Свиток первый: между благовониями и тишиной
28 декабря 2025 г., 11:55
Возможно, найдя эти записи, вы не знаете ни моего, ни имени моей госпожи, ведь они были стёрты из истории давным давно. Однако сказания и легенды о ней – точно нет. Почему я так в этом уверена? Ведь моя госпожа была самой известной и почитаемой гейшей во всей Инадзуме. Её слава гремела так же сильно, как и молния в ночи на нашей родине, а красива она была, как первое цветение сливы весной. И не только внешностью: её голос, танец, взгляд – абсолютно всё пленяло и не отпускало.
Тем не менее несчастный случай унес её и жизни многих других молодых девушек. Так говорили тогда. Так повторяют и теперь. И будут продолжать. Долго. Это называют трагедией в культурном плане для всей нации вечности. Но что, если я расскажу, что произошло на самом деле? Я была её ученицей: преданной и тепло любимой. Я переняла многое от неё – и отдала ей то, чего она желала больше всего. Верю, наши судьбы были связаны красными нитями с самого начала.
И потому я начну сначала.
С того места, где мы встретились и погибли для всех остальных.
Чайный дом Яэ.
хххх. К.К.
Это был пасмурный день: всю дорогу лил дождь, пускай и слабый, но от этого не становилось менее сыро и холодно. Маленькая девочка дрожала, слабо держась за руку отца. На мужчине не было лица, тот пытался примириться с мыслью о том, что его любимая дочь будет отдана другим людям, пускай там её и ждёт более светлое будущее. Да и решение это было вовсе не его и не его тепло любимой жены.
Дитё всё ещё не понимало, куда они так долго идут и почему её матушка прощалась с ней так, будто их ожидает долгая разлука. Но она с явным интересом рассматривала окружение: высокие здания, каменная дорога, что была выложена непривычно ровно и красиво; множество людей, которые укрывались под зонтиками, как и они с папой. Всё было совсем не схожим с тем, к чему она привыкла: жили они в полевой местности, в небольшой деревне, пусть и в достаточно хорошем доме. Её с самого девства приучали к самым необходимым навыкам в жизни, к любви к природе. Она напоминала свободную птичку, которая радостно щебетала на свободе. Но те дни, похоже, остались позади.
Очень скоро они вошли в утончённое, уютное и тёплое здание, после чего девочка подняла свои глазки на родителя, который выглядел крайне подавленным.
— Отец, зачем мы сюда пришли? Разве можно заходить сюда просто так? - поинтересовалась она, на что мужчина молчаливо отвёл взгляд. В этот момент со стороны вышла статная фигура.
Это была женщина с трубкой в руках, которая печально вздыхала и качала головой. Мужчина, а вслед и дочь, в знак приветствия склонились в изящном и глубоком поклоне, сложив руки. Раз тот так поступил, значит незнакомка явно была очень важной персоной. Её светло-розовые волосы напоминали цветение сакуры, а держались на замысловатой заколке. Глаза смотрели прямо на неё – внимательно, оценивающе. Медленным шагом она подходила ближе, пока её взгляд метался от отца к ней.
— Может хотя бы удостоишься сказать ей правду, прежде чем я начну? - проговорила она.
Чуть замешкавшись, мужчина всё же присел на корточки, аккуратно беря маленькие ручки дочки в свои.
— Кадзуха, - он смог произнести через силу — Мы с мамой желаем тебе хорошей жизни и понимаем, что не можем её тебе обеспечить, как бы ни хотели. Всё, что сейчас происходит – это из любви к тебе. Помни, что мы очень любим тебя, хорошо? - маленькая Кадзуха в неверии широко раскрыла глаза, но не успела ничего сделать, когда Кагэхару заключил её в долгие и крепкие объятья.
— Я-я тоже вас очень люблю, отец...
— Закончил? - спросила женщина сбоку, очередной раз сжимая трубку между губами и выдыхая дым, замечая утвердительный кивок. — Прекрасно, - после этих слов она подошла ближе к девочке, ничего больше не добавляя.
Худенькое тельце, словно веточка клёна, на котором было слегка мокрое, явно не новое, но всё ещё хорошее кимоно. Рукава чуть длиннее необходимого, скрывающие тонкие запястья. Светлые волосы с легким золотым отливом и красной прядью у лица. Они были бережно, аккуратно заплетены в длинную косу, что оставалась завязана лентой. Взяв её в руки незнакомка поняла – шёлк, хоть и выцветший, но с вышитым на ней гербом одного из сильных кланов на данный момент. Клан Каэдэхара. Это было удостоверение не на словах, что Кадзуха – дочь ветви этого клана. Миловидное лицо, мягкий и чистый взгляд вишнёвых глаз, светлые ресницы, которые сейчас прикрывали их.
— Покажи свои руки, - вновь прозвучал ровный голос.
Кадзуха, несмотря на нежелание, совершила сказанное. Чужие руки, очень нежные, но холодные держали её – ухоженные, чистые и светлые, хоть лицо её и было слегка загорелым. Незнакомка проверяла запястья на наличие шрамов или следов работы, коих не было, осматривала ногти, глядя на ладонь, возможно, читая судьбу.
По итогу протянутые с неким достоинством руки отпустили, жестом предлагая присесть. И Кадзуха, не возникая, тихо села на колени, ровно держа спину, складывая ладони на коленях в ожидании дальнейших действий.
— Твоя дочь словно недозревший персик, - прокомментировала женщина, когда все присели, внимательно её слушая, — ещё кисловата, но кожица гладкая, - следом та улыбнулась и посмотрела мужчине в глаза. — Я её принимаю, Кагэхару. В ней есть потенциал, как минимум, тело прекрасное для танцев, а там увидим, как она раскроется. Можешь быть спокоен, теперь она под моим крылом.
— Я благодарен вам, Яэ-донно, - тихо произнёс отец. Он в последний раз посмотрел на свою дочь. — Отныне твой дом будет тут, Кадзуха. А Яэ Мико – это ока-сан. Следуй её указаниям и будешь счастливой, - названная, пряча нервозность, кивнула. – Теперь я могу быть спокоен.
— Девочка, отныне ты тут сикоми, то есть ученица – ещё не майко, не говоря уж о гейко, - эти слова, если Кадзуха и слышала, то только в пересказах людей, которые ранее жили в столице. Гейши – это женщины, которые всецело принадлежали искусству и являлись носителями культуры и традиций Инадзумы. Она вовсе не ожидала, что может стать одной из них. Было ли это проклятием или благословением судьбы?
С небольшой заминкой девочка кивнула в знак понимания, и Яэ Мико, уловив ответ, провела рукой в сторону выхода, давая указания: — Одна из старших гейш сейчас проводит тебя в общую комнату, а нам с твоим отцом ещё предстоит разговор.
Кадзуха поднялась и, стараясь не оглядываться, пошла в нужном направлении, где её и вправду встретила женщина, предположительно, та старшая гейша. Стоило ей на поднять неё взгляд как та мягко улыбнулась, попросив следовать за ней. Её волосы, длинные и тёмные, были собранны в низкий хвост, а ходьбу её было практически не слышно.
Скоро они прошли к большой, по видимому общей, комнате, после чего женщина показала, где её место, а также попросила кого-то из младших рассказать Кадзухе о том, что ей придётся выполнять.
Пускай старшая гейша и оказала довольно теплый приём, про других тоже самое нельзя было сказать: комната встретила её не запахом уюта, а тяжёлой тишиной и внимательным взглядом десятка глаз. Девочки примерно её возраста, в одинаковых простых кимоно сидели практически неподвижно – кто-то шептался в углу, кто-то просто смотрел с интересом. Благо девочка, к которой обратилась старшая гейша, выглядела намного более дружелюбно, сидя прямо на соседнем футоне.
— Я Аяка, - тихо представилась та, смотря на, вероятно, новую приятельницу. В ответ Кадзуха улыбнулась, ощутив исходящую от собеседницы доброту. — Похоже, ты, как и я, походишь со знатного клана, - на это она не знала, что ответить. В её жизни, до этого момента это не играло какой-то особенной роли. — Таких тут крайне не любят.
— Почему же? - с небольшим любопытством прошептала Каэдэхара. Пускай она из знатного клана, однако не прямой его ветки, поэтому вот кто-кто, а она не жила в роскоши. Скорее в спокойствии и благополучии, без вычурности, которую привыкли представлять люди. Аяка лишь посмеялась.
— Ведь у них точно не было любящей семьи или чего-то схожего, - девочка ответила с возмутительным спокойствием. Может Кадзуха и жила в любящей семье, но это не значило, что она не видела другого обращения. В их деревне к детям часто относились далеко не хорошо, и девочка не единожды была свидетелем таких инцидентов. Но не могли ведь все через такое пройти! Голос подруги вывел её с раздумий. — Не пойми неправильно, но большинство тут или сироты, или дочери гейш, или, как мы с тобой, проданные, - в вишневых глазах проскользнуло осознание происходящего. Аяка, похоже, догадалась, что приятельница многого не знает. — Я бы посоветовала пока что больше не задавать вопросов, а спать, ведь завтра предстоит вставать рано и тебе ещё узнавать, что означает жизнь тут, - она нежно улыбнулась ей, — поэтому доброй ночи, - через недолгую паузу, Аяка ещё тише прошептала на ухо. - Ох, точно, главное правило: никаких слез на публику. Держи это в голове.
И вправду, это стоит держать в голове.
Ведь её наивная голова всю её жизнь, до чайного дома, воспринимала всё иначе. Даже в момент её продажи собственными родителями. Ей хотелось верить в искренность слов отца и матушки, когда те прощались и говорили, что всё это для её благополучия. Но разве не лучшим решением было бы оставить её? Кадзуха могла помогать отцу с семейным делом или матери с травами. Прок ведь от неё был. Так почему они поступили так? Даже перспектива стать одной из прекрасных гейш рядом не стояла с желанием остаться с родными, хоть и в бедности.
Она старалась притворятся спящей, не выдавать свои эмоции: страх, обиду и тревогу, что, на удивление, выходило. Оставалось свыкнуться с этой неприятной мыслью и принять окончательно своё положение тут. Путь будет очень долгим.
• ────── ✾ ────── •
Прошла уже не одна зима и не одно лето. Ей показали, какая на самом деле жизнь в чайном доме: ранний подъем, после которого всегда следовала уборка, что стала для неё обыденностью. Затем завтрак, который первым делом подносился ока-сан, гейшам и майко, а потом им, иногда со служанками. Позже всегда была учёба, состоящая из уроков танца, на которых они сперва наблюдали, а после учили или отрабатывали базовые шаги и стойки. Аяка на них проявляла лучшие результаты, и не зря – за ней было крайне приятно наблюдать; уроки музыки, где Кадзуха пыталась научиться играть на сямсене, что выходило плохо. Незадолго до прибытия в чайный дом она научилась играть на флейте сякухачи, но, увы, её не нашлось в чайном доме; уроки каллиграфии, чтения и стихосложения были точно самыми любимыми, ведь к этому у неё лежала душа; последними выходили язык и этика – вечная отработка знаний и подготовка к будущему. После шли хозяйственные поручения… Кадзуха не ненавидела их, а то - что другие девочки часто пытались без особых на то причин её подставлять в процессе. Сначала это было исключительно порча её вещей, к примеру сандалий, или же распространение слухов о том, что она пишет письма домой, но из-за того, что её в семье учили не таить обид и прощать людей, она пыталась не обращать на это внимание. Когда же ей начали подкидывать вещи, или чего хуже, украшения гейш – это перешло черту. Ока-сан в такие дни была крайне злой и ставила девочек на рис, а когда менее –просто лишала одного из приемов пищи. Госпожа Яэ, хоть и не всегда, но часто вставала на сторону Кадзухи в схожих ситуациях, вероятно, из понимания семьи, в которой росла девочка и то, что у неё вряд ли будут такие наклонности. Но это часто становилось поводом ещё больше шептаться о ней. Иногда Каэдэхара не выдерживала и всё же пророняла слёзы, но помнила совет подруги, поэтому в такие моменты пряталась в различных местах: комнате для хранения реквизитов, маленьком внутреннем саду, углу кухни, когда все уже ушли спать, или коридоре между помещениями. В те моменты она часто вспоминала мать, мысленно спрашивала, почему всё так. После поручений наступал обед, а потом вновь уроки. Далее шла помощь в подготовке к вечернему выходу майко: наблюдение за тем, как те делают макияж; помощь с причёсками, подача шпилек, цветов и платков, кимоно, обуви и украшений. Некоторые майко были улыбчивыми и мягкими, другие более отстранёнными и холодными. Кадзухе везло, практически всегда она была у нежных девушек: те часто брали её на проводы дальше порога, отмечая, что у неё в будущем выйдет стать хорошей майко. Это была одна из немногих вещей, что вызывала счастливую улыбку на её лице. С возвращением предстояло помогать раскладывать одежды и убирать лишнее. Ужин – не менее интересная часть дня. Может приём пищи и тот же, однако происходит обсуждение прошедших событий, рассказы гейш и майко перед ока-сан, замечания, советы или похвалы последней. Иногда после этого оставалось свободное время, которое тратилось на практику или уборку. И наконец отбой, перед которым часто любили шептаться девушки, продолжая обсуждать всякое. В отличие от них всех, они с Аякой тихо всё обсуждали утром. Так же за это время Кадзуха поняла, что её подруга донельзя любопытная и любит бесконечно обсуждать всё, что только возможно. В один из похожих дней случился знаковый, особо важный разговор для будущего. — Кадзуха, - тихо подозвала её Камисато к себе. В этот раз они убирались во внутреннем саду и уже практически закончили, поэтому названной можно было подойти к подруге. — Я недавно услышала очень интересную историю. Могу ли рассказать? - в ответ легкий кивок. Кадзуха не была любительницей болтать, но слушать о разном – ещё как. Так что собеседница наклонилась и начала шептать на ухо: — Говорят, одна из гейш настолько красива, что за один её взгляд люди готовы отдать свои сердца, а та лишь улыбается на это и пожирает их! – от сказанного девушка несколько спешно отстранилась. Преувеличение, да и более. Аяка лишь тихо посмеялась. — Но из-за её красоты ей всё сходит с рук! — И что же за гейша такая? - тихо спросила Кадзуха, возвращаясь к подметанию. — Исходя из твоих слов, больше походит на кицуне. — Я слышала, что это преемница ока-сан – госпожа Рин, - Кадзуха часто слышала это имя. В первую очередь от девочек или майко, но также и от самой госпожи Яэ. Все говорили о том, насколько прекрасен был её дебют, и что ей повезло иметь такого молодого и красивого данно. Сам дебют произошёл незадолго до появления Кадзухи тут. Но ей никогда не удавалось и краем глаза увидеть воспеваемую всеми Рин. Голос Аяки стал тише, а взгляд её устремился в землю. — Мне единожды довелось её увидеть… Она действительно невероятно красива и холодна… Даже неудивительно, что её называют «холодной орхидеей», - значит у неё был иной опыт. «Холодная орхидея? – подумала Кадзуха. На её лице появилась еле заметная улыбка. – Теперь ещё более интересно увидеть её вживую. Действительно ли она так чарующа?» — Я думаю, это всего слухи, - несмотря на свои мысли, покачала головой Каэдэхара. - Но, если посмотреть с другой стороны, это все равно говорит о том, насколько она успешна и хороша, что люди такое слагают. Кстати, у нас ведь скоро произойдёт отбор в ученицы, - напомнила она подруге, встречаясь с ней глазами. - Может так сложится, что кто-то из нас станет её ученицей. — Но знаешь, слухи не рождаются на… — Если верить твоему рассказу, то она чарует одним взглядом, - это было крайне грубо и неприемлемо, но Кадзуха перебила её, — а какое мастерство у неё может быть в других направлениях? Если о ней говорят во всей Инадзуме, а я однажды слышала о таком, то она по-настоящему удивительна и прекрасна! — Но ведь знаешь, чтобы заслужить такую славу, одной милости, доброты и таланта будет мало… Вероятно, она со сложным характером женщина, возможно, ещё хуже, чем ока-сан… - последнее предложение девушка произнесла шепетом, ведь за подобные высказывания могли жестоко наказать. — Как никак, чем выше человек по статусу или положению, а ведь она сидит, на данный момент, на самой вершине, тем больше он суровей и лицемерен... — Не суди людей, пока не узнаешь их близко, - упрекнула она Аяку. Ведь и вправду, лучшее так не делать. Как пример, в её жизни можно было взять ту же ока-сан: она со стороны кажется строгой и бессердечной, но она всё равно по-своему заботится о каждой девушке здесь, просто кому-то везёт больше, а кому-то меньше. — Я верю, что госпожа Рин может быть крайне добрым и заботливым человеком, просто не разбрасывается своими дарами необдуманно. Аяка хотела что-то сказать или возразить, но тут старшие ученицы заметили их болтовню и напомнили, что они тут не для того, чтобы прохлаждаться. Больше эта тема не затрагивалась. Далее день шёл идентично каждому другому. В один из таких летних дней наступил долгожданный отбор. Однако отбор — это не что-то прекрасное, пусть и действительно долгожданное. Многие далеко не с первого раза проходят в ряды учениц гейш, ведь оценивается всё достаточно строго и выборочно. Кадзуха за эти месяца пыталась пройти в несколько, но ока-сан не принимала, говоря, что ещё не время. Похоже у неё на Кадзуху были какие-то свои замудрённые и сложные планы, которые начались с того момента, как её приняли. И на Аяку, видимо, тоже. Но в этот день они наконец прошли, почему стояли в ряду с другими девушками. Предпочтительно у них всех должны были быть тёмные волосы и глаза, хотя последние могли быть и серыми, или как у её подруги – голубыми. Но на фоне большинства девочки всё равно выглядели как две белых вороны, а Кадзуха из-за своих вишневых глаз ещё больше. Их часто презрительно называли за спинами «аристократками» из-за внешности и происхождения. «Какими же завистливыми бывают люди, - про себя думала Кадзуха. Это человеческое чувство никогда ей не нравилось и более того – всегда вызывало отвращение, даже если она сама его чувствовала. – Перед глазами будущих оне-сан мы равны, пока не начинаем проявлять таланты. Что с тебя толку, если ты ничего не умеешь, но красивая? Пустая оболочка, не более. Быть глупой и наивной дурочкой тут — это роскошь, как и бездельничество.» В последнее время она часто и много о схожем размышляла. В самом деле Кадзухе было интересно понять диапазон человеческих чувств и эмоций, чтобы понимать, как действовать в той или иной ситуации. Дабы понравиться клиенту, иметь нужные связи и в будущем обязательно выбраться отсюда на свободу. Девушка не имела ничего против условий жизни здесь, она вправду хорошо питалась и жила, но к многим сожительницам испытывала... неприязнь. Ненависть – это слишком страшное и темное чувство, а вот недоверие и недолюбливание – терпимо. Родители всегда учили её тому, что нельзя ненавидеть людей, но мама, когда они оставались наедине, могла тихо прошептать о том, что в некоторых правда ужасных случаях – ещё как можно. Тем не менее это была не та ситуация. Девушки стояли в ряд, выпрямив спину. Некоторые из-за переживаний выглядели достаточно скованными. Внешность тоже была разнообразной по многим признакам: рост, телосложение, цвет глаз, кожи и волос, нос, губы. Кадзуха не была особо высокой, скорее среднего роста, как и Аяка, но их всё же разделяло несколько человек. Также большую роль играли вводные данные: принадлежность к именитому клану, или же наоборот, к бедным семьям; здоровье и выдержка девушки, и конечно же – талант к чему-то. Шторка распахнулась, послышались ровные, однако все ещё достаточно тихие и медленные шаги. Поворачивать голову она не смела, хоть любопытство и наталкивало на мысль об этом. Не виданная ею женщина поочередно осматривала девушек, ничего не произнося. Поскольку Каэдэхара находилась ближе к средине и шла раньше своей подруги, ей предстояло первой увидеть госпожу. И стоило ей об этом подумать, как та к ней подошла. Это оказалась девушка лет восемнадцати, с изящным, миловидным и утонченным бледным лицом, легким природным румянцем. У неё был аккуратный небольшой носик, миндалевидные и чарующие глаза ночного цвета, которые украшали густые и темные длинные ресницы; губы-лепестки персикового оттенка. Полуночно-синие волосы были собраны с помощью канзаши в виде цветов сакуры, но можно было догадаться, что изначально те были длинными и прямыми. Её кимоно – относительно простое и сдержанное снаружи: нежно-фиолетовое, однако шёлковое, и с мелким узором внизу в виде тех же лепестков сакуры. Ниже, на её нежных и маленьких ножках виднелись дзори. Она с осматривала её с таким вниманием, наверное, даже с большим, чем её осматривала оне-сан, которая по итогу слегка отстранилась. В тот момент Кадзуха уже было подумала, что от неё отказалась эта прекрасная дева, что в голове невольно прозвучала как «химэ-сама», однако та впервые заговорила, пусть выражение лица и не выражало эмоций: — Возраст. Имя. Что умеешь? - четко проговорила та. Её голос оказался достаточно нежным и приятным, но ожидаемо строгим. Каэдэхара сделала поклон в знак уважения и показа манер. — Каэдэхара Кадзуха, госпожа, - спокойно, умело скрывая волнение произнесла она. - Четырнадцать лет. Владею каллиграфией, поэзией, начитана и знаю азы чайной церемонии, вместе с танцем. Умею играть на флейте сякухачи, однако её нет в окиа. — ...Хм, - тихо протянула девушка, едва заметно прищурившись. Спустя мгновение она достала из своего рукава простую шпильку и аккуратно вставила её в волосы Кадзухи, что были собраны в косу. Тогда последняя крем глаза увидела нежную улыбку, обращёную к ней и её сердце забилось чаще от волнения. Химэ-сама прошептала ей на ухо. – Теперь ты моя ученица, не смей меня подвести, Кадзуха. «Я не надеялась, что вы вовсе меня выберете, химэ-сама, - пронеслось в голове у неё, пока она провожала раскрытым взглядом удаляющуюся фигуру. – Мне несказанно повезло. Я не смогу вас подвести в будущем, моя госпожа…» Оне-сан проходила дальше, осматривая девушек, а потом остановилась у Аяки. Кадзуха это поняла по голосу и имени подруги. С одной стороны – она была крайне рада тому, что это была именно Камисато, но с другой стороны, это и означало то, что отныне конкурентки в будущем. Хотя к этому изначально всё вело, ей ранее не хотелось об этом думать. Теперь же, вместе со странным чувством, в её голове появилась неожиданная мысль:«Мне хотелось быть единственной ученицей у оне-сан»
Пускай она ещё даже не знала имени своей учительницы, однако, смотря на неё, она точно понимала, что это не простая гейша. Уж слишком она была красива, а взгляд – умным. Та вручила её подруге такую же палочку для волос, вскоре после чего ушла и отбор подошёл к концу. У входа стояла ока-сан, в руках которой покоилась привычная трубка для курения. С лица её не сходила лисья улыбка, так что Кадзуха предположила, что всё прошло в точности так, как та ожидала. — Кадзуха и Аяка, останьтесь тут, - послышалось от неё, в ответ на что девушки сразу остановились. Заметив лицо подруги, Каэдэхара про себя отметила, что оно слегка, но отличалось от привычной ей спокойности. – Поздравляю вас с тем, что вас выбрала Рин, – в этот момент Кадзуха застыла.«Неужели это и вправду госпожа Рин? Я мечтать не могла встретить её больше раза, а она выбрала меня своей ученицей…»
— С завтрашнего дня вы её ученицы, а это значит, что уроки будет проводить она, а также то, что через время, вы вместе с ней будете идти на приёмы и встречи. Однако это всё ещё не отменяет ваших обязанностей по окие, - женщина совершила долгую затяжку, просто чего вновь опустила на них взгляд. – Также с этого дня вы более не живете с остальными девушками, а вдвоем в отдельной комнате. Как-никак вы уже становитесь майко. А теперь можете идти.• ────── ✾ ────── •
— Знаешь, Кадзуха, я рада, что это именно ты… - прошептала Аяка, аккуратно складывая вещи в их новом жилище. Каэдэхара лишь растеряно на неё посмотрела, не до конца понимая, что имеет в виду подруга. — Ты ведь о том, что теперь мы вместе ученицы у оне-сан? - та с еле заметной улыбкой кивнула, и она ответила ей тем же. – Я тоже этому рада, Аяка. — С того момента как ты появилась тут, в окие и моей жизни... В общем, я не представляю теперь её без тебя, - продолжала она голосом полным спокойствия и искренности. Похоже, она давно хотела это всё сказать, признаться. — Кадзуха, ты вправду стала мне самым близким человеком и сестрой, на которую я могу положиться... Мне самой, по правде говоря, до тебя было очень одиноко и страшно здесь… Но как только мы встретились, я поняла то, что мы станем спасением здесь друг для друга. Я знала, что тебе потребуется на то, чтобы смириться со всем происходящим, и ну, знаешь… Пролить слезы, - в этот момент у Кадзухи всё внутри остановилось на секунду. Она всегда была уверенна, что никто об этом не знает и не может догадываться. — Я всегда в те моменты прикрывала тебя от некоторых любопытных взглядов… — Аяка… - она поддалась чуть вперед и заключила в теплые объятья собеседницу. — Я правда рада иметь такую названную сестру, как ты… Они пробыли в таких объятьях ещё пару мгновений, а затем продолжили дальше заниматься своими делами перед сном. Стоило девушке лечь на свой футон, как она вновь услышала голос подруги. — Я уже чувствую, что наше дальнейшее обучение будет очень сложным… Как много страданий нам придётся пройти ради такого же идеала, каким стала наша ока-сан. — Да, понимаю, Аяка… Но знаешь, находясь рядом с госпожой я чувствую прилив сил, вдохновения и уверенности в том, что всё обязательно выйдет. Поэтому, думаю, лучшее лишний раз не волноваться, а просто довериться ей. — Да, в этом есть смысл. Доброй ночи тебе. — Доброй ночи.• ────── ✾ ────── •
Они находились в отдельной комнате, по интерьеру не отличающейся от других в окие: пол татами, стены с пропускающими рассеянный свет раздвижными перегородками из дерева и бумаги; потолок, обшитый светлым деревом, бумажные светильники андон – всё в приглушенных и приятных для глаза цветах. Из мебели тут были три столика цукэ с дзабутонами и парочкой сундуков тансу, токонома – с нишей цветочной композиции и каллиграфии, возле которой была госпожа Рин. Небольшой шкаф у стены, похоже, личный наставницы, ведь там висело то самое кимоно, что было на ней при их встрече. В одном из других шкафов виднелись веера, книги и свитки, скорее всего, с песнями, стихами и каллиграфией, и даже небольшой изысканный чайный сервиз – ученица невольно подумала, принадлежит ли он лично химэ-сами, ведь, по ощущениям, она его где-то уже видела. Голос женщины вывел её из мыслей. — Чем можно пленить сердце? - это был первый вопрос от оне-сан на их занятии. Кадзуха тихо спросила можно ли ответить первой, на что Куникудзуши кивнула. — В наше ремесло входят такие способы как поэзия, танец, чайная церемония и беседа, - наставница вновь кивнула. — Верно. Но не забывайте – один лишь взгляд способен пленить сильнее любого танца. А в самом танце должно быть безупречно всё – от изящества жеста до чистоты души. Танец – сокровище, которое пока скрыто вуалью от посторонних для вашего дебюта. Чайная церемония уже знакома вам, и особенно, - женщина едва кивнула Аяке, — тебе, дитя. Ока-сан справедливо отметила твой талант. Но истинная сила нашего мастерства и залог успеха – в беседе. Она должна быть, как шёлковая вуаль: лёгкой, изысканной, сокрывшей прямое слово, но не искажающей смысл. Это очень сложно, но научиться этому, естественно, возможно, - она совершила небольшую паузу. — Учитывая то, что вы с именитых, древних кланов, я могу не переживать по поводу ваших манер. Так же одно из того, что вам будет доступно как майко – игры. Самое простое, веселое и ребяческое, - в её голосе проскользнула небольшая тоска. — Это будет особенно необходимо в первое время, пока у вас будут появляться первые клиенты. Дальше, конечно, поэзия. Это прекрасно, что вы можете её читать и знать, но необходимо, чтобы вы помнили её безупречно, и, кроме того, сочиняли самостоятельно. Кадзуха, ты говорила о том, что хороша в этом, - химэ-сама протянула кисть с бумагой названной. — Продемонстрируй свои умения и сложи что-то, смотря на меня. Кадзуха приняла задание и без трудности сложила стих, что крутился у неё в голове всю ночь. Она элегантно и плавно вырисовала иероглифы, медленно опуская кисть и немного ожидая, пока чернила подхсохнут, после чего протянула оне-сан. От такой скорости Куникудзуши едва заметно удивилась, быстро окидывая взглядом результат, а затем зачитывает в голос. — Под светом луны богиня идёт к мечтам, тихо и красиво. Я смотрю в её глаза — там сила и покой, - она вновь смотрит на Кадзуху, — Для того, что сочинено на лету, стих удивительно чист. Однако торопливость отнимает у тебя глубину. Спешка подобна порывистому ветру: она приносит свежесть, но уносит с собой возможные плоды. Я не позволю твоему дару раствориться в торопливости. — Прошу простить вашу ученицу, но мне хотелось бы узнать, что вы думаете о самом стихе? – поклонившись, уточнила Каэдэхара, на что Куникудзуши тихо вздохнула. — Я ведь сказала, что достаточно хороший учитывая, что ты его сложила налету. Могу также отметить, что он выглядит достаточно базировано – не запоминается. Но, снова же, это только начало твоего пути, так что не думай отпускать рук. У тебя есть большой потенциал. «Не смей меня подвести, Кадзуха.» - всплыло в памяти у девушки, и она с энтузиазмом кивнула оне-сан. — Также вы обе говорили, что владеете инструментами. Аяка, пожалуйста, пройди в комнату для реквизитов и продемонстрируй мне свои умения, - подруга тихо, но слышимо прошептала «хорошо, оне-сан.» и ушла. После этого госпожа Рин обратила свой взгляд к Кадзухе. – Если я верну инструмент, достойный твоих рук – сможешь ли ты сама, без чьего-либо наставления, довести свою игру до совершенства? — Не смею подводить вас, можете не сомневаться в стремлении этой ученицы. — Очень на это надеюсь, - она вновь отвернулась к двери, откуда скоро должна была появится Аяка.«Ради вас госпожа, я готова буду на многое. Лишь бы вы продолжали смотреть на меня вот так...»
• ────── ✾ ────── •
Вернувшись после встречи, женщина услышала то, что её ожидает ока-сан. Она удивилась, услышав это от старой гейши, которая была самым близким и доверенным человеком для Яэ Мико. По этой причине, не особо медлила с тем, чтобы добраться до нужного помещения. Без лишних вопросов она вошла, ведь знала, что именно её там ожидают. Ока-сан встретила её с улыбкой, чашками чая и запахом благовоний, что смешался с другим – слабым от кисэру. Это всё успело стать одной из их небольших традиций, тем не менее ей хотелось бы, чтобы тут находилась ещё одна её давняя подруга, от которой более ничего родного не осталось. — А вот и ты, моя дорогая Куникудзуши, - ласково произнесла ока-сан, которая, потянувшись, ласково поцеловала её в лоб. С самого начала все знали: она была её любимицей, её гордостью. И её незабываемый дебют только укрепил эту мысль в обществе. Однако за этой нежностью таился другой невысказанный смысл. Никто бы не подумал, что дочь клана Райдэн, будет воспитываться гейшей, но это было решение главы, а его жена, бывшая гейша, выбрала место, куда попадёт её дитя – конечно, это к её самой близкой подруге. Куникудзуши время от времени подумывала, что Яэ ощущала далеко не дружеские чувства к её матери, по взгляду и иногда откровенным разговорам, когда та могла выпить лишнюю чарку сакэ на праздник. Но это не имело большого значения: она была для Мико дочерью, цветком, который та тщательно выращивала в безопасности и комфорте, уберегая от многих ужасов реальности. — Вы хотели со мной о чём-то поговорить, ока-сан? – девушка взяла свою трубку кисэру, что была подготовлена для неё. Мать довольно кивнула — Благодарю, что пришла. Сегодня я бы хотела поговорить о деле, от которого ты неизменно уходишь, - «Ах, снова это…» подумала про себя Куникудзуши потягивая дым внутрь. Её дебют хоть и прошел два года назад, да и она практически достигла вершины, которая возможна в их ремесле, но никак не видела себя в роли наставницы. Ну куда ей поучать детей и направлять на нужный путь? Она сама едва его нашла, с помощью такой талантливой и хорошей учительницы как Яэ Мико. Это было чрезвычайной ответственностью на её хрупкие плечи. Да и в их профессии был вариант этого не делать. Тем не менее это по большей части решает не она, а именно ока-сан, коей являлась её наставница. – Время пришло, Куникудзуши. Отбор учениц. Завтра тебе надлежит присутствовать на осмотре девушек, - ровно сказала Яэ, наполняя чаши чаем. — Прошу простить, - тихо ответила Райдэн, - но моё сердце по-прежнему противится этой мысли. Я не рождена быть наставницей. Яэ Мико посмотрела на неё как на ребёнка, что сильно упрямиться. Хотя в каком-то смысле, это действительно так и было. — Ты говоришь так, словно гора Ёго – не подвижнее своих убеждений, - она медленно поставила чашу перед девушкой. – Но горы меняют облик с приходом каждой весны. Так и убеждения могут кардинально разниться со временем. Когда-то я была также юна и амбициозна как и ты, но всё равно пошла этой дорогой, в конце которой обрела такие прекрасные… Цветы, что радуют мой взор каждый день, и будут цвести ещё долго. Может даже больше, чем я проживу, - гейши одновременно совершили глоток горького чая, а ока-сан продолжила. – Завтра ты увидишь двух девочек, и я уверена, твой взгляд не сможет остаться безразличным. Она ничего на это не ответила, лишь кивнула. Выбора иного и не было, ведь слова ока-сан имели первостепенную важность, даже больше чем её мысли и чувства. А это было далеко не просьбой, а приказом от любящей матери, что ещё довольно ласково донесла мысль. — Вечером, как обычно, ты встретишься со своим данна. Я, конечно, передам привет от тебя. Может, даже упомяну то, что наша милая Куникудзуши готовиться принять первых учениц. Так и у вас будет повод для беседы. Её слова звучали как забота, но с привкусом оков: её имя, её жизнь, тело и решения всегда будут в чьих-то руках. И так было с самого начала. Каким бы добрым и любящим человек не был к ней – вмиг всё может перевернуться. Она знает это прекрасно. Один человек, которого она искренне любила как сестру и подругу, начал видеть в ней исключительно конкурентку и соперницу. Эта особа спалила все те мосты, что были между ними, и даже спустя годы это отдавало печалью в её душе. Стоило девушке поднять взгляд, как ока-сан улыбнулась ей, погладив по щеке, словно в детстве. — Доброй ночи тебе, моя дорогая, – на этом они закончили. В эту ночь, лишь чуть больше, чем в другие, старые призраки её кошмарных воспоминаний не будут давать ей спать ещё сильнее. Хотя, когда в последний раз она спала спокойно не в объятиях любимого? Она даже не припомнит такого.• ────── ✾ ────── •
Наступил вечер, та пора, когда гейши отправляются на встречи. Куникудзуши сегодня предстояло увидится со своим данно, встречу с которым с особым трепетом ожидала, ведь в последнее время они случались довольно редко. Однако перед этим было принято решение наведаться к ока-сан. Она знала: в этот час хозяйка находилась у себя, так что тихо проскользнула по коридору и приоткрыв сёдзи, поклонилась, спросив позволения войти. Услышав мягкое «входи», гейша пересекла порог. В комнате стоял запах благовоний, вновь смешанный с еле заметным привкусом табака. Яэ Мико сидела прямо и расслаблено, но в взгляде её была заметна присущая ей хитрость, что предвещала нечто большее, чем простую беседу. — Добро пожаловать, моя дорогая Рин, - поприветствовала она, гася тонкий дым с палочек. – Сегодня ты сделала первый шаг, что изменит не только тебя, но и тех, кто будет рядом. Поздравляю с первыми ученицами. Куникудзуши лишь привычно склонила голову, и, словно взвешивая каждое слово, что могло стоить ей многого, тихо произнесла: — Порой я впрямь слишком упорно держусь своих мыслей, - её голос звучал мягко и покорно, но противоречия разъедали изнутри. - Сегодня я поняла, что ошибалась. Вы действительно предвидели то, чего я не хотела признавать, ока-сан. — Хм, - улыбнулась старшая, явно удовлетворенно. – В тебе наконец отразилось то, что и однажды во мне. Не стоит забывать: когда-то и я была ученицей. Если бы не моя оне-сан, я бы не стала той, кто ныне взращивает сад прекрасных цветов, как ты… Хоть ты, безусловно, и являешься моей самой главной гордостью. Я знаю, ты не подведёшь, и, если нужны будут советы – ты, как и любая другая гейша можешь обратиться ко мне. — Ваша мудрость для меня всегда была светом, ока-сан, - послышалось от Куникудзуши, которая изящно приклонилась. — Эти девочки… Каэдэхара и Камисато, - продолжила Яэ, - ты думаешь, их семьи так просто расстались с ними? Как я и говорила тебе однажды, иногда истина открывается лишь в разговоре. Особенно с теми, кто… близок сердцу. Женщина отпила чая, позволив словам и мыслям утонуть в тишине. Но Рин, в отличие от неё, не могла расслабиться точно также. Её мысли заполнило множество вопросов, что она желает спросить у него. Девушка знает, что у её данно очень мягкая натура и их узы… достаточно близки для этого. Кажется, ока-сан начала замечать небольшую тревогу на её лице, поэтому молвила: — Но довольно об этом. Тебе пора идти. Сегодня у тебя особенно важная встреча, - в ответ Куникудзуши вежливо кивнула, а когда она покидала комнату, её сердце продолжало метаться из-за вопросов и терзаний: её данно точно должен был знать что-то о Кадзухе, ведь они из одного клана. Это могла быть его сестра… Почему обе её новых учениц, будучи из высоких и знатных кланов, находились здесь? Ведь они могли позволить прекрасную и беззаботную жизнь для них… Меньше всего ей хотелось бы узнать, что они оказались тут по той же причине, что и она. «Тот дождливый день, тонувший в огнях фонарей и шуме веселья, стал началом её пути. У ворот окие Яэ остановился носильщик паланкина. Тонкий стук по крыше стих, и шёлковая занавесь приподнялась. — Семья Райдэн решила пожаловать в мою окиа лично, спустя столько лет? - послышалось от гейши, которая только недавно получила место теперешней ока-сан. В её словах не было надменности, также как и радости. Скорее удивление. Мужчина передал конверт, и женщина быстро прочла содержимое, тут же слегка сжимая его – на деле явно желая разорвать в клочья. – Она ведь там, верно? - носильщик кивнул. – Пускай выходит. Из паланкина показалась девочка – особенно хрупкая для своих лет, но с благородной осанкой. Мокрое кимоно липло к телу, длинные рукава практически касались земли. Волосы, малость волнистые, были собраны в аккуратную косу. Её лицо схоже на кукольное – бледное и выразительное, словно из фарфора, ведь румянца практически не было, – не выражало явных эмоций. Её глаза – глубокого синего цвета, словно в них находилось ночное небо, что прикрывали темные ресницы. Девочка аккуратно поклонилась ей, а после посмотрела прямо в глаза. Выражение Мико отдавало сильной печалью и болью, но она быстро взяла себя в руки. Коснувшись рукой её лица, женщина испустила краткий вздох. Она внимательно осмотрела малышку, что стояла перед ней. Мягкости не хватало, той наивной детской. Она выглядело отчужденно и малость растерянно, явно не до конца понимая происходящее. — Добро пожаловать, Куникудзуши, - голос Яэ был теплым, но все ещё чуть строгим – она не выказывала того трепета и переживаний за эту маленькую душу, что находились в её мыслях. – С этого дня моя окия станет твоим домом, дорогая. — Я должна остаться здесь, госпожа? – впервые подала свой голос девочка. Он был схож на мёд, такой сладкий и незабываемый, хоть и звучавший монотонно. — Не должна, а можешь, - мягко поправила Мико, слегка коснувшись её плеча. Это была попытка её успокоить, ложь во благо, вместо горькой правды, что предстоит узнать позже. — Но, если ты решишь остаться – я сделаю всё, чтобы ты стала цветком, к которому будут тянуться сердца людей. Девочка опустила взгляд, будто что-то обдумывая. А, возможно, она понимала всё с самого начала. И только поэтому слегка кивнула. На деле Куникудзуши вовсе не хотела здесь оставаться: пускай в её клане было также много людей как и тут, всё крайне отличалось от той картины, что она привыкла видеть. Она стала таким же цветком, как и другие в самом начале, но при этом верила Яэ Мико и её словам – она обязательно станет той, кому будут принадлежать людские сердца. Ведь только любовь может согреть от сырости и холода этого мира… Лишь это будет тем, из-за чего она будет продолжать жить.» Нынче она уже ожидала на пороге постоялого двора, в котором у них с её данно появилась традиция встречаться и делиться всем. Он всегда снимал одну и ту же комнату, куда приглашал гейшу. Чаще всего они коротали вечера за игрой в го и разговорами, а иногда и поэзией. Когда дело доходило до глубокой ночи, то разговоры становились более интимными и сокровенными. И наконец, иногда ей везло ночевать в его объятьях. Стоило ей повернуть голову, как она увидела ожидаемого мужчину. Его строгий в тот же час уточенный силуэт было легко заметить: темное хаори, что выделялось на фоне стены с простым узором и светом бумажных фонарей. Он выглядел почти так же, как и всегда: собрано и сдержано, однако в глазах теплилось что-то нежное, что предназначалось исключительно ей одной. Куникудзуши шла неспешно – её шаги едва слышно отзывались по дощатому полу. Тонкий шёлк оттенял бледное лицо женщины, на котором играла спокойная, почти незаметная улыбка. Как только данно завидел её – он слегка склонил голову, не как господин, а мужчина, что был рад встрече с возлюбленной. — Рин-данно, - его голос как всегда был глубок, с той интонацией уважения, которую он сохранял даже наедине. А ведь когда он наведывался в окию, многие гейши часто невзначай начинали делать улыбку мягче, проходя мимо него. Но её всегда смешило то, что он даже краем глаза на них не смотрел. Ведь как можно смотреть на цветение других, если в твоих руках самый изысканный и красивый цветок во всей стране. - Нива-данно, - она ответила едва заметным поклоном. — Благодарю, что пригласили меня разделить этот вечер. Слуга рядом распахнула перед ними сёдзи, пропуская внутрь. За перегородкой виднелся полированный стол, который был готов к трапезе: сакэ в лакированных сосудах, легкие блюда. Всё было приготовлено заранее – хозяева этого места прекрасно знали, что встреча гейши и её данно требует особой тиши и уюта. Когда они ступили внутрь номера, девушка закрыла за ними дверь, оставив наедине. Женщина сразу ощутила касание теплых пальцев на своей ладони, решив заключить их в замок, отчего не заметила, как улыбка сама появилась на её лице. Но данно это решил отдельно подметить. — Моя милая Рин, на тебе лица не было покуда я не прикоснулся к тебе, - она резко вздохнула от этих слов и отвела взгляд сторону, где стоял стол, на котором была их любимая игра – Го. — Неужто что-то произошло, дорогая? — Ох, Нива-данно, за этот месяц приключилось многое. Не хотите ли и вы поделиться со мной новостями за игрой в Го и пробой сакэ? — С превеликим удовольствием, - ответил он ей, проводя к месту игры. Присев на дзябутоны, мужчина разложил камешки по доске: в этот раз его были белые, а её – черные. Играли они множество раз, но от этого не становилось ничуть скучнее. Всё же Го – абстрактная и непредсказуемая игра. — У меня в этом месяце всё сложилось достаточно удачно, - он походил первым, - теперь клан Каэдэхара процветает, как никогда прежде: удалось заключить соглашение о том, что мы будем главными поставщиками оружия для армии Инадзумы. Многие старые самураи смогли найти себя в кузнечном деле. Так же сейчас идёт разработка меча «нашего рода», что даст окончательно закрепить наше возрождение. Сёгун благосклонен ко мне и отметил мои усилия. Ты сама понимаешь, насколько это важно. — Очень рада, что судьба вам так благоволит и награждает такими успехами, Нива, - обдумывая свой следующих ход отметила она. – Вы достаточно долго шли к тому, чтобы ваш клан вновь восстал из пепла и блистал словно звезды над небом нашей страны вечности. Но могу ли я проявить любопытство и задать пару вопросов? — Конечно, ты можешь… - тот с интересом глядел, как любимая гейша перемещала камни по доске – плавно и изящно. Любой другой мужчина, заметив их отношения, назвал бы Ниву жалким, однако тот бы посмеялся, говоря «кто бы не смог попасть под чары прекрасной Рин?» — Вы ведь не собираетесь решать все конфликты вооруженным путём? — Не ожидал, что ты спросишь именно это, - они оба знали, что за такое обычно лишают головы без малейших сомнений. Особенно учитывая то, что Куникудзуши женщина. Однако Нива знал её и доверял больше всех в этом свете, зная, что всё, что между ними таким и останется. — Я, как ты знаешь, достаточно миролюбивый человек, который решает все конфликты и вопросы через трапезу и встречи, - он забрал пару белых камешков и совершил медленный глоток сакэ с пиалы. - И моя позиция неизменна. Однако в случае возникновения войны с Ватацуми или же Ли Юэ, армии стоит иметь вооружение, чтобы сохранить в безопасности наши территории и людей. И ты без меня знаешь, что возразить нашему свету нации тоже самое, что добровольно умереть, - Куникудзуши кивнула. - Я многое решаю, Рин-данно, но и большие вещи зависят не от меня, - он переместил свои камешки, сменяя тактику. — Нынешний сёгун не схож с предшественниками тем, что не желает захватывать то, что не принадлежит Инадзуме. Он желает лишь укрепить и поддержать стабильность в стране. Без меча невозможно защитить тех, кто тебе дорог. — Понимаю, - соглашается гейша, обдумывая дальнейшие действия. - Иногда даже цветку приходится расти рядом с лезвием. — Верно. Но даже меч не страшен, если в доме мир. Надеюсь, мои слова смогли развеять беспокойство в твоей душе, - она вновь кивнула. - Поскольку это лишь первый вопрос, каков следующий? — Думаю, теперь мне стоит рассказать о том, что произошло со времени нашей прошлой встречи, - он с внимательностью посмотрел на неё, улавливая каждую эмоцию, что скрывалась за этой прекрасной маской. - Меня стали звать на встречи ещё чаще, чем было до этого. Я крайне благодарна тому, чем вы мне помогаете, Нива. Практически нет вечеров, на которых я могла бы остаться в окие, - пару белых камешков она смогла забрать. — А так же сегодня я взяла себе двух учениц. — Неужели ты решилась на этот шаг? – Нива неподдельно удивился, его взгляд окончательно смягчился, и улыбка стала шире. - Это замечательно, Дзуши… - после этого сама женщина отвела взгляд и тяжело вздохнула. Это чуть сбило её собеседника. — Однако… Хисахидэ… Ты ведь глава клана уже второй год… - он медленно кивнул, ожидая дальнейших слов. — Как могла девочка из твоего клана попасть в окию? – в её голосе сразу возникли и недовольство, и горечь, и страх. Она нежно, но с лёгкой нервозностью, взяла его за руку и посмотрела прямиком в янтарные глаза. — Прошу, будь со мной откровенным. — Девочка? – растеряно переспрашивает он, не понимая о ком именно идёт речь. — Я об этом не слышал. Могу ли я поинтересоваться её именем? — Каэдэхара Кадзуха, - тихо произносит женщина. — Кадзуха… - повторяет с печалью под нос Нива, кажется, припоминая. — Я видел её единожды, когда приезжал много лет назад к своему старшему двоюродному брату в провинцию… Возможно, это был указ прошлого главы, и он с его женой не смогли ослушаться, - когда игра продолжается, он вновь теряет пару камней, но уже видит возможность выиграть и с таким исходом. - Я знаю их как людей прекрасно, они ни за что бы не хотели своей дочери плохой жизни… Особенно такой тяжёлой, как в окие. — Могу ли я поинтересоваться её родителями? - спрашивает Куникудзуши. Ей нужно от чего-то отталкиваться, ведь родители многое передают своим детям. Из их разговора она уже узнала, что ученица не из главной ветви рода и то, что та долгое время жила в провинции. Теперь осталось узнать о том, какие люди воспитывали девочку. — Её отец – Кагэхару Каэдэхара, он тоже из непрямой линии клана Каэдэхара, поэтому, пускай я младше, но стою выше с недавнего времени, - камни передвигаются, и сейчас они на равных по возможности в победе. — Он ремесленник, занимается предпочтительно гончарским делом. А что касается её матери… На данный момент она целительница, - в его голосе читаются сомнения. Но у Куникудзуши появляются новые вопросы: имеет ли Кадзуха хотя бы малые знания в этом деле? Если да, то это было бы крайне полезно в окие. — Эта женщина не так проста, однако я не понимаю, как она допустила такое… - Нива забирал пару камней своей возлюбленной. — Возможно, мой союз с тобой, Дзуши, и стал толчком для этого решения. Тогда клан переживал трудные времена, - он отвел взгляд в сторону, к бонсаю, что чем-то напоминал ему ту девочку. — Кадзуха… Она была очень жизнерадостной и смелой девочкой с множеством ещё не раскрытых талантов… И впрямь певчая птичка, что распевала свои песни на свободе. — В ней до сих пор это чувствуется… - дополняет женщина. Она уже видит, что у неё практически нет шансов на победу. — Если позволите, я бы хотела попросить кое-что для неё. — Думаю это не составит мне труда, - он медленно отпил сакэ из чаши. — Флейта сякухачи, - она тоже совершила глоток, подливая им по второму кругу. — Кадзуха говорила, что имеет навыки игры на ней, а я никогда прежде не слышала её звучания, ведь в нашей окие её нет. — Я достану её и в ближайшее время передам через вашу ока-сан, - Куникудзуши тихо прошептала «буду премного благодарна…» — А кто же вторая? — Это… Камисато Аяка, - с осторожностью проговорила гейша. После этого они оба отвели взгляды в разные стороны. Клан Камисато не был врагом ни для клана Каэдэхара, ни для Райдэн, в неком роде они были даже союзниками, вот только нового главу они оба недолюбливали из-за его своеобразного поведения и ведения дел. И Хисахидэ, и Куникудзуши были уверены из опыта общения в том, что у Камисато Аято достаточно специфический характер и, возможно, специфические наклонности. Но клан Камисато такой же влиятельный, как и их, поэтому всегда нужно было говорить с осторожностью. — Ох, так значит вот куда делась любимая сестра господина Камисато. У неё такой же нрав как у брата? — Пока трудно сказать, ведь я взяла их под своё крыло лишь сегодня, - Рин отпила ещё сакэ. — Однако их взгляды настолько же схожи, сколько и сильно разнятся. Она была у меня перед глазами раньше, и в них отражался страх. Думаю, со временем это пройдёт. — Надеюсь, вы не будете выделять среди них любимицу, - с серьезностью напомнил её Хисахидэ, на что она лишь покачала головой. — Ни в коем случае… Я сама знаю к чему это приводит… Я так и не говорила с Хотару с того случая. — Её поступок был недопустим. Отпусти это. Прошлое не должно держать тебя в своих цепях, - кажется, он слегка отвлекается от игры.«Легко об этом говорить, однако мы оба знаем, что я не смогу этого забыть…»
— Да, думаю вы правы… - но она понимает, что даже так ей не светит победа. — Ты, наверное, питаешь большие надежды на своих учениц? — В них определенно есть потенциал, раз ока-сан решила припрятать их от других, пока я не решусь ступить на эту тропу. — Слова госпожи Яэ многое значат, несомненно, - он кивнул. — Это так… - после его хода она осталась ни с чем, и улыбка появилась на её лице. — А так же тебе удалось выиграть в этой партии. Поздравляю, Хисахидэ. Твои ходы стали умнее. — Ты всё также для меня драгоценный игрок, госпожа Рин, - он оставил короткий поцелуй на тыльной стороне её руки, - и самое дорогое, что когда-либо у меня могло быть. — Похоже ваши отношения с сакэ всегда будут одни и те же, господин Нива, - с легким смехом говорит Рин. — Уж слишком оно развязывает вам язык, а от моей компании вовсе теряете голову. — А может, ты просто переоцениваешь сакэ, Куникудзуши. Оно не виновато в том, что люди рядом с тобой забывают, кто они, - после этого он тянется, чтобы поцеловать её уже в губы. Нежно и ласково. — И каждый раз новый ответ, - чуть отдаляясь и идя к футонам, дабы уже окончательно расслабиться в нежных объятьях возлюбленного, она сделала голос чуть тише. — Твое многословие мне по душе. — Уж как новое не сочинять, когда пред мной ты, - Нива принялся оставлять легкие поцелуи на её выбеленной шее. — Богата умом, способна и талантлива, красивая словно лунная богиня, снизошедшая с небес в эту прекрасную ночь, - он крепко держал её руку в своей, чтобы она помнила, что это реальность, а не грёзы. — Необычайно нежна и чувствительна… Этим ты пленяешь меня вновь и вновь… — Эти сравнения от тебя разошлись по всей стране вечности, запечатлев меня в этом амплуа, - Рин посмеивается, помогая снимать ему верхнюю одежду. Ночью стоит не только играть в Го и рассказывать о том, что было, а прежде всего отдыхать от сложного дня. — И ты это заслужила, Дзуши… - он вновь оставил поцелуй, но в этот раз у её мочки уха, параллельно развязывая и освобождая от пояса хрупкое тело в своих руках. — Не могу поспорить, - они легли вместе на футоны, и Нива, как и всегда, её обнял. — Но Хисахидэ… Кошмары той ночи меня не отпускают. Ты это знаешь. — Знаю. И мне до сих пор невероятно жаль, что тогда так сложилось, - в такие моменты он прижимает её к себе сильнее, отдавая тепло тела, будто пытаясь защитить. — У тебя не было и шанса, мы оба знаем, - повторяет Куникудзуши ему, хотя скорее, напоминая себе. — Но только в твоих объятьях я чувствую покой, которого больше нигде нет.• ────── ✾ ────── •
Теплая вода купальни обмывала всё её тело, заканчивая плечами. Она чувствовала здесь уединение и спокойствие, но мысли всё равно продолжали ходить кругами в голове. «Хисахидэ прекрасный мужчина, мне крайне повезло, что судьба решила сплести наши пути вместе, однако, я знаю, что как только я покину окию, то должна буду выйти за него и окончательно потерять себя, хочу этого или нет. И я обязана буду покинуть, мне просто дали время принять эту мысль. Пускай Яэ Мико всё так же уверенна, что передаст мне в будущем окию, я знаю, что этим планам не дано сбыться: Нива уверенно настаивает, что как только я закончу свою карьеру гейши, то я стану его женой. Меня эта мысль не радует. Но в то же время мне он очень нравится, и если с кем и быть до конца этой мучительной жизни – так это с ним…» Она опускает голову вниз и прикрывает глаза, погружаясь в воду полностью. Иногда Куникудзуши хочется остаться на дне этой купальни или любого другого водоема. Она как-то видела фото картины с Фонтейна, где прекрасная девушка так умерла. Действительно красивая и поэтическая смерть, но ей умирать пока было нельзя. «Хотару в последнее время улыбается. Похоже удача наконец обратила к ней свой взор, что хорошо. Несмотря на то, что было между нами, я не желаю ей зла – только тепла и покоя. В моих глазах она всегда останется тем лучиком света, что когда-то согрел меня в холодных стенах этого дома. Моей сестрой – не по крови, а по сердцу. Я любила её всей своей душой, и, наверное, всё ещё люблю. Просто зависть разрушает всё к чему прикоснется. Наши мосты сгорели дотла, и мне остается лишь смотреть на пепел, не решаясь сделать шаг вперед. Я принимаю это, хоть и с неохотой – некоторые утраты невозможно вернуть, даже если молить судьбу. Думаю, Хотару ещё долго придётся идти к этой мысли.» Уже спустя пару минут женщина вычёсывает свои мокрые волосы, приводя их в нужный вид. «Девочки и вправду способные. Мне их так жаль. Они точно вырастут в умелых и прекрасных гейш. Кадзуха действительно умеет сиять – словно солнце в самую холодную зимнюю пору. Но хватит ли её тепла, чтобы согреть всех вокруг? Она крайне напористая, решительная – мне кажется в их роду это характерная черта, востребованная, в ней есть своя сила, редкая и чистая. А её внешность… она будто нежный цветок белой розы, тонкий и живой, от которого не отвести взгляда. Когда находишься в близости, слышен сладкий аромат, от которого кружится голова. И, пожалуй, именно в этом и кроется страшное – в том, как красота притягивает, обещая что-то нежное, но всегда оставляя шлейф тревоги. Мне её жаль. Бедная девочка. По словам Хисахидэ она была свободной. Свободной… Какое это слово – лёгкое, неуловимое. Я никогда не знала этого, но вероятно, оно пьянит, как самое дорогое сакэ. Она ведь знает, что значит дышать полной грудью, чувствовать ветер, который играется с светлыми волосами, слушать море и не бояться ничего. А теперь её насильно, косвенно из-за меня, заточили в золотой клетке. Как человек, которому повезло в жизни видеть больше, чем вид с заточения может быть этим доволен? Как она смогла с этим смириться? Как смогла принять, что жизнь, которой она дышала, большей ей не принадлежит? Я, выросшая без свободы, страдаю от одной только её тени, а что чувствует этот певчий птенец, которого сорвали с любимых ветвей и заперли средь шёлка и стен? Пожалуй, мелодия с её рук становится ещё красивее – но идётся уже не о любви, а о тоске по прошлой жизни. Камисато Аяка… Она словно белая камелия, выросшая под холодным снегом – чистая, идеальная и оттого обречённая. Её красота безупречная, но не живая – как цветок, который боится солнца, потому что знает – под его теплом рано или поздно завянет. В каждом её поклоне, в каждом её движении и взгляде – отточенность, выучка, страх о оплошности. Она хочет быть совершенной, хочет соответствовать – и именно это делает её хрупкой. Я вижу, насколько сильно она старается – слишком усердно, будто верит, что достоинство способно заменить счастье. Детская мысль, что въелась ей в голову. Иногда я думаю, что она родилась вовсе не для такой жизни. Эти цветы обычно растут во дворе, не в таких условиях. Но, быть может, её красота именно в том, что она не рвётся наружу – просто стоит, гордая и молчаливая, даже когда вокруг метель. Её хочется оберегать, и в тоже время страшно за неё: такие как она, ломаются тихо. Возможно, у неё выйдет достичь тех же высот, что и я, но боюсь, ей придётся забыть, кем она когда-либо была. Порой я ловлю себя на мысли: глядя на неё, я вспоминаю ту часть себя, что верила в ложные обещания. И мне становится по-настоящему больно.» Куникудзуши вдруг тихо всхлипывает, пытаясь держать даже в уединении эмоции под контролем. Это удается с трудом. Женщина понимает, что время идёт, и ей необходимо будет вернуться, хоть и есть желание остаться тут ещё на немного. «Я погружаю этих девочек в поток лжи и мнимого счастья, за который судьба с ними расплатиться правдой, больной и невыносимой. Но это способ выжить, по-другому и не сказать. Я делаю всё тоже самое, что и другие наставницы – обучаю и делаю из них таких же, как и я – дорогих кукол, улыбающихся на витрине чужих желаний. Однако, когда я слежу за их начинаниями – как Кадзуха совершенствуется в игре на флейте, а Аяка впервые делает поклон, не боясь – на душе становится легче. Хочется надеяться, что что-то из этого даст им ключ к дверям, которые когда-то не смогла открыть я. Быть наставницей – видеть тот свет в их глазах, который давно потух в моих. Я надеюсь, ни одна из них не станет как я, не пойдет той же дорогой.» Одежда вплотную прилипала к тёплому женскому телу, что только покинуло купальню и в лёгкой спешке собирается. «И всё же я боюсь, что однажды увижу, как они повторят мои ошибки. Что одна из них может влюбиться, как я. Что поверит, что любовь может спасти. Что подумает, будто можно оставаться собой, если каждый вечер надеваешь чужое лицо. Что даже с самым близким человеком играешь в игру с полуправдой, и много чего недоговариваешь. Возможно, моё наставничество лишь попытка искупить себя, но если хотя бы одна из них сможет выжить в этом ужасном мире и не потерять себя – значит я жила и трудилась не зря.»• ────── ✾ ────── •
Наступила зима, укрывая землю белым слоем холодного снега, но ещё не началось цветение сливы. Тонкий слой инея ложился на камни в саду, превращая их на жемчужины, а на щелях оставались полоски, схожие на прожилки старых писем. В зале для встреч не пахло благовониями: на смену им пришел запах теплого риса и угольков из жаровен. В эту пору гейши всегда кутались в темные ткани кимоно и двигались медленнее обычного, словно черные лебеди в озере. Руки под рукавами всегда были холодны, лишь чаши с чаем могли согреть их и души женщин от мерзлоты. Зимняя окия, по словам госпожи Рин, всегда приносила воспоминания – о тех, кто ушёл, о тех, кто остался. Эта пора заставляла задуматься, ради чего они живут и терпят такие времена. Госпожа Яэ всегда с наступлением снега зажигала фонари у входа, которые освещали всё золотым светом. Смотря на свою наставницу в эти моменты, Кадзуха убеждалась, что госпожа точно видит в этом всём особый смысл, не высказывая его. Не хотя или желая, чтобы её ученицы самостоятельно пришли к той неизвестной истине. Дни длились неспешно, наполняясь воспоминаниями о обучении у оне-сан. Её красота пленила ещё с первого взгляда, а со временем она её прекрасно смогла изучить. Хотя это скорее было взаимное изучение: Рин всегда с внимаем изучала их во время занятий, параллельно делясь опытом, давая напутствия, отмечая успехи и промахи, поддерживая учениц. Девочки часто слышали о её данно, хоть и не знали его имени – от чего-то химэ-сама не хотела его произносить. Это вызывало вопросы у Кадзухи, но прямо об этом спрашивать она не смела. Лучше подождать удобного момента, чтобы в лицо узнать этого человека, который явно любил свою гейшу. Оне-сан не один раз передавала подарки от него, поэтому можно было точно сказать, что этот человек был не скуп и крайне добр, а ещё со связями, ведь у Рин часто виднелись книги из других стран. Она их особо не показывала и не обсуждала, но каждый раз, когда она держала их в руках, на её лице виднелась небольшая печаль. Без позволения наставницы они не имели права трогать её вещи, однако иногда всё равно было любопытно увидеть этот незнакомый другой мир. Восхищение и преданность к госпоже были неизменными, Кадзуха всегда старалась достигнуть нужного результата, если не больше, ради одной её улыбки, а если повезёт – ласковой похвалы и касания нежных рук средь пшеничных волос. Однако в бессонные ночи много разных мыслей витали в её светлой голове. И она уже не могла сказать точно только ли эта привязанность и ранее сказанные слова – то, что она чувствует по отношению к Рин. Не было сомнений, что её сердце с первой встречи принадлежало оне-сан, вот только… в каком смысле? Ох, это было что-то запретное, вне сомнения. Недопустимое. Что могло мгновенно запятнать оне-сан, а это, пожалуй, было тем, чего Кадзуха хотела меньше всего. Их судьбы уже были предначертаны и ничего другого более быть не могло. Она аккуратно убрала флейту от своих губ, закончив мелодию, пока Аяка тренировалась в каллиграфии. Госпожа, как и всегда внимательно наблюдала за ними, попивая чай. — Сегодня в одном моменте была слышна небольшая фальшь, однако остальная мелодия была прекрасной, - тихо произнесла Рин. Кадзуха присела рядом и взяла чашу с теплым чаем, дабы согреться и насладиться вкусом. — Постарайся не думать о чем-то другом помимо мелодии в следующий раз. — Как скажете, оне-сан, - с теплом ответила Каэдэхара. Наставница поставила свою пустую чашу, прежде, чем продолжить говорить. — Мне необходимо отлучиться к ока-сан, поэтому продолжайте сами. Кадзуха возьмись за поэзию, а Аяка – за танец. В один голос девушки ответили «будет сделано оне-сан.». В ответ та кивнула, после чего медленно вышла из комнаты, оставив их наедине. Ослушаться никто и не думал, наоборот, обе знали насколько этот этап важен. У них и так было время для разговоров по душам. Пускай на занятиях подруга и выглядела отстранённой и холодной, словно зимняя пора, однако по вечерам она была той самой улыбчивой девочкой. Всё так же любила рассказывать истории, что где-то да услышала, помогать в некоторых моментах советом. Аяка и вправду ей стала названной сестрой. Даже к оне-сан она стала более открытой, вероятно, поняв, что наставница хороший человек, просто с особыми требованиями как к себе, так и к ученицам. Это неудивительно, ведь её учителем была ока-сан, а это уже много говорит. К вечеру вся окия оживала, ведь начиналась подготовка к вечерним встречам: девушки наносили пудру, укладывали волосы в специальные прически, что иногда занимало до нескольких часов, и надевали украшения – у кого какие были. Ученицы в эти моменты помогали своим наставницам в мелочах, а те наблюдали за их трудом, давая советы и указывая на ошибки. Кадзухе сегодня повезло оказаться наедине с Куникудзуши, ведь ока-сан распорядилась, чтобы Аяка в этот вечер пошла к одной старой гейше, дабы та её осмотрела и нашла причину её не самого лучшего состояния. Комната Куникудзуши была объята золотым светом лампы. Из-за него можно было заметить, что сёдза, с ширмой из шёлка наставницы, были расписанными, в отличие от других в окие – на них виднелся лунный пейзаж с ветвями камелии и снега. Он порой мог приковывать взгляд Кадзухи, ведь это была крайне изысканная работа, сделанная умелым мастером. В её комнате было окно, выходящее на внутренний двор, возле которого находилась ветка старой сливы, что сейчас была черной, как смоль. У стены стоял её столик с зеркалом, на котором лежала коробка с косметикой и лакированная шкатулка для украшений, а так же, возможно, писем. Ещё там был веер и небольшая коробочка, в которой находились лепестки. В один из дней Куникудзуши рассказала для чего именно: натирать запястья, чтобы запах не напоминал парфюмы клиентов. Сейчас она помогала делать прическу на этот вечер, со слов некоторых девушек это была редкость, чтобы их наставницы позволяли такое. Что-то интимное. Личное. Для Кадзухи это стало схоже с ритуалом, священным и требующим внимательности. Это была возможность проявить заботу по отношению к дорогому ей человеку. Она проводила медленно по полуночно синим волосам, что от света отливали тепло фиолетовым и глубоким синим. Куникудзуши тем времени сидела ровно и спокойно, ничего не говоря. «Быть наедине с оне-сан… Это что-то по-настоящему особенное, - подумала Кадзуха, в этот же время проводя гребнем по волосам наставницы. Её сердце в этот миг быстрее, а дыхание порой замирало от наплыва радости. – Её волосы такие послушные и мягкие… - она поворачивается дабы взять одну из шпилек, которыми украшает волосы Куникудзуши. Видя её так близко, девушка замечает что-то знакомое, даже родное в ней. Нет, определенно она когда-то давно видела это украшение. Ещё до прибытия в окию. Она случайно роняет шпильку от чего невольно задерживает дыхание. – Такое изготовляют лишь на заказ и только…» — Оне-сан, осмелюсь спросить… - нарушив тишину и их идиллию, решилась Кадзуха. — Говори, Кадзуха. — Сегодня вы носите иную шпильку, - кивок. — Простите, однако… Она напоминает работу нашего рода. — Ты наблюдательная, Кадзуха, - ответ прозвучал тихо. Майко не могла понять, что это было – похвала, предупреждение или ещё что… Она всё так же держала в руках украшение, рассматривая, будто бы ища ответы на возникшие новые и открытые старые вопросы. - Это… дар от моего данно, - в голосе Куникудзуши, как и отведённом взгляде, что отражался в зеркале, была нежность. Ей хотелось ответов, хотя бы крупицу. Возможно, это бы привело к истинной причине её попадания сюда. — Прошу простить мою дерзость, но ваш господин… он из клана Каэдэхара? – после этого наставница лишь печально вздохнула, а её веки прикрыли глаза. — Да, он из твоего клана, - руки предательски задрожали вновь, отчего шпилька выпала, но Куникудзуши быстро среагировала в этот раз, забрав украшение. — Будь осторожнее, - было сказано меж делом, голос прозвучал не с укором, а наоборот: с просьбой. — Это Хисахидэ, - неожиданно признается наставница. Кадзуха прекрасно знала это имя, однако силуэт этого человека растворился в памяти, не говоря уж о голосе или событиях, что давно минули. Им доводилось встречаться единожды. — Он сделал для меня многое, - вопросов не стало меньше, даже с этой информацией. Хотелось знать больше. Это отражалось в её вишневых глазах, что заметила Куникудзуши: — Слишком много вопросов на этот вечер, Кадзуха… Можешь идти. После этого Каэдэхара чуть спешно поклонилась, практически забыв обменяться пожеланиями спокойной ночи, а затем покинула помещение. Она не была уверена, что сможет заснуть. Если бы не эта шпилька, те тщательно зарытые в памяти воспоминания, которые терзали душу, не были бы раскопаны. С другой стороны – нельзя вечно откладывать это глубоко внутри. «Будет ли возможность встретиться с дядей Нивой в будущем? Знает ли он ответы, на вопросы, что меня так гложат и даст ли их?» – она потушила их лампу в комнате и улеглась среди простыней, глядя в потолок. Мысли продолжали крутится в голове, в особенности воспоминания о девстве: времени с матерью, что любила ей давать знания и напутствия, отца, который любил по вечерам петь с ними и читать ей поэзию, поощрял в слаганнии стихов, о своих друзьях, с которыми она проводила свободное время – о той прежней свободной жизни, которой лишилась. Она не смогла сдержаться при этих открытых ранах – слезы полились ручьем, получилось лишь скрывать всхлипы, закрывая рукой рот. – И всё равно Аяка, наверное, это слышала, просто не подавала виду, ведь слаба сейчас. «Я должна отпустить прошлое, каким бы хорошим оно ни было… Ведь теперь я нахожусь здесь без возможности выбраться. По крайней мере сейчас в моей жизни есть химэ-сама и Аяка с госпожой Яэ. Они единственные близкие и дорогие мне люди, и я должна постараться ради них.»• ────── ✾ ────── •
В этот день вся Инадзума была покрыта белым шелком снега и трепетным ожиданием, ведь наступила пора Сёгацу. За несколько дней до торжества все тщательно убирались в доме: сметали старую пыль, украшали вход в окию, кадоматсу и сикомэ, дабы принести удачу и отвести невезение. Так же ока-сан проверяла и заказывала новые кимоно для торжественных визитов. В эти дни гейши получали такой редкий для них выходной, если не были назначены особые встречи. Таким образом в окие воцарялась спокойная, домашняя тишина. Утром все гейши и майко собрались, дабы принести поклоны хозяйке дома, ока-сан, выражая благодарность за прошедший год и прося покровительства в наступающем. Это был первый год, когда в кругу женщин и девушек появились Кадзуха и Аяка. Они с интересом наблюдали и искренностью повторяли за остальными. Яэ Мико явно льстило это внимание и пожелания: для неё все эти люди были частью её семьи, хоть и не по крови. Она проявляла внимание и заботу взамен каждой девушке, отмечая их успехи и достижения. Ока-сан, непонятно специально ли, особенно выделяла и хвалила их наставницу и вторую гейшу – Хотару. Она сидела недалеко от Кадзухи, поэтому та в один момент передала с улыбкой ей чашу с чаем, говоря «зима делает чай слаще, не находишь?». Голос её был приятным, но не таким же милозвучным, как у наставницы. Да и внешне те были полные противоположности: у Хотару были золотистые волосы, светлые ресницы и медовые глаза, противно сладкие; губы чуть припухлые кораллового оттенка, что расплывались практически всегда в улыбке. Единственное что было схоже – это бледность кожи. Она была однозначно красивой, вот только оставалось странное ощущение подвоха. Время от времени, пока Кадзуха пила чай и наслаждалась сладкими угощениями, она замечала взгляды Куникудзуши к той гейше. Неужели их что-то связывает? Аяка помогала своими разговорами разгрузить голову от этих странных взаимодействий и мыслей. После утреннего единения за неспешными разговорами с чаем и давними традициями, день плавно перетек в вечер. Девушки и женщины примеряли новые кимоно, что были подарками от ока-сан, и они не были исключением. — Кадзуха, ты так очаровательно выглядишь в этом кимоно! – отозвалась Аяка с искренним восхищением. На ней было алое шелковое кимоно, расписанное белыми журавлями и россыпью розовых цветов, что спадали с верха правого плеча и до подола. Оби, которое обвивало её талию и держало всё, отражалось золотистым цветом. Волосы были уложены в причёску варэсинобу: челку схватывала лента и заводила назад, слегка возвышаясь над другой частью волос, что собраны сзади – в пучок магэ в который вплетается посередине лента, которую держала булавка каноко-домэ с коралловой бусиной. Несколько цветков канзаси в виде белых и розовых слив дополняли образ, а губы на её лице, что было в белилах, отдавали вишневым цветом, как и подводка под глазами. Её красную прядь тщательно спрятали средь светлых волос, ведь даже цвет пшеничных волос был малость вызывающим и не особо приемлемым для общества, не говоря уж о красном. — Ты так же прекрасна, Аяка… - улыбнувшись, ответила Кадзуха. Пускай они сразу отличались в цветовой гамме, но обе привлекали взгляд своим внешним видом. Кимоно Камисато было глубокого лазурно-голубого цвета, что при свечах казалось серебристым, а к подолу расходились узоры инея и камелий. Серебристо-белое оби плотно прилегало к талии, а на нём виднелись рисунки водяных кругов и падающих лепестков. Причёски и макияж были идентичными, ведь это было правило для всех, без исключения, майко. Однако канзаси в её волосах были в виде той же камелии. Смотря на Аяку, Кадзуха могла сказать в точности, что та ей напоминала зимнюю пору. — Чудесно выглядите девочки, - послышалось от наставницы. На её лице появилась улыбка, сильнее и четче, чем обычно. От этого Каэдэхара еле слышно вздыхает с восторгом. Сама Куникудзуши красовалась в практически черном кимоно, что имело небольшой отлив в темно-фиолетовый, переходящий в индиго, подкладка которого была серебристо-белой, слегка проблескивающая, напоминая иней. Тонкий узор снега и веток белой сливы украшал его, а снизу проблескивали тени журавлей, еле различимые. Её прекрасную талию обвивало пепельно-золотое оби с вышитой на нём луной и волнами. Ох, как же оно ей шло. Узел на спине отличался от обычного, но было сложно сказать, что именно он из себя представляет, из-за того, что видно лишь половину из-за позы ока-сан. В её темных волосах находилась канзаси, с цветками сливы у основания которых была прозрачная бусина, а сама шпилька – серебряной. Она напоминала в этот миг зимнюю луну, проходящую между ними. «Выбор госпожи Яэ невероятный… Настолько красивые, изысканные и заражающие образы…» Почти все гейши и майко шли следом за ока-сан к главному храму Инадзумы. Дорога была долгой, тяжелой, но очень важной. Их жизни всегда на грани – между искусством и миром, между покоем и страданием. Было необходимо очиститься от бед и неудач прошлого года. Просить удачи в наступающем: для успеха, клиентов, вдохновения и здоровья. Наверное, одно из самых важных оставалось воздать почести богам и духам, что охраняют окию, их город и страну. А самым печальным для большинства было почитать умерших – наставниц, подруг, близких им людей – ведь храм это в первую очередь место связи с теми, кто ушёл. Каждый клал своё подношение – монеты, ленты, ветки сосен и зажигали палочки благовоний, молясь. Кто-то о счастье, кто-то о прощении, кто-то о любви, кто-то о том, чтобы не разлучала судьба с близкими людьми. Ока-сан прежде всего была той, кто вспоминала старых гейш, которых с нами больше нет и тех, кто ушел в раннем возрасте, ведь и такие бывают, после этого же молилась об своём доме и счастье в семье. Оне-сан выглядела более расслабленной, казалось её молитвы были о очищении, прощании, но никак о чём-то другом. Сама Кадзуха молила лишь о том, чтобы с её новой семьей было всё хорошо и окия процветала. Ей не так много и нужно для счастья, лишь те, кого она любит всем своим сердцем. Во время молитвы, девушка краем глаза заметила чем-то знакомую фигуру, что подошла к наставнице. Это был молодой мужчина… «Это ведь не может быть…» промелькнула мысль, после чего она ощутила то, что теперь на неё смотрят. Мужчина кивнул, как и оне-сан. Похоже она всё правильно поняла. — Кадзуха что-то случилось? - тихо спросила Аяка, заметив зацикленный в одном месте взгляд подруги. Та покачала головой. — Не стоит переживать. Думаю, мы скоро уже будем уходить. И впрямь, начали собираться идти обратно в окию. Старшие гейши шли парами спереди, держа зонтик, а майко следом так же, защищая подруг и свои одежды от снега, что падал крупными хлопьями. Фонари, что несли некоторые сопровождали и освещали путь к концу года, мягко мерцали и давали необъяснимую надежду. Все они за это время в храме пропитались запахами благовоний. Когда они практически прибыли к их дому, среди гейш Кадзуха заметила несколько силуэтов, которые напоминали чьих-то покровителей или старых друзей дома. Ока-сан вновь поздравляли с окончанием года и желали ещё больших благ в наступающем. Когда все прошли в окию, наступило время подготовки. Подготовки к небольшому моменту единения. Умелые музыканты старого поколения брали в руки сямисэн, а молодые начали исполнять небольшой танец. Среди этих дев – Куникудзуши и Хотару, что танцевали в идеальной гармонии. Кадзуха не могла отвести взгляда от своей наставницы и поражалась её мастерству будто впервые. Этот дует напоминал ей смену дня и ночи, сезонов, баланса. Другие девушки так же не могли оторвать взгляд от них, настолько это завораживало. После этого новое поколение – те, кто встал на путь гейш, – решили проявить другое качество их профессии: чтение хокку. Конечно, по сравнению с чуть старшими, Кадзуха выделилась тем, что её стихи были ею и написаны, и судя по лицам сидящих людей в зале, им явно было больше по душе что-то новое. В какой-то момент ей на глаза попалась оне-сан, что сидела рядом и беседовала с господином Хисахидэ. Когда она видела, как наставница улыбается… «Мне бы тоже хотелось быть вот так рядом с вами… Делать вас настолько счастливой… Что бы эта улыбка всегда была на вашем лице, так искренне, без масок и притворства…» Вскоре вечер подошёл к концу, гости распрощались, а врата в окию закрылись. Женщины начали снимать тяжелые украшения и макияж, сменяя их на домашние кимоно, готовясь к сну. В комнатах фонари тухли, оставляя за собой лишь тлеющие мягковато красным уголь от жаровни. Однако, неожиданно для них, ширмы открылись. — Оне-сан? - приподнимаясь на локти удивилась Кадзуха. Они не ожидали, что та решит зайти к ним в такую позднюю пору. Если Каэдэхара была приятно удивлена, то Аяка скорее полностью растеряна. — Не спите ещё? - тихо спросила наставница. Она стояла у входа словно тень – в простом изящном домашнем кимоно. Одна из её рук была занята и держала что-то громоздкое, что находилось в шёлке. Они лишь отрицательно покачали головами, и та прошла внутрь. В её руках оказались два мешочка. При свете вновь зажжённого фонаря было видно, что один был алым с кленовыми листьями, а другой – небесно-голубой с журавлями. Уже стало ясно для кого что. Открыв свой, Кадзуха увидела перо для каллиграфии хорошего качества и бумагу. «Белизна клёна» - она была не белой, а с лёгким тёплым оттенком, словно в неё подмешали каплю отвара с осенних кленовых листьев. Этот цвет и технику знали лишь в клане Каэдэхара. Девушка знала, что именно эту бумагу используют не так часто, ведь та для личных писем или же официальных поздравлений. Она помнила, как в один из дней отец молол красноватую пыль из высушенных листьев, дабы сделать эту бумагу, и вот спустя годы она видит и держит её в руках. На свету там должно было быть видно силуэт их герба – кленовый лист с пятью угловатыми кончиками. Это напомнило ей о том, откуда она, где её корни берут начало, и кто мог приложить руки к этому подарку. «А мог ли господин Хисахидэ среди бумаг спрятать какое-то послание от себя или весточку с дома? Стоит завтра проверить…» подумала Кадзуха, паралельно слегка сжимая подарок и улыбаясь наставнице. Ей явно пришелся по душе этот подарок, хоть и напоминало о том, что болит давно. «Но лучше иметь эти крупицы с дома, чем вовсе ничего.» Тем временем у подруги в качестве подарка оказался гребень и мешочки с ароматным саше. На лице Аяки не угасала нежная улыбка, она тихо прошептала «благодарю вас, оне-сан, это крайне дорогой мне подарок…» — Приводи этим гребнем в порядок не только волосы, но и голову, Аяка, - названная кивнула ночной гостье с пониманием, после этого та посмотрела в сторону Кадзухи. Кажется, они друг друга поняли без слов. Говорили взглядами. И так, что никто кроме них не понял бы сути. – Благодарю вас за старания за прошедший год, Кадзуха, Аяка, - они приклонились. – Доброй вам ночи. После этого она повернулась к выходу, почти успевая уйти, но Кадзуха решилась перехватить наставницу и вручить то, что не смогла до этого. Она поспешила за ней и они остановились уже за пределами комнаты. — Оне-сан… — Да, Кадзуха. Тебя что-то тревожит? — Я бы хотела вам тоже кое-что подарить… - она смущенно протянула собственноручно смастерённый веер с пожеланиями. «Пусть ветер будет мягче к вам в этом году», «Пусть ваш сон будет спокоен, а утро – светлым» и «Пусть в сердце найдётся место для тепла, что не исчезает» - иероглифы были каллиграфично выведены чернилами на бумаге из тонкой древесной структуры с запахом сандала. Серебристое небо и красный клен на фоне – таким был рисунок. Она очень старалась, делая его в свободные часы, что порой появлялись, а материалы достала не без помощи ока-сан, хоть они и стали подарком на её день рождение. Кадзуха как-то услышала краем уха, что такой жест является крайне личным и особенным у гейш. По глазам оне-сан, которая с едва заметной дрожью в руках и удивлением приняла его, можно было сказать, что это правда. И Куникудзуши ей улыбнулась, погладила нежно по щеке и сделала легкий поклон, прежде, чем окончательно удалиться. Кадзуха могла поклясться, что её щеки окрасились в алый цвет. Пройдя обратно в комнату, девушка заметила, что Аяка уже спит, так и не потушив фонарь. Потому она решила не медлить и проверить, могут ли её мысли быть реальностью, а спустя пару листов и вправду находит сообщение. «В каждом доме есть окна, через которые проникает ветер перемен. Не стоит его бояться, если однажды он распахнёт и твои. Учись у старших, но не теряй своего взгляда на мир. Это твой настоящий дар.» Под этим посланием была печать главы клана, а значит, что оно от господина Хисахидэ. В этом отрывке были лишь наставления и пожелания от наставника, но ни слово про дом или семью… Возможно, с момента как она сюда попала, то более не являлась членом рода Каэдэхара, поэтому он об этом и не написал. А может из-за самих правил окии, ведь и так делать тоже запрещено. «Похоже, мне стоит при первой же возможности спалить это сообщение, хоть оно и безобидное..» она вздохнула и спрятала его обратно среди бумаг.• ────── ✾ ────── •
— Девочкам крайне понравились наши подарки, - делится Куникудзуши, находясь в внутреннем саду в компании Хисахидэ. Тот с вниманием её слушал, попивая чай. – И знаешь… Хисахидэ, Кадузуха преподнесла мне рукотворный веер. — Ты его приняла? - она слабо кивнула в ответ. – Тогда что же тревожит тебя? — То, что это не простой подарок… - она достала из рукава веер и с такой же внимательностью, как и в прошлую ночь осмотрела его. - Понимаешь, это вправду слишком много значит для гейши – получить от своей ученицы такой дар. — Значит ты смогла дотронутся до её сердца, раз она проявляет такое уважение, дорогая Дзуши, - он улыбнулся, едва ощутимо погладя её по плечу. – Девочка, видимо показывает, что доверяет тебе. Так будет наверняка легче обучать… Но с другой стороны, Камисато подобного не поднесла. — Она смягчилась и доверяет мне – это не поддается сомнениям. Просто не так прямо проявляет это, как Кадзуха. «И мне кажется, что Кадзуха не хочет мне говорить что-то такое… Что может поменять моё отношение к ней… Я боюсь, что это именно то, о чём я думала всю эту ночь.» Она с печалью посмотрела на подарок, что вызвал эту бурю тревог и вопросов, после чего спрятала его обратно. Затем женщина перевела взгляд на своего данно, что наслаждался этим спокойным мигом, и подлила чай им в чашки. «Только я не могу тебе об этом рассказать… Даже если бы ты мог понять… Хисахидэ, если это окажется правдой, то девочка не сможет выжить в этом мире. Я боюсь, что она может решится на необдуманный шаг и обречет себя на адские мучения или чего хуже…»• ────── ✾ ────── •
— Нашу окию удостоили честью выступать перед сёгуном… - от слов оне-сан девочки не смогли сдержать удивлённый вздох. Аяка от смущения прикрыла рот ладонью, а сама Куникудзуши прикрыла глаза от собственных переживаний от этой новости. — А если быть точнее: я буду представлять наш дом, - она стояла около окна, рассматривая улицу, где только начала цвести слива. — Как я говорила, это честь, но также и испытание. Однако… Я не хочу ехать одна. Вы – мои ученицы, мое продолжение, поэтому ваше присутствие важно для меня. И как для наставницы, и как для человека. Этот день станет для вас уроком, который при обычных обстоятельствах майко не получают. И, разумеется, подобное выступление никогда не бывает делом одной гейши, поэтому другие женщины нашего дома тоже отправятся с нами, чтобы помочь и показать себя. Я лишь лицо и исполнитель, но честь эта общая для всех нас. Рин посмотрела на них, растерянных и потрясённых, но вместе с этим и воодушевлённых девушек, которые были рады за наставницу и такую возможность. Кадзуха коротко улыбнулась Аяке, взглядом намекая о том, что в их старом разногласии, что касалось Куникудзуши, правой оказалась Каэдэхара. — Это больша́я честь для ваших учениц быть с наставницей в такой важный момент, госпожа Рин, - пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции, сказала Кадзуха, поклонившись одновременно с Аякой. — Я рада, что вы так думаете, девочки. Ока-сан дала разрешение на это моё предложение, но вы там, конечно же, будете не как исполнительницы, а как помощницы. Тем не менее относитесь к этому со всей серьёзностью и наблюдайте с вниманием за выступлением. Все же вас в будущем всё ещё ждёт дебют, а иметь такие знания на вес золота. — Оне-сан, прошу простить, но почему именно вас выделили на это выступление? Ведь в нашем доме так много таких же талантливых гейш… — Аяка, к чему такой глупый вопрос? - Кадзуха не сдержала себя от того, чтобы перебить подругу. – Наша оне-сан самая талантливая гейша своего поколения и её слава уже звучит на всю Инадзуму, если не дальше. — Кадзуха, безусловно, мне приятно такое слышать, однако ты не можешь так говорить. Если бы тут была ока-сан или кто ещё – тебе пришлось бы несладко, - голос наставницы вмиг приобрёл холодные краски, но Каэдэхара уловила в её интонации едва различимое беспокойство. — Глупая девочка… - прошептала Куникудзуши себе под нос, но и это дошло до ушей Кадзухи. В душе неприятно щемило от услышанного, но она понимала, что и вправду много себе позволила. — На одном таланте долго не прожить, необходимо его развивать и постоянно обучаться новому. В этом и суть нашей жизни как гейш, если так посмотреть. Меня выбрали, так как я сейчас на слуху, люди хорошо отзываются, и мой данно был одним из тех, кто порекомендовал наш дом. Эта большая ответственность всем этим руководить, - Рин хотелось бы продолжить и сказать «и понимать, что все будут считать, что это мне досталось из-за фаворитизма у ока-сан и то, что словечко сказал Хисахидэ… Знать, что те, кто имеют больший опыт, будут смотреть со злостью и вновь слышать различные слухи, что ходят в доме и не только. Это тяжёлое бремя и, если бы я могла – никогда бы не взяла его», но не может, ведь так не принято. Эту роскошь никто не имеет права иметь тут. – Надеюсь, я ответила на твой вопрос Аяка и… Твои слова Кадзуха. — Оне-сан, даже если бы мне за эти слова сулило наказание... или чего хуже – я бы всё равно их произнесла, - она давно держала это внутри, слова сами рвались наружу, как дыхание, после долгого удержания. - В них нет и грамма лжи, - всё равно настояла на своём Кадзуха, несмотря на грозный взгляд наставницы, которой явно подобная откровенность не пришла по вкусу. — Да и это не только моё мнение, это говорят все люди, оне-сан: вы словно лунная богиня, что спустилась с небес к нам, дабы явить людям истинную красоту… во всех её проявлениях, - Каэдэхаре хотелось быть искренней до последнего слова. - В моих глазах вы — идеал. Куникудзуши медленно прикрыла веки, терпя всю эту ересь от своей ученицы и желание громко тяжело вздохнуть. Стоило ей открыть их обратно – взгляд стал острее, словно отточенная катана, но всё равно проскальзывала в нём и тревога. — Ты слишком наивна, раз позволяешь себе такие признания… и готова рискнуть собой из-за них, - голос женщины был ровным и чётким, но тихим, схожим на тишину мгновения перед началом бури. – Сегодня вечером мы поговорим наедине, - пауза, похожая на лезвие ножа у горла. – Я напомню тебе, по какому пути ты должна идти… с которого ты так и норовишь свернуть, - конечно, её слова звучали болезненно, но Кадзуха изначально понимала, что её не похвалят за все эти слова и выражения. - Думаю, на этом мы и закончим наш урок. Можете возвращается к своим заданиям.• ────── ✾ ────── •
Девушка медленно поднималась по коридору, почти неслышно, ведь это могло разрушить равновесие, на котором держалась её решимость. К комнате Куникудзуши она шла так, словно шагала к приговору. Это было страшно и неизбежно, но вера в свои высказывания не давала ей остановиться. Это был первый раз, когда наставница была настолько сердита, сколько и напугана. Это чувство Кадзуха уловила сразу: напряжение в голосе, жёсткость в взгляде, дрожь, которая не была схожа при гневе. «В моих словах не было чего-то лживого…» - повторяла себе девушка, пальцами сжимая рукава кимоно. «Это первый раз, когда я остаюсь с химэ-самой наедине не из-за отсутствия Аяки. Но почему она считает, что я сбилась с пути? Ведь с самого начала он вёл лишь к ней… Как к наставнице, как к идолу, как… к чему-то божественному, оттого и запретному… Я не могу об этом сказать, да и в целом думать в таком ключе о оне-сан, но разве более могу отрицать эти свои чувства?» До ширмы оставалось несколько шагов, но грудь будто сжимали с большой силой руками – резко и больно. «Прошу… пожалуйста…не отворачивайтесь от меня, госпожа… Прошу, не оставляйте меня…» — Могу войти, оне-сан? - послышался дрожащий голос, после которого ширма сдвинулась, и наставница кивнула. Куникудзуши была уже в своём домашнем кимоно – белое, простое и аскетичное. Без макияжа и украшений она выглядела более молодой и более уставшей. Измождённой. Непривычно открытой. Она указала Кадзухе присесть напротив и после, к своему же удивлению, взяла обе её руки в свои. Ладонь к ладони. Так тепло и бережно. От этого становилось только тревожнее. — Кадзуха… - её голос был мягким. Опасным. Опасным, потому что она помнила, как ровно также её оставляли здесь. Неужели её опасения и страхи стали явью? – Не как наставница говорю: я понимаю, почему ты это сказала. Однако слова – сильное оружие, которое может ранить, как и тебя, так и других. — Я понимаю это оне-сан, - она напряжённо проговорила. Кадзуха уже знала, куда ведёт этот разговор, знала эти интонации, этот порядок фраз. Куникудзуши лишь подняла ладонь, прося о тишине. — Прошу, дай мне договорить. Потом ты скажешь всё, что захочешь, - кивок. – Ты говорила, что я – идеал… Но прошу, не делай из меня ту, коей я не являюсь. Я обычная женщина, что работает, как и все. И я не счастлива, Кадзуха. Совсем. Ты даже не представляешь, что я прошла и что может ожидать тебя. Все её слова звучали по-настоящему, эта боль и страх, переживания и… Искренность наедине. От этого непривычного тона наставницы Кадзухе лишь хотелось обнять её, успокоить, как та пыталась в начале этого разговора. Но это было бы недопустимой дерзостью, учитывая милость Куникудзуши сейчас. — Госпожа… каждое слово что я сказала искренне. Для меня вы будете прекрасны всегда. Даже если весь мир говорит иначе… Даже если вы будете говорить иначе. — Я понимаю твою юношескую искренность… - её голос звучал тихо, — Искренность – это добродетель, но не защита, Кадзуха, - Куникудзуши знала о чём говорит, ведь когда была младше, она в это верила, но истинна в том, что тут, в окие, она делает человека лишь уязвимее. Кадзухе хотелось хоть чем-то возразить, но внутри всё смешалось, не даваясь выходить наружу, только хаотично расползаться изнутри. — Я поняла вас, оне-сан, - она прошептала мягко, как можно увереннее, — но, как и говорила… для меня вы всегда будете прекрасной. Даже если настоящая вы, что скрываетесь под сотней масок, совершенно другая. Госпожа, вы навсегда у меня в сердце. Это всё, что я хотела сказать. И я не жалею, - она приподнялась, дабы приклонится. — доброй ночи вам, оне-сан, - её голос звучал ровно, хоть горло и горело внутри. Мягкая улыбка, за которой были скрыты её истинные чувства и переживания, украсила этот вечер. Куникудзуши ей ничего не ответила, молчаливо проводила взглядом. Стоило ученице покинуть её комнату, а шагам отдалиться и исчезнуть, как Рин потеряла последние остатки самообладания. Она медленно опустилась на колени и позволила себе дышать так, как действительно хотелось – прерывисто и болезненно. Еле слышные всхлипы входили из-под ладони, что закрывала рот. Эти звуки предательски убеждали её в том, что она живая, ранимая, абсолютно не готовая к тому, что уже произошло. «Это точно не восхищение…» женщина пытается привести дыхание в норму и успокоиться, но это не выходит. Холодок прошёлся по спине. Она уткнулась лбом в собственные колени, сцепив пальцы в ткань кимоно, будто боясь рассыпаться на части. «Глупая девочка… Глупая, светлая, упрямая… Как же ты могла… Ты не должна была…Ох, бедная Кадзуха…» — Ну почему же это я…? - сорвалось шёпотом, хриплым и обессиленным. Она попыталась найти ответ, подняв лицо к потолку, но в мутной пелене вновь появлялся один лишь взгляд Кадзухи – встревоженный, отчаянно искрений. Взгляд, что только и можно было описать словом любовь. И это пугало больше, чем любое другое наказание, любой клиент, любая угроза её дому. «Она ребёнок… Моя ученица. Она не знает, что такое жизнь. Она не знает, что внутри меня лишь пустота и руины, если не склеп.» — Ты сгубишь себя из-за меня… - еле слышно она шептала. – Я не позволю этому случится… Я должна тебя остановить… Куникудзуши закрыла лицо обеими руками. Тишина давила со всех сторон. Старая тревога осталась где-то позади, если сравнивать с кошмаром, который разворачивался здесь и сейчас.«Что же мне делать… Ох, Кадзуха-Кадзуха…»
Примечания:
Вот и вышла первая глава этой работы. Всего их будет 5 глав и одна экстра.
Очень надеюсь, что эта вступительная глава вам понравилась и заинтересовала в работе. Хотелось бы услышать ваши мысли и мнение о этой работе.
Тгк, где порой бывает что-то, но щп много:
https://t.me/kazuscarakkanon
