Цветущее сердце

🍃

             С той встречи многое изменилось. Изменился и сам Чонгук.              Прошло двенадцать лет. Ещё тогда, когда ему было всего девять, люди начинали сторониться тех, кто умел больше, чем положено обычному человеку. Сперва к ним относились с осторожностью, потом — с тревогой. Тех, кто скрывал свои способности — или, наоборот, выставлял их напоказ, — подозревали в тёмной магии.              Дурная слава не обошла стороной и местного знахаря. В деревне шептались: он живёт в лесу не просто так. Одни уверяли — колдун. Другие — что прячет жену-ведьму. Но даже страх не мог пересилить нужду. Несколько городских лавок по-прежнему тайно получали от него лекарства. Только теперь обмен происходил ночью, без лишних глаз. Отказаться было невозможно: слишком действенны его снадобья.              Дорога в лес закрылась. Тропы показывались лишь тем, кого он считал достойным — тем, кто приходил с чистыми помыслами и по-настоящему искал помощи. Лес чувствовал намерения и не прощал лжи.              Те, кто приходил из любопытства или со злом в сердце, плутали: шаги сбивались, повороты менялись местами, и каждый путь будто вёл обратно. Многие возвращались, так и не найдя дороги. А некоторые — не возвращались вовсе.              Помыслы Чонгука были чисты, как слеза младенца. Но лес всё равно молчал. Не пускал.              Оставалось одно — учиться. Изучать себя. Свой странный дар.              Все эти годы Чонгук покупал снадобья в лавках у определенных людей, которых подозревал в связях с знахарем. Разбирал их состав по запаху, пробовал повторить. Иногда получалось. Чаще — нет.              Растения продолжали светиться для него по-своему. Одни — мягким, зелёным светом. Другие — тревожным, алым, фиолетовым. Он так и не понял, что значат эти цвета. Редко, синим, как в первую встречу с знахарем. Чонгук заметил, что одни и те же растения светились по-разному, в зависимости от его настроения, но не был уверен в этом. Пытался сочетать их по свечению, но безрезультатно.              Дар ощущался как дверь без ключа, таящая за собой что-то важное, но недосягаемое.              Без наставника всё теряло смысл.              Родители Чонгука насторожились сильнее прежнего. Интерес сына к лечению пугал. Его поведение — отталкивало. Он стал чужим среди своих, хоть никто пока не осмеливался обвинить открыто. Они не поддерживали его стремлений, загружали работой в гончарной, просили не говорить больше о том, что он слышит лес. В такие времена даже одно слово могло стоить жизни.              Сегодня Чонгука тоже с самого утра загрузили делами. Всё как всегда: обжечь одну из крупных амфор, переколоть старые формы и начать замес новой партии глины. Работа была тяжёлой, кропотливой — но руки Чонгука знали её наизусть. Пальцы двигались точно, хотя мыслями он находился далеко отсюда. Печь дышала жаром, воздух пропитался глиной и копотью, а кожа к обеду покрылась тонким слоем пыли и пота.              Чонгук повзрослел — теперь его фигура больше не напоминала мальчишескую. Он пережил все издевательства и окреп, теперь никто не смел толкать его или кидаться в спину грязью. Плечи стали шире, руки — крепче. Под фартуком скрывалось выносливое, жилистое тело. Он отрастил волосы чуть длиннее, чем полагалось: тёмные пряди спадали на шею и чуть завивались на концах. В юности он не был красивым в привычном смысле — лицо казалось простоватым. Но с возрастом всё как будто встало на свои места. Линии смягчились, взгляд стал глубже. Чонгук всё ещё не осознавал своей привлекательности, но та была — в сочетании силы и светлой, упрямой юности. Глаза по-прежнему горели огнём любопытства — но не днём, когда смотрели на глину, а ночью, когда ловили очертания трав в лунном свете.              Когда от очередной партии заготовок осталась только аккуратная стопка, отец зашёл в мастерскую и махнул ему рукой:              — Сыльхи зовёт, пора обедать.              Чонгук омыл руки в ковше и двинулся к выходу за отцом. Он был бы не против и полностью помыться после такой работы, но баню топили раз в неделю, а греть воду для бочки — слишком долго. Этим займётся вечером.              Домик их семьи стоял на окраине деревни, ближе к лесу — туда Чонгук и сбегал, хоть он его больше и не слышал. Лес будто обиделся и молчал, не открывая свои тайны. Его родители, Тэхо и Сыльхи, только обрадовались бы, узнай они о потере этой связи.              По пути к дому Чонгук нередко ловил на себе взгляды: любопытные — от тех, кто его не знал, и осуждающие — от тех, кто видел, каким он был в детстве. Последние наблюдали особенно пристально.              Он зашёл в дом и сделал глубокий вдох, внезапно поняв, как сильно проголодался. Кухня пахла ячменной кашей, свежей редькой и поджаренными лепёшками. Мама стояла у печи, переворачивая их на горячем камне. Отец уже устроился за столом, не снимая пыльной рубахи — он редко беспокоился о чистоте, особенно если знал, что после обеда снова вернётся в мастерскую.              Чонгук сел напротив, утерев шею краем фартука. Он едва успел дотронуться до ложки, как мать обернулась и — будто мимоходом — бросила:              — Я нашла у тебя под подушкой какой-то сушёный мох и бутылёк с болотной тиной. Всё выкинула.              Он застыл. Отложил ложку и перевёл взгляд на мать. Надеялся, что ослышался.              — Это было не твоё, — процедил он, стараясь контролировать голос. — Они нужны мне для настоя.              — Для настоя, — передразнила она. — Сколько можно? Ты взрослый человек, тебе двадцать один. Пора забыть про эти игры в травника.              — Это не игры. Я этим живу.              — Мы и так с отцом терпим насмешки, — продолжила она, будто не слышала. — А если кто-то решит, что ты… как они там говорят? Колдун? — прозвучало с опаской. — Сожгут и нас заодно.              Отец молчал. Как всегда. Он не был ни за, ни против — просто обходил стороной любые разговоры. И это раздражало больше всего.              — Ты даже не спросила, что это было, — Чонгук поднялся. Взгляд его был тяжелее слов. — Это редкие образцы. Я неделю искал мох, а ту тину добывал в полночь, рискуя попасть под запрет.              — Может, хватит уже? — сказала она резко, подходя ближе, словно не хотела уступать ему ни в росте, ни в гневе. — Я не хочу каждый вечер гадать, вернёшься ты или сгинешь в лесу! Я не хочу сидеть и молиться, чтобы никто не услышал, как ты говоришь с травой! Ты нас пугаешь, Чонгук!              — Почему вы всегда боитесь? — Он хотел шагнуть к двери, но остановился. — Почему ни разу… ни один раз вы не попытались понять?              — Потому что мы живём не в сказке! — крикнула она. — Здесь сжигают за книги, не то что за снадобья! А ты до сих пор не женат, бродишь ночами, приносишь в дом какую-то дрянь! Что о нас подумают?!              — Мне плевать, что о нас подумают! — Он задрал голову, плечи дрожали. — И знаешь что? Я, может, вообще не смогу жениться! Даже травы светятся ярче, чем эти хихикающие невесты из деревни!              Тишина. Сыльхи как будто окаменела. Лицо побелело, губы дрогнули. Тэхо поднял взгляд впервые за весь ужин.              — Не говори так, — медленно проговорил отец. — Ты не понимаешь, что несёшь.              — Как раз понимаю, — выдохнул Чонгук. — Я не оставил это. И не оставлю. Я стану знахарем. Даже если вы отвернётесь от меня.              Звонкий удар пощечины и жгучая боль коснулись щеки Чонгука. Мать ахнула и прижала руки к лицу — для него это стало последней каплей.              Он резко отодвинул стул и вылетел за дверь, не слушая больше ни слова. Ноги сами понесли его туда, где поймут и примут. Лес встретил его привычной тишиной — тенью листвы, влажной землёй, прохладой, сбегающей по позвоночнику. Чонгук бежал, не оглядываясь, сбивая дыхание, задевая ветки плечами. Те царапали кожу через одежду и будто пытались остановить. На деле усмиряли гнев и просили сбавить скорость. Ветер же словно наоборот, пускал мурашки по телу и подгонял в спину. Злость и обида переполняли Чонгука, но здесь они постепенно утихали, природа укутывала его и старалась успокоить.              И в этот момент — впервые за многие годы — он увидел тропинку. Ту, что вела к ручью.              Заброшенная, заросшая… и всё же — та самая.              Лес просыпался. Лес звал.              Тропинка вывела его к ручью, как двенадцать лет назад. Всё было на своих местах: поваленное дерево у берега, влажный камень в воде, высокие стебли тысячелистника и зверобоя. Только теперь всё казалось другим.              Чонгук увидел фигуру у ручья сразу.              Мужчина в тёмной рубашке с закатанными рукавами склонился к травам, водил пальцами по листьям, рядом стояла плетёная корзинка, куда тот складывал собранное. Всё было как в первую встречу, но на этот раз перед ним предстал тот, кто в прошлом притягивал взгляд своим озорством и красотой. Теперь это ощущалось по-другому. Никто не вызывал у него таких чувств — хотелось вечность наблюдать за длинными пальцами, перебирающими лепестки, за улыбкой, появляющейся после, будто растения ему что-то шепчут.              Чонгук шагнул ближе — осторожно, чтобы не спугнуть. Сердце бешено колотилось. Он узнал это лицо, даже несмотря на изменения. Оно стало чуть резче, взрослее. Черты обострились, стали строже. Но глаза…              Глаза с янтарными крапинками.              Их невозможно было забыть.              Он знал, кто перед ним. Тэхен. Тот самый парнишка у ручья. Тот, кто молчаливо наблюдал, когда его отец впервые дал Чонгуку в руки веронику.              Тэхен поднял голову.              Всё замерло — и лес, и время, и Чонгук с Тэхеном… Остались только янтарные глаза, которые смотрели прямо в душу. Только… в них не было радости.              — Ты долго, — тихо сказал Тэхен.              Долго? Его ждали? Как давно? Он боялся, что Тэхен сейчас исчезнет, как двенадцать лет назад, и поспешил ответить.              — Я… пытался, — выдохнул Чонгук. — Я не знал, как вернуться.              — Лес не пускает тех, кто сомневается, — отозвался Тэхен, снова глядя на травы. — И не ждал тебя.              — Ты ведь помнишь меня? — спросил Чонгук, делая шаг ближе.              — Я помню. — Короткий хмык. — Мальчишку, который в девять лет видел свет растений. Который ушёл и не вернулся. Как и все.              — Но я… я всегда хотел вернуться. Всегда. Я не знал, как.              Тэхен молчал. Он провёл ладонью по траве, словно её ответ волновал больше.              — Почему ты сейчас здесь? — наконец спросил тот. — Что тебе нужно? Если ты ищешь моего отца, то его больше нет.              Он догадывался, что прежний знахарь погиб, но надеялся, что это так и останется предположением. Чонгук чувствовал: каждое слово нужно взвешивать.              — Я хочу учиться, — сказал он. — Хочу стать знахарем. Как ты. Как твой отец.              — Не поздно ли? — усмехнулся Тэхен. Чонгуку показалось, что за этим вопросом скрывалось что-то большее.              — Если бы было поздно, я бы тут сейчас не стоял.              Пауза. Ветер чуть сдвинул ветви над их головами. Лёгкий шелест. Несколько опавших листьев.              — Это не лес тебя пустил, — прошептал Тэхен. — Это ты стал кем-то, кого он признал. Но не обольщайся. Он берёт не просто учеников. Он берёт тех, кто готов потерять всё.              Чонгук не сводил с него взгляда. Не мог. Тень печали на лице Тэхена не делала его менее привлекательным, наоборот, лишь манила.              — Я уже почти всё потерял, — произнёс Чонгук тихо. — Осталось только понять — стоило ли это того.              Тэхен посмотрел на него вновь — долго, пристально. Глаза вспыхнули на солнце янтарём.              — Твоя дорога будет трудной, — сказал тот наконец. — И, может быть, опасной.              — Я не боюсь, — выдохнул Чонгук. — Особенно если ты… будешь рядом.              Сам не понял, как последнее слетело с губ, но почему-то хотелось убедить, что он здесь не только ради знаний, даже если это сыграет против и наоборот оттолкнет.              Впервые за этот короткий диалог что-то изменилось в Тэхене. Лёгкое движение ресниц, едва заметный сдвиг бровей к переносице — словно эмоция, как загнанная птица в клетке, попробовала выйти наружу, но прутья преградили ей путь. Опустив голову, он вздохнул. Устало. Сдержанно.              — Ты всё ещё не понимаешь, во что ввязываешься.              — Зато ты понимаешь. И если ты здесь, если ты всё ещё говоришь с травами… значит, не всё потеряно.              Чонгук боролся с желанием подойти и взять его за руку, чтобы развеять все сомнения, попросить обратить на него внимание, чтобы глаза в глаза и вся правда как на ладони.              Тэхен не ответил. Но и не прогнал.              — Отец хотел бы… чтобы я тебе помог. И моя мать тоже. — нарушил тишину тот.              — Твоя мать знала обо мне?              — Она знала всё. Правда, никогда не говорила об этом… — Тэхен сглотнул, и Чонгук понял, что произнести следующие слова ему будет очень тяжело.. — Я прочитал её записи уже после того, как она умерла.              — Что… что случилось? — спросил Чонгук и задержал дыхание, надеясь услышать простую причину — смерть от старости или несчастного случая.              — Её и моего отца сожгли… в другой деревне. Им не нравилось, что мы скрываемся в лесу. С тех пор я и обратился к духу леса с просьбой закрыть сюда путь каждому. Но, видимо, у судьбы свои планы. — Горько усмехнувшись, Тэхен поднялся и теперь рассматривал Чонгука с ног до головы.              Чонгук не чувствовал дискомфорта от изучающего взгляда. Напротив — хотел, чтобы на него смотрели как можно дольше. И, возможно, чтобы заглянули глубже — в самое сердце, где отпечатался образ парня с вьющимися волосами и янтарными глазами.              — Ты поможешь мне? — прервал тишину Чонгук.              — Я попробую. Приходи завтра на закате. Только убедись, что никто за тобой не следует.              — Лес пустит меня? Не хотелось бы снова на двенадцать лет терять с ним связь…              Тэхен ничего не ответил — лишь снова присел у ручья и начал срывать травы, а что-то доставать из своей корзинки: водосбор, мяту болотную, незабудки. А затем начал плести из них браслет.              — Подойди, — сказал он, не отрываясь от своего занятия.              Чонгук подошёл и сел рядом, наблюдая за незамысловатыми движениями его рук. Через некоторое время Тэхен протянул ладонь, и Чонгук, уверенный, что расценил жест правильно, вложил в неё свою руку. Его запястье окольцевали, и в тот же миг по коже прокатилась тёплая волна — будто растение отозвалось, передав тихий, живой отклик. Второй рукой Тэхен закрепил браслет, перевязав стебельки снизу под нужный обхват.              — Лес тебя узнает. И пустит. Не задерживайся, иначе придётся искать меня по всей территории. — Тэхен встал, отряхнул одежду и, не говоря больше ни слова, двинулся вглубь леса.              Ещё немного — и он исчез среди деревьев.              Чонгук снова поймал себя на том, что, как и в детстве, стоял и не мог пошевелиться, провожая Тэхена взглядом. Вот только теперь не было той радости и воодушевления — смерть прошлого знахаря и его жены омрачали долгожданную встречу.