — На поиски перепуганных появлением Морока детей Саша отправляется один, дабы вчерашний «инцидент» не повторить. Да и малышам с ним удивительно спокойно — он это заметил ещё в школе, когда на переменке несколько мальчишек и девчонок подошли к нему с горящими глазами и вопросом: «А это вы фокусы делать умеете?» И после утвердительного кивка не отлипали вплоть до его ухода в Сказочный мир. Сейчас вспоминать об этом приятно, и тонкая линия улыбки окрашивает лицо мгновенно. Они-то упорный труд и старания признавать умели, в отличие от некоторых. Несколько босых детей стояли на короткой зелёной травке, с которой ещё не сошла роса и наслаждались прохладой и мягкостью, после бега по сухим дорогам города. Но когда он подошёл их лица быстро потемнели, над лбами залегли глубокие морщинки. — А где волк, с которым вы Чернаву пугали? Значит, заметил не он один. — В лес убежал. Вы ребята, сделайте мне доброе дело, подскажите. — А что нам за это будет? — Беззубый мальчишка протиснулся между другими детьми и встал к самому краю газончика. Он упёрся руками в бока и широко расставил ноги, пугает, что ли? Саша задумчиво почесал подбородок и по очереди обшарил каждый карман. Помимо часов ему удалось достать две мятные конфетки, подаренные когда-то Алёной. Сладкое он не очень любил, но и отказывать, когда тебе их прямо в руки кладёт рыжая бестия не было сил. Дети с интересом вытянули шеи, когда он развернул на ладони две зелёные стекляшки и протянул им, заведомо спрятав обертки в карман. Мало ли, чтоб учёные в будущем головы не ломали. Мальчик первым аккуратно обхватил одну конфету грязными пальцами и сунул в рот немедля. От такого безрассудного доверия Саша еле улыбнулся. Малыши же. — Горькая и сладкая, ещё есть? — Он скрестил руки на груди и было видно по раздувающимся щекам, как язык гоняет конфету во рту, стуча ею о зубы. — Только эти две. — Ну ладно. Скажем, что знаем, но, если хочешь, чтоб нашли, придётся доплатить. Абрикосов спешно кивнул. Из раскрытой ладони вмиг пропала украденная кем-то из детей стекляшка. *** — Ну что? — Влад неторопливо барабанил ногой по земле, поднимая тонкий слой пыли и мелкие соринки. Саша только вернулся и не успел сказать и слова, как тот взглянул исподлобья, недоверчиво. — Сказали, что три дня назад Дю Барнстокр внезапно сорвался с места и бежал за город без причины, возможно кто-то его напугал. Не твой ли? Слов о страшном двойнике-мальчишке из прошлого не звучит, но они всё равно повисают в воздухе. Морок щерится, горб выгибая, обороняясь. Смотрит почти обиженно, но за голубой радужкой плещется сомнение. — Я к этому отношения не имею. «Ты или он?» — Саша старается делить и не сравнивать, ведь там ещё ребёнок, а здесь Князь-Влад, но не получается — без одного нет и другого. — Они предложили свои услуги сыщиков. Не за бесплатно, конечно, что такое смоква? — Конфеты такие. Типо пастила у Вас. И сколько просят? — Мешок. Морок тяжело вздыхает. Шарит по карманам, денег нет, да если бы и были — не примут. Достаёт скрепку, смятую бумагу, резинку для волос и раскладывает на ладони. Долго молчит. — Ну ладно. Сиди здесь и не высовывайся, я всё устрою. — Куда ты пойдёшь? Не милостыню же просить. В его глазах смешинки, как если бы задумал нечто коварное. — Иду делать то, что умею лучше всего. Жди. И ныряет в темноту переулка, становясь живой тенью. Саша приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает — Влад уже далеко. *** Бродить по знакомым — незнакомым улицам странно, волнительно и тоска скребёт стенки нутра, как запертая в коробке кошка. Вроде бы здесь хорошо, спокойно и в темноту вглядываться не страшно, потому что в ответ не глядит, да тошно. Хочется обратно в настоящее, а прошлое задвинуть куда-нибудь под кровать и не трогать, чтобы не воняло. Влад не любит прошлое. Оно, как острый край тумбочки, на который спросонья натыкаешься утром пальцем и болью аж до звёзд в глазах пробивает. Слишком много, слишком часто. Он последние несколько месяцев, как уж вился, чтобы от этих воспоминаний укрыться подальше. Алёнке ведь обещал начать с чистого листа, да не получается — сколько волка не корми... От поговорки морщится. И кто только в голову вбил? А потом пришёл Герой этот, бесстрашный с собственной смертью в руках играясь и радуясь, когда желания, за которые потом не расплатится — сбываются. Признает, что вспылил, но смотреть и бездействовать, когда парень не только себя, но ещё и козлика этого белокурого убивает не мог. Часики ведь они не просто так к Хранителю привязаны, это духовное что-то, потустороннее, да и злоупотреблять перемещениями нельзя, правила такие. Откуда знает — не помнит, но это как закон, который в подкорку мозга въелся и живёт, от ошибок предостерегая. Теперь разбирается с последствиями и огребает этих воспоминаний, будто в озере тонет. Благо Герой почти не мешает, держится хорошо, только смотрит странно и думает — думает — думает что-то, а что — плевать. Главное, чтобы не о своих глупых мечтах стать волшебником, все ведь знают. Это табу. Закон. Он бредёт тенями меж домов удивительно ловко, оставаясь незамеченным даже средь бела дня, как это говорится у людей? — опыт не пропьёшь. Хоть и не воровал уже лет триста, воспоминания об этом всё равно живы и вполне хорошо себя чувствуют. Сейчас Влад не гонит их, потому что в том, чтобы обчистить богатого ничего плохого нет. Не убивает же, в самом деле? Торговый переулок, который они прошли вчера Влад заприметил сразу. Высовываться на люди не спешил, пробовал обстановку. Непонятно ведь, что его маленький двойник успел натворить, а он почти уверен, что выглядит после аленького цветочка с ним идентично, разве что опыта побольше и держаться умеет прямо, не сгибаясь до земли под тяжестью последствий. Он примечает крупного чёрного тролля в странных тряпках похожих на балахон. Тварюга тяжело ступает по дороге, подходя то к одной лавке, то к другой и внимательно разглядывает товар, тряся перед лицами торгашей пузатым кошельком — дразнит. Как раз таких напыщенных идиотов Влад любил обкрадывать больше всего. Морок непринужденно выходит из укрытия и растворяется в толпе. То, что расступаются перед ним с опаской это понятно — чуют, кто таков, а так и лучше. Ощущает себя чудным заграничным князем, тяжёлым и неприятным. Приближается и как будто бы случайно мажет плечом по руке тролля. Силы хватает оттолкнуть его так, что ещё нескольких прохожих тварюга тушей своей опрокидывает на землю. Поднимается крик, а тяжёлый кошель скользит по земле под деревянный прилавок мясника. Несколько сказочных бросаются на помощь и Влад тут как тут, поддерживает за предплечье и раскаянно глядит в глаза, а внутри кипит ядовитое веселье, когда тролль моментально покрывается красными пятнами от гнева. — Тупая башка у тебя. Смотри куда прёшь! — И почти сразу замирает, а огромная нижняя губа дрожит. — Да я знаю тебя, княжеский сынок, родителей сгубивши! Опять охают — охают и шепчут друг другу что-то мерзкое. Влад темнеет лицом, выгибая горб и в узде держит только обещание Алёнке и живой ещё Герой, оставленный где-то в переулке. Загребут стражники, чьи блестящие набалдашники тут и там в толпе солнечных зайчиков пускают и пропал парень. — Земля слухами полнится, дражайше. С папенькой и маменькой всё хорошо. Живут не жалуются. — Плюёт и так хочется, чтобы было правдой. Тролль лыбится щербатой улыбой и смотрит с жалостью, мол, уже настрадался и кивает, грузную тушу развернув на триста шестьдесят. Влад дёргает плечами и уходит к лавке мясника. Под хитрый благодушный взгляд вынимает кошель и звонко шлёпает блестящей монетой по заляпанному кровью столу. Подвешенное со вчера мясо кишит мухами и фонит сладко как конфета. — Он обокрал меня! Вор! Вор! *** У магазина со скучным названием «Шляпы» останавливается. С самой витрины через мутные от грязи окна на него смотрит деревянная болванка без лица, но с головой и плечами, на которых словно старое тряпьё был наброшен чёрный плащ. Влад почувствовал, как по позвонку прошёлся табун мерзких мурашек, а пальцы закололо от желания прикоснуться к бархатистой ткани, как там у людей? Любовь с первого взгляда? Входная дверь поддалась с натугой, заскрипела и наконец отъехала в сторону, скребя потёртый пол. Он оказался в помещение с удивительно высоким потолком, под самыми балками на него смотрели десятки чёрных глаз, принадлежавших неведомым существам. Несколько широких столов были до верха завалены самым разным тряпьём. Иглы, торчащие из разбросанных повсюду игольниц, поблёскивали серебряным светом. В магазинчике царила тишина, но хозяин нашёлся почти сразу, сидя на высоком стуле и заканчивая вышивку на причудливой, красно-чёрной шляпе. — Bonjour, Monsieur. Торгаш не отнял глаз от работы и даже не поднялся, чтобы что-то подсказать клиенту. Владу эта незаинтересованность подозрительно понравилась. — Плащ на витрине, сколько? — Это старьё? Только сегодня отдам за trois pièces d'or. Влад поморщился, мыслями обращаясь в детство, когда занятия по французскому языку ощущались невыносимее, чем триста лет тюрьмы. Тогда-то он не понимал, к чему была эта необходимость следовать западным тенденциям и много-много хаял императоров, такое допустивших, тогда-то круг его «проблем» включал в себя слишком высокого коня и слишком скучного гувернёра. Он бросает три монеты на стойку не беспокоясь попасть по хозяину, почему-то кажется, что занятый любимым делом человек к мирскому равнодушен и глух. Новый плащ пахнет пылью и старостью. Наверняка очень долго хранился на чьём-то чердаке и оказался найден лишь волей случая, но ему всё равно, плотная ткань приятно согревает продрогшую кожу. Влад возвращается на площадь теми же путями. Ему удивительно спокойно и кажется, что благодаря этому плащу у них всё получится. Он заскакивает в переулок, где оставил Героя и сердце его ёкает. Саши здесь нет. На арене пробуют очередное представление. *** С обедом приходит душнота. Из ближайших канав вонь почти осязаемо плывёт по земле, как живая, с собственным сознанием и целью забраться в каждые щелочки кривых деревянных зданий, поглотить собой весь город. Саша находиться тут в одиночестве начинает ненавидеть не сразу. Сначала — облегчение, что наконец-то один, без голубых глаз, улыбок и безумного шёпота, что-то замышляющего, потом — раскаяние, что вообще за часы взялся, игнорируя собственное обострившееся, как у собаки предчувствие. Мог бы побаловаться один раз и отнести блестяшку Патрулю и всем было бы проще, но как говорят у них, у людей — жадность фраера сгубила. Теперь сидит, нервничает и собственное бессилие грызёт изнутри. Влад сказал ждать, но Абрикосов плюёт ему под ноги и вскочив, почти несётся прочь из душного переулка, канавы которого его заинтересовано проводят чёрными глазами-бусинками. Первое, что приходит в голову оказываясь у арены — не смотреть на высокую платформу, боясь узреть скрюченные тела, закатанные глаза и вывалившиеся опухшие языки. Но он смотрит и почти оседает на землю вместе с упавшим в пятки сердцем. Эшафот пуст, а поблизости снуют тролли с декорациями и знакомые красные гномы. Сцену готовят к выступлению. — И чтобы к обеду всё было готово. Это наше последнее шоу, ночью мы уезжаем! Знакомый ярко-красный пиджак режет глаза. Вчерашний усатый-полосатый конферансье руководит работой. Несколько таких же зевак собираются в группу и скучающе разглядывают троллей. Саша следит за ним и когда мужчина спускается с помоста за ареной и бредет за кулисы — бросается следом. Пока Влад занимается своей «темной» он без угроз и лишних проблем попытает счастья у того, кто с артистами и фокусниками на короткой ноге. — Извините! Он останавливается аккурат напротив в нескольких метрах от конферансье. Тот оглядывает оценивающе, одной рукой разминая прелый табак в папироске, а другой держа шляпу. — Тебе чего, малой? — Вы знаете иллюзиониста Дю Барнстокра? Мужчина закусывает зубами сигарету, снимает перчатку — под ней бледная рука и протягивает её Саше для рукопожатия. Абрикосов на жест отвечает, чувствуя некое родство в грубости чужой ладони. — Моё имя Лоренцо Сен-Дюбуа, а Вы, дражайше, зачем интересуетесь? Официальный тон Саше нравится — устал уже от неуклюжего детского и шепчущего у Влада. — Я начинающий фокусник и актёр, хотел бы попросить совета. Недавно мне сказали, что он покинул город, Вы не знаете, куда Дю Барнстокр отправился дальше? Слова звучат не без доли бахвальства, но Абрикосов пытается сохранить речь нейтральной. Лоренцо смешно дёргает прямыми усами, хрустя табаком в папироске. — Ну раз фокусник... Мы, цирковые — своих не бросаем. Я отведу тебя к Лисе, она знает больше. *** Скромно обставленная комнатка тянулась вперёд и еле вмещала два длинных дивана. На обоих из них друг напротив друга сидели актёры. Красные гномы тихо играли в карты, вчерашние волшебники — под мантиями оказавшиеся девами пили чай вместе с красноволосой женщиной. Не было здесь только двух бледных — мужчины и женщины и мальчика Влада. — Лиса, к тебе. Когда за Лоренцо закрылась дверь все разом замолчали. Белое лицо рыжей расплылось в хищной улыбке и краем глаза показалось, что из-под платья у неё торчит пушистый хвост. — Добрый день, молодой человек. Чаю? Ему подают чашку ароматно пахнущей дряни и ждут — ждут, на вопросы не отвечая. Это что, языческий ритуал, что ли? Саша знает, что после первого глотка обратной дороги нет, но глазами улыбающуюся Лису только видит и млеет после того, как горячая жидкость льётся по глотке. Теперь точно всё. — Ну, рассказывай, зачем тебе старый иллюзионист? — Домой поможет вернуться, только он знает, как. — Уехал он за город, в усадьбу свою. В последний день такие ужасы рассказывал, что, мол идёт за ним чистое зло, не знаю, жив ли. Лиса рассказывает это почти скучающе, взглядом обращаясь к потолку и вспоминая, но ничего больше не говоря. — Где усадьба-то находится? Она бросает на него блестящий взгляд смешливых глаз. Сразу видно по оскалу — что-то хочет попросить. — А подсоби нам, парень, авось и вспомнится что-то. Саша глубоко вздыхает вязкий аромат то ли чая, то ли сиропа и кивает. А хитрая Лиса хочет, чтобы он мальчика Влада в сегодняшней последней сценке сыграл, актёром же представился? — значит сможет. Наваждение после узкой комнаты сходит, когда ему красивая девушка с толстым слоем белил на лице — мама мальчика Влада тонкой кистью красным красит губы. Он выглядит, как девочка и глупо — глупо улыбается, почти смеётся, но грим на лице не даёт — стягивает кожу, интересно, потом не облезет? — Ты смелый. Молодец, Владик. Зовёт шутливо, но лицом не меняется — испортит макияж. Получать комплименты от мамы Морока странно, ещё страннее — самому им стать. Хочется забыться в вязкой дымке чая, продолжая считать и гадать, сколько сейчас времени, раз солнце совсем в зените, но не получается отвлечься — Станиславский не даёт. И опять тяжёлый кровавый занавес, громкий голос конферансье, бьющие в лицо лучи и сотня пар глаз. Девушки в тяжёлых серых плащах поддерживают глазами и улыбаются, не такие уж и злые, как оказалось, и вдруг одна из них не шевелит губами: — Начинай. И он делает то же, что и вчера делал другой — выпускает из ладоней белоснежных голубей и тянет кролика из шляпы. *** — Это всё? — Тянет дева почти по-мужски, а две другие пытаются по-своему помочь, подсказать, но ему это не нужно — помнит прекрасно. Играют скрипки визгливо и стонет барабан, от «Меланхоличной серенады» остаётся противное послевкусие. — Нет. — Входит грубее, чем следовало, но ему плевать. Станиславский захлёстывает с головой, он проживает, но не «Мальчика-Влада», а «Влада-Князя». Далее — сине-красный дым из вискозы и летающие над головами котофеечки. Ларчик открывается с лязгом и вытянувшим шеи от предвкушения зрителям является голубое, словно небо яйцо. Внутри него пляшет котофея, и Саша по-настоящему удивляется, потому что во всем Сказочном мире он видел таких зелёных, розовых, фиолетовых, жёлтых, красных и ни разу голубых. Как именитая сказка про смерть Кощея. Абрикосов знает, что будет дальше и более нет смысла смотреть. В этом времени ещё нет пластика, поэтому голубое яйцо состоит из плотной, вымазанной липким клеем материи, похожей на бумагу. Он выпускает голубую котофею и тянется к зажигалке в кармане. Вспышка огня и бумажная клетка воспламеняется и падает на вискозу. *** Первое, что слышит Влад, подбираясь к арене — крики. Люди и сказочные разбегаются по сторонам и отодвигая внутренне желания убраться от Морока подальше, бьются плечами идущего наперекор толпе. Подсознательно знает, что Героя найдёт он именно там — то ли чутьё шепчет, то ли точно помнит, что день этот триста лет назад спокойно прошёл, без происшествий и это взяться просто так не могло. Ведёт носом по ветру и запах жженой ваты чует сразу. Глаза округляются до размеров друг блюдц. Бежит, как подросток на пожар посмотреть, но предвкушая не благоговейный трепет и жар огня на лице, а ужас от того, что может увидеть. У арены — пустота. Будто и не было часом ранее здесь развесёлых сценок и охов толпы. Только Герой на эшафоте — бледный, от грима ли? Так и замер, как тупой баран перед волком, но огнём. Несколько стражей поблёскивают набалдашниками и этот блеск смешиваясь с огнём пускает по земле и зданиям устрашающих огненных зайчиков. Они топчут голубо-красную вискозу и обступают горе-Героя со всех сторон. Путь на волю только один — прыгать через кусачие языки пламени. — Чего ждёшь? Идиот! Подхватить худощавое мальчишечье тело не составляет труда — изнурительные тренировки Ин Ибн Дюка выпаривают не только умные мозги. Герой путается в собственных ногах, но ведется за руку отлично, почти не протестует и молчит, даже когда яркое пламя арены остаётся далеко позади. *** — Ну и что это было? — Влад шипит, вспоминая, как у самого сердце в пятки ушло от вида огня, а Абрикосов ничего, держится, бурчит что-то бессвязное и зрачки широкие — широкие прячет. — Жаль, Алёнки не было. Увидела бы — от зависти лопнула бы, что огонь без магии приручил. Влад хохочет. Такого бреда не слышал давно, на всякий случай лоб Героя проверяет — да нет, холодный вроде. — Ты чего на сцену попёрся-то? Как только додумался? Абрикосов замолкает. Думает, наверное, и молчит. Почти бесит. Влад протягивает руку и хватает того за подбородок и тянет наверх, каждую из щёк под свет от уличных фонарей поставляя. Удивительно покорно ведёт себя Герой, не вырывается, лишь смотрит удивлённо — уже что-то. Бормочет и кожей об пальцы водит — грим в этом месте сходит сам и остаётся на пальцах. — На арене были вчерашние актёры, думал, что там расспрошу про Дю Барнстокра. Влад угукает. Большой палец ведёт по щеке, растирая белила. — А там Лиса эта, с чаем. — С чаем? — С чаем. И говорит: помоги нам, а мы тебе. Трёт краем плаща щёки и лоб, пока вместо белого не приходит красный и не переживает, что потом не отстирает. — Понятно. Что играли-то? Держит чужое лицо в руках и ждёт, пока скажет, обещает — мысленно, что голову свернёт, если промолчит. Саша поднимает ватные руки и обхватывает чужие запястья. Губы у него кровоточат (или это помада?) Когда разлепляет и хрипло говорит: — Твой день рождения играли. От виноватого тона пробирает. Думает, что обидно? Да Влад петь готов! Если б успел, сам каждую из этих рассадников лжи сравнял с землёй и похоронил бы наконец эти воспоминания, что на потеху толпе с каждого угла играли. Цепляется за внезапный порыв и легко проводит по щеке измазанным белилом пальцем, под кожей ловя эфирную дрожь. Как мил, оказывается, бывает горе-Герой, когда слова глотает, словно ребёнок и арены жжёт.