Цветущее сердце

🍃

             Шли недели, любовь к Тэхену с каждым днём становилась всё сильнее, а после каждой встречи Чонгук всё больше скучал. Было невыносимо расставаться, ещё невыносимее — скрываться. Приходилось задерживаться в гончарной и лишь поздно ночью идти в лес, проверяя, чтобы никто не видел, как он туда идёт. Встречи пролетали слишком быстро. Поцелуев и близости Тэхена не хватало. Так же осторожно на рассвете Чонгук покидал лес, тихо пробирался домой и досыпал оставшиеся часы. Так — день за днём. Но он не жаловался. Он был влюблён, и его любили в ответ, и, хотя признания не произносились вслух, это ощущалось в каждом взгляде.              Из-за опасности они занимались обучением намного меньше, особенно после того поцелуя: им предстояло изучать теперь не растения, а дар Чонгука. Тэхен возложил все надежды на тайник матери — там он рассчитывал найти информацию о даре и его развитии. Тем поцелуем Чонгук действительно забрал все плохие мысли Тэхена, что гложили его. Но больше вызвать такое же сильное свечение не удавалось — только слабая волна спокойствия накрывала обоих, как бы он ни старался, хотя даже это уже было успехом. Тогда он испытал стресс, и это способствовало всплеску, поэтому Чонгук продолжал тренироваться, с каждым днём развивая дар, чтобы уметь призывать его не только во время сильных эмоций.              Сейчас он завершал работу и предвкушал встречу с Тэхеном. Убрался в мастерской, подготовил сделанные на завтра заказы, чтобы не тратить на это время с утра, уже собирался выйти, но отец преградил ему путь.              — Задержись сегодня на ужин, мать очень переживает и скучает по тебе. Ты ведь можешь поужинать с нами и потом пойти по своим делам? — заглядывая в глаза, с мольбой сказал отец.              Впервые отец о чём-то его так искренне просил, тем более Чонгук действительно уже несколько недель только завтракал с родителями, а в гончарной контактировал лишь с отцом. Он тоже скучал, но рядом с Тэхеном забывал обо всём.              — Хорошо, только ненадолго, иначе я упущу подходящее время цветения, — после недолгой паузы ответил Чонгук.              Отец улыбнулся и вышел за порог, ожидая Чонгука. Когда мастерская была закрыта, вместе они пошли к домику. Всю дорогу отец странно поглядывал по сторонам, а когда его ловили на этом, не менее странно улыбался. Сегодня он вёл себя подозрительно, но Чонгук решил всё списать на то, что родитель соскучился и старался вести себя приветливо.              Причина необычного поведения стала ясна, когда они зашли в дом. За столом с матерью сидела Хэён и мило о чём-то переговаривалась с ней. При появление Чонгука разговор тут же прекратился — и снова эти слишком притворные улыбки. Девушка редко заходила в мастерскую, и после того разговора Чонгук был уверен, что все попытки свести их прекратятся, что она сама откажется от этой затеи, но, видимо, ошибался.              — Сынок, представляешь, встретились сегодня с Хэён в лавке и так заговорились о готовке, что не заметили, как наступил вечер. Не могла же я отправить девочку домой, не пригласив на ужин, — ласково проговорила мать, но Чонгук ни слову не поверил.              — Всё в порядке, это ведь и ваш дом, — подыграл Чонгук. Не устраивать же драму перед девушкой.              — Ну, проходите, проходите. Сегодня у нас особый ужин. Хэён приготовила мясной пирог, — сказала мать, приглашающе указывая на стол.              Чонгук с отцом умыли лицо и руки, после чего все сели за стол. Тот сегодня действительно был накрыт по-особенному: дымящееся жаркое, свежий хлеб с хрустящей коркой, пряные пирожки с лесными грибами и запечённые яблоки с мёдом — всё напоминало о праздниках времён урожая. Но Чонгук никак не мог избавиться от тревожного ощущения, что родители что-то скрывают. Их нежное обращение сменилось натянутой любезностью, и как бы Хэён ни пыталась завести с ним беседу, он оставался слишком насторожен, чтобы расслабиться и по-настоящему насладиться ужином.              Будто что-то вспомнив, отец начал оглядывать стол.              — Чонгук, что-то я не вижу на столе наших заготовок и напитков. Сходите с Хэён в погреб, принесите. К такому пиру требуется дополнение.              Хэён тут же встала из-за стола, будто только и ждала сигнала. Она выжидающе посмотрела на Чонгука, и ему ничего не оставалось, кроме как тоже встать. Вместе они вышли через заднюю дверь и направились к погребу. Деревня тоже замерла, не было ни единого лишнего шума. Даже дети не бегали по улице, хотя было не так поздно. Ещё один тревожный звоночек. Погреб находился на заднем дворе, ближе к лесу. Они дошли довольно быстро. Чонгук открыл деревянную крышку погреба и начал осторожно спускаться по лестнице вниз. Хэён стояла наверху с лампой и освещала спуск, но стоило ему оказаться внизу, как крышка внезапно закрылась. Ничего не понимая, он поднялся по лестнице и постучал.              — Хэён, в чём дело?! — прикрикнул он, пытаясь открыть дверь, но та не поддавалась.              — Чонгук, это для твоего же блага… — пробормотала девушка, но он прекрасно всё расслышал.              — Что это значит?! Открой!!! — потребовал он.              — Я всё знаю. О тебе, о знахаре. О вашей связи, — прозвучало как приговор. — Это неправильно. Ты себя губишь. Я видела вас в лесу, Чонгук, знаю, что ты ходишь к нему каждый вечер… Но сегодня всё закончится. Я спасаю тебя… Поверь. Я и твои родители — мы не хотим, чтобы жители причинили тебе вред.              — Что ты знаешь?.. — уже перестав стучать, обессиленно замер Чонгук. — Почему они должны причинить мне вред? Мне нужно в лес! Выпусти меня, прошу…              — Жители не могут попасть в чащу и решили, что попробуют выманить оттуда знахаря. Забудь о нём, умоляю. Он мужчина и старше тебя. Я буду рядом столько, сколько потребуется, чтобы ты забыл его.              — Я люблю его!!! Я никого никогда не полюблю так, как его! Хэён! — снова и снова стуча по двери, кричал он.              Больше никто ему не ответил. Чонгук не знал, сколько прошло времени, и продолжал пытаться выбить эту чёртову дверь. Безрезультатно. Всё тело ужасно болело, но он не мог сдаться. Если всё, что говорила Хэён, — правда, то Тэхену грозила опасность. Он не мог бросить его.              Словно найдя в отчаянии силы, он с новой яростью начал лупить по двери. Воздух в погребе стал влажным и душным, воняло сыростью, глиной, подгнившими досками. Каждый вдох жёг грудь. Пот стекал по вискам, руки дрожали от усталости, но тело не слушалось: оно хотело вырваться наружу.              Темнота в погребе будто сгущалась, а время остановилось. Сколько он стучал, бился, звал — он уже не знал. Всё болело. Чонгук съехал вниз по лестнице, упав на колени и тяжело дыша, но внутри не было ни капли покоя.              И тогда он почувствовал — запах. Горечь. Гарь. Листва и хвоя. Пожар.              Вот как… Вот как местные собирались выманить Тэхена, даже не подозревая, что тот скорее сгорит в своей избе, чем выберется за пределы леса, где нет ни одного союзника. Никого, кроме Чонгука.              Он снова поднялся и стал неистовее бить в дверь. Жгучий гнев вытеснял все эмоции. Запах сгоревшей листвы становился всё сильнее — ему срочно нужно было к Тэхену. Плевать на народ у входа в лес, на всех плевать. Лишь бы Тэхен оказался жив. Лес мог обозлиться на причинённый вред и отомстить не народу, а Тэхену, чего нельзя было допустить.              В какой-то момент яркое свечение, которому Чонгук не придал значения, заполнило комнату. Он уже ничему не удивлялся — что-то пробуждалось в нём, и прямо сейчас оно хотело помочь. Он кричал имя Тэхена и продолжал выбивать дверь, пока та резко не сорвалась с петель.              Чонгук выбрался на улицу. Рядом никого не оказалось. А даже если родители или Хэён увидели, что он выбрался, — он не мог терять больше ни минуты и сорвался в лес. Он надеялся, что тропа откроется ему в любом месте, и поэтому, минуя толпу людей впереди, бежал с другой стороны. Моля духов леса, чтобы те сохранили жизнь его любимому, он ускорился. Тропа действительно открылась. Пожар уже был близок к ручью — это стало понятно по запаху. Будто люди собирались полностью сжечь лес, чтобы тот больше не заставлял всех плутать и перестал скрывать знахаря.              Он бежал, пока не врезался в кого-то. Грудь кололо от нехватки воздуха, в горле першило от дыма, а на губах прилип горький привкус гари. Но когда перед ним возник Тэхен — бледный, с перепачканной сажей щекой, с глазами, полными ужаса и безумного облегчения, — всё остальное перестало иметь значение.              — Тэхен!              Чонгук не думал, не анализировал. Он просто бросился вперёд, вцепился в него, и их губы слились в поцелуе — жгучем, отчаянном, сдавленном рыданием, которое рвалось из груди. Он кусал, давил, впивался, будто боялся, что всё это — сон и сейчас растворится.              Тэхен ответил ему с той же яростью. Его пальцы впились в спину Чонгука, скользили по плечам, дрожали, цеплялись за ткань, за кожу — за что угодно, лишь бы удостовериться, что это не мираж.              — Живой… — Тэхен выдохнул это слово прямо в его губы. — Живой, живой…              Поцелуи Тэхена были хаотичными, влажными от слёз — он прижимался к щекам Чонгука, к носу, ко лбу, снова к губам.              — Я так испугался, когда учуял пожар, но тебя нигде не было. Я думал, что с тобой что-то сделали, — продолжил он.              — Ты должен был бежать в обратную сторону! А если бы они добрались до тебя?.. — Чонгук обхватил лицо Тэхена и так же безостановочно целовал. По его щекам тоже стекали слёзы — весь спектр эмоций, испытанных за время в погребе и пока он бежал, сейчас нашёл выход.              Он жался к Тэхену, снова целовал в губы, кусая их. Плевать на приближающийся пожар, на всё плевать. Важен был только Тэхен в его руках.              — Как только я подумал, что ты в опасности, я тут же сорвался к тебе… Я никому не позволю навредить тебе… — быстро протараторил Чонгук.              — Я тоже… я тоже… Я люблю тебя! — солёный поцелуй в губы. — Люблю… люблю… — в нос, щёки, лоб, шею, а следом — крепкие объятия, лишающие кислорода и одновременно насыщающие им.              Чонгук тоже любил. Больше жизни. Ещё вчера он бы сказал, что умрёт за Тэхена. Но сейчас, сжимая его в объятиях, ловя его губы, вдыхая его запах, смешанный с гарью, он понимал, что хочет жить.              Ради Тэхена. Для Тэхена. С Тэхеном.              Время для них перестало существовать — были только они, их любовь и осознание, что целый мир заключён лишь в одном человеке. И этот мир разделён между двумя. Их общее наказание и награда.              — Нам нужно уходить, огонь близко! — опомнившись, сказал Чонгук, на что получил грустную улыбку.              — Кажется, ничего не выйдет… — ответил Тэхен и, видя реакцию на свои слова, тут же продолжил: — Они договорились с соседней деревней. Полыхает с двух сторон. Мы здесь окружены — либо выйти к ним и умереть, либо остаться и умереть. Лес уже гневается. Нам не спастись…              Чонгук рассмеялся — громко, с отчаянием. Нет. Он не позволит. Что-то внутри него кричало, что это не конец. Это только начало. Приложив руку к груди, он чувствовал… чувствовал силу и огонь, полыхающий внутри.              — Ты веришь мне? — беря ладони Тэхена в свои, спросил Чонгук.              — Верю. Только тебе, — ответил Тэхен.              — Тогда продолжай верить. Я чувствую, что выход есть.              Он крепко сжал руку Тэхена и потянул за собой. Тот не сопротивлялся — последовал безропотно. Они бежали, петляя между корней и обугленных ветвей, пока не добрались до ручья — того самого, что с самого детства Чонгука вился меж деревьев серебристой лентой, теперь затянутой дымом и отблесками пламени.              — Сюда, — Чонгук резко потянул его в воду. Холод обдал ноги, но они продвигались вперёд, углубляясь, пока вода не достала до колен.              Огонь на берегах ревел, метался, но в сам ручей ему было не попасть. Вода плескалась, унося золу, но не глушила тревогу.              — Здесь… — Чонгук остановился по пояс в воде. — Слышишь?              Тэхен вслушался, но не уловил ничего, кроме потрескивания и глухого гудения пламени.              — Там, — Чонгук кивнул влево. — Там огонь слабее. Как будто воздух тоньше… Я чувствую, что мы сможем пройти.              Он медленно направлял их вниз по течению. Шаг за шагом — почти наугад, но с внутренней уверенностью, будто действительно ощущал: где огонь ослаб, где отступил. Их обволакивал плотный дым, но, задавшись целью, он следовал ей, не отвлекаясь на внешние факторы.              Впереди снова был лес, и пламя всё ещё плясало между стволами. Ждать было нельзя.              Один шаг. Второй. Пламя дрожало, охватывало кусты, взлетало вверх — но не касалось их.              Чонгук отпустил руку Тэхена и закрыл глаза.              — Этот огонь… будто шепчет, что не обидит нас…              Он протянул ладонь к ближайшему языку пламени. Оно сначала дёрнулось, сопротивляясь, но затем, будто узнав, прильнуло к руке. Вдох — и внутри что-то пробудилось. Пульсировало, требовало выхода, расправлялось в грудной клетке.              — Прости, если будет больно, — сказал Чонгук и шагнул вперёд, в самую гущу.              С каждым шагом жар утихал. Чонгук будто вбирал пламя в себя: огонь впитывался в кожу, оставляя светящиеся следы на руках. Деревья на время переставали быть охваченными пламенем. Земля под ногами чернела, но не обжигала.              Тэхен шёл следом, не отрывая взгляда от Чонгука, за которым открывался коридор из погасших углей.              — Твой дар… — с восхищением выдохнул Тэхен.              — Я не управляю им. Я просто иду туда, куда он ведёт.              Становилось легче дышать. Воздух очищался. Огонь расступался и затихал перед ними.              Когда путь полностью открылся и над ними раскинулось небо, Чонгук остановился. Они миновали лес и вышли с той стороны, где не оказалось людей. Колени подкосились, и он рухнул — Тэхен едва успел подхватить его, прижимая к себе. Чонгук чувствовал жар, который ещё не покинул его тело, пульсирующий в рёбрах, в запястьях, в висках.              — Мы справимся, — тихо сказал Тэхен, проводя рукой по волосам Чонгука. — Ты спас нас. Теперь моя очередь.       

🍃

             Чонгук резко вскочил, сердце колотилось, глаза метались по сторонам. Последние события мелькнули перед ним, как вспышки: погреб, пламя, лес, Тэхен.              — Тэхен! — выкрикнул он, в голосе — паника и надежда.              — Проснулся? — отозвался Тэхен, осторожно придерживая его за плечи.              — Где мы? Всё в порядке? — Чонгук вцепился взглядом в лицо Тэхена, проверяя, цел ли тот.              Видимых ран не было. Только одежда, пропитанная дымом, и копоть на коже. Сам Чонгук тоже казался невредимым, лишь опустошённым — всплеск дара отнял много сил. Но сейчас он ощущал странную лёгкость.              — Мы в поле, недалеко от соседней деревни, — ответил Тэхен. — Думаю, для всех мы погибли в пожаре. Нас не станут искать — ни здесь, ни в других селениях.              Чонгук огляделся. Раскинувшееся вокруг поле — простор, ветер, трава по колено. Никакого огня. Только небо, свобода и Тэхен рядом.              — Куда мы теперь? — спросил он, глядя в даль. Где-то там осталась их прежняя жизнь — сгоревшая, как и лес.              — Я бы хотел пойти к древнему озеру, — начал Тэхен, но запнулся. — Чонгук… У тебя ещё есть шанс вернуться. Домой. К родителям. Если ты жалеешь…              Тэхен не смотрел на Чонгука, взгляд — в землю, пальцы теребили ткань рукава, будто настраивался услышать что-то неприятное.              — Тэхен, посмотри на меня, — сказал Чонгук и подвинулся ближе.              Когда его просьбу выполнили, он продолжил:              — Я не жалею. Я хочу быть с тобой. Всегда хотел.              — А твои родители?.. Ты не будешь по ним скучать?              — Конечно, буду. Мы напишем письмо им. Если примут — мы ещё встретимся. А если нет… Значит, такова цена правды. Я люблю тебя, Тэхен. И не собираюсь выбирать между собой и тем, что другие считают правильным.              — Я тоже не жалею. Раньше, я бы просто покинул лес и ушёл один, но как только ты появился в моей жизни, я даже не рассматривал вариант уйти, несмотря на неспокойное время, — признался Тэхен. — Спасибо, что выбрал нас. Я люблю тебя…              Чонгук первым сократил расстояние и крепко обнял Тэхена, зарываясь рукой в его волосы и прижимая к себе. Даря друг другу молчаливую поддержку, они так и сидели не разрывая объятий.              Позже, держась за руки, они отправились дальше. Поле вывело их к старой тропе. К полудню они добрались до небольшой деревни, на окраине которой стоял дом. Когда Чонгук постучал в дверь, на пороге показалась женщина средних лет с ясными глазами и добрым лицом.              — Вы словно из пекла вернулись, — удивлённо сказала она, вглядываясь в чумазые лица. — Что случилось?              — Мы… потеряли дом, — неловко произнёс Тэхен. — И ищем, где можно перевести дух.              — У меня есть пустая комната. Останьтесь, пока не решите, что делать дальше, — не задавая лишних вопросов, сказала женщина.              И они остались. Этим же вечером Чонгук написал письмо родителям, в котором рассказал обо всём, что случилось.              Дорогие мама и папа,              Если вы читаете это письмо, значит, я жив. И с этого хочу начать — я жив. Мы выбрались из пожара, но вернуться не можем. Думаю, вы это уже поняли.              Я долго не знал, как начать это письмо. Всё, что произошло, — не случайность. И не блажь, как вы могли бы подумать. Я ушёл, потому что не мог больше жить во лжи, даже ради вас. Простите меня за это.              Вы с детства учили меня отличать добро от зла, видеть силу в заботе и честности. Именно эти уроки и привели меня туда, где я сейчас. Вы учили меня быть собой — и вот я, такой, как есть. Я стал знахарем. Я сделал это не из упрямства, а потому, что с детства чувствовал — это мой путь.              Я влюбился. Сначала — в травы, в исцеление. А потом в своего учителя. В человека, которого вы просили избегать. Я не смог. И не хочу.              Его зовут Тэхен. Он добрый, внимательный, мудрый. С ним рядом я не боюсь. Ни мира, ни себя. С ним я чувствую себя целым.              Я не прошу вас понять всё сразу. Но прошу: не отвергайте меня. Я больше не вернусь жить в ту жизнь, которую вы мне строили. Но если вы захотите меня увидеть — я приду. Или напишу, когда мы устроимся на новом месте. Если захотите — приезжайте. Я буду ждать. Всегда.              Я люблю вас. Всегда любил. И надеюсь, однажды вы увидите, что я всё-таки стал тем человеком, которым вы хотели гордиться.       

      Ваш сын, Чонгук

             Расстояние между деревнями было небольшим и уже на следующий день ему пришло ответное письмо, которое надолго оставило след в сердце Чонгука.              Мы прочли твоё письмо. Не раз. Сначала — с гневом. Потом — с болью. Сейчас пишем тебе, потому что, несмотря ни на что, ты остаёшься нашим сыном.              То, что ты описал… Мы не понимаем этого. Не можем понять. Всё, чему нас учили, говорит, что это — опасно. Грешно. Что с этим не живут — от этого бегут. Ты ведь знал, как мы к этому относимся. Знал — и всё равно выбрал.              Ты не оправдал наших надежд. И нам тяжело это говорить. Но ещё тяжелее — думать, что ты погиб. А именно это мы решили, когда не нашли тебя после пожара. Теперь знаем, что ты жив — и это самое главное.              Мы не можем благословить твой путь. Сейчас — не можем. Нам нужно время, и, может быть, много. Мы не ждём писем. Но если однажды ты захочешь вернуться — не с оправданиями, а просто чтобы поговорить — мы, возможно, найдём в себе силы выслушать тебя.              Береги себя. Где бы ты ни был.              Вот так, в один миг Чонгук потерял родителей. Не смерть разлучила их, а страх. Он не знал, простят ли они его когда-нибудь. Хотя в глубине души всё равно оставалась надежда, что однажды они поймут. Он больше не вернётся в ту деревню. Не будет ждать, не будет искать встреч. Его близкие сделали свой выбор, а он — свой. И теперь их пути разошлись.              Той ночью Тэхен долго обнимал его, сцеловывая слёзы, и делил с ним тишину. Ответ родителей был не проклятием, но и не прощением. Что-то посередине. Необратимая черта.              — Хочешь остаться здесь ещё на пару дней? — спросил Тэхен. — Или пойдём дальше?              — Нет, продолжим путь. Нам больше нечего ждать.              На рассвете они ушли. Налегке, взяв с собой лишь уцелевшие записи матери Тэхена, письмо и немного еды. Больше их здесь ничего не держало.