Hindsight Is Not Perfect

Глава 1: Второй шанс? Мир — понятие, казалось бы, простое. Но для Энакина Скайуокера оно всегда оставалось чем-то странным и непонятным. Слово само по себе было грамматически элементарным, и смысл его, казалось бы, должен был быть столь же очевидным. Но для него — нет. Не совсем. По крайней мере, не тогда. В юности он ассоциировал мир со скукой. Для его юного ума покой был возможен лишь через занятия, которые не могли удержать его внимания. Мир находили в медитации — но он едва мог усидеть на месте. Мир находили в прощении обид — но это на Татуине зачастую означало гибель или, в лучшем случае, долги. Мир искали во внутреннем размышлении — но это только усиливало ощущение собственной неадекватности. Мир был синонимом спокойствия и равновесия. Но Энакину нравился другой мир — дикий, нестабильный, такой, где только его уникальные навыки позволяли балансировать между жизнью и смертью. Он стремился к признанию и преуспевал там, где другие не могли — или не хотели — идти. Он трудился, чтобы заслужить восхищение, стать тем, на кого равняются. Потому что это дало бы смысл жертвам, на которые он пошёл. Он хотел стать тем, кем раб никогда не смог бы быть. Он ненавидел скуку — и потому не дорожил покоем. Но следовал установленным правилам: сначала в память о Квай-Гоне, потом — об Оби-Ване. Во времена Войн клонов он начал понимать: мир — это не только желанное, но и необходимое. Он хотел сражаться ради азарта, а не ради выживания. Он по-прежнему не отказывался от внимания, но платой за него были солдаты, которых он оставлял на полях сражений, и мирные жители, потерявшие дома, семьи, жизни. Он хотел положить конец войне, гибели, разрушениям — и это стало для него определением мира: отсутствие битв. Он боролся за Республику, чтобы вернуть этот мир, но с результатами, которые трудно было назвать впечатляющими — что бы ни говорили голоновости. Когда война закончилась — то, чего он так отчаянно хотел, наконец случилось — это произошло ценой всего, ради чего он сражался. Он не любил возвращаться мыслями к тому дню. Но всё равно возвращался. Снова и снова он прокручивал в памяти события, от которых перед глазами краснело, а желудок сводило от вины. Это приносило ослепляющую боль, не покидавшую его — пронзительную, жгучую, сдавливающую грудь. Боль, которая бы лишила дыхания, если бы не респиратор. Эта боль давала силу Дарту Вейдеру — каждый раз разрывая на части то немногое, что ещё осталось от сердца. Это не стоило того. Конец войны не принёс мира. Не настоящего. Да, при Империи не было масштабных конфликтов, но назвать её воплощением мира было бы абсурдом — как бы он ни пытался в это верить. Он никогда не признавался в этом — даже себе, — но в глубине души, в той чёрной пустоте, где хранились обломки сердца, он знал: галактика превратилась из вспыхнувшей сверхновой в поглощающую чёрную дыру. Он игнорировал это. Перестал заботиться. Отказался от самого понятия мира — как от фальшивой, недостижимой мечты. А если он сам больше не нуждался в этом детском идеале — почему должна нуждаться остальная Вселенная? Он ненавидел идею личного покоя, боролся с ней, отвергал её — а потом, став ситхом, вовсе отказался. Что, наверное, и делает факт того, что он, возможно, всё же обрёл его, ещё более невероятным. Он сумел отступить от тьмы. И только теперь понял, почему люди — почему джедаи — стремились к миру. Это не было скучным состоянием, не было простым отсутствием сражений. Истинный мир — это якорь в штормовом море, тихая гавань для обречённого корабля, свет, рассеивающий метафорическую тьму. Это было нечто большее — и теперь он знал: прежде он отвергал покой лишь потому, что не знал, каким он может быть на самом деле. И «освобождение» даже близко не описывало того, что он чувствовал. Было странно осознавать, что только отказавшись от тьмы, он начал чувствовать настоящую свободу. Кодекс ситхов утверждал, что тёмная сторона Силы освобождает. Но он никогда не чувствовал себя свободным. Забавно, что он не понял этого раньше — когда теперь это казалось таким очевидным. Наконец. Все его детские неуверенности, подростковые разочарования и взрослая жизнь — всё это десятилетиями мучило его подсознательно, одновременно и беспощадно. Корни многих проблем, которые когда-то казались жизненно важными, теперь вдруг стали... ничтожными. Он ощущал тепло, мужество и мягкую тишину — зов домой, в место, где можно отдохнуть, где всё, что он совершил, больше не имело значения. Смерти нет. Есть Сила. Его глаза с трудом оставались открытыми; даже когда он поднимал веки, он едва различал что-либо сквозь шлем. Лёгкие не получали достаточно кислорода, конечности почти не откликались. Он был уверен: молния, пронзившая его, когда он поднял Императора, повредила слишком много систем. Спасти его жизнь — по крайней мере, в оставшееся время — было невозможно. Он умирал. Он всегда боялся смерти и боролся с ней с таким отчаянием, что это казалось безумием даже среди других разумных существ. Но теперь... теперь, когда он сделал выбор, в правильности которого не сомневался ни на мгновение, теперь, когда уничтожил того, кого ошибочно считал своим спасителем и другом, теперь, когда совершил то, что должен был сделать много лет назад, — смерть больше не пугала его. Он мог уйти спокойно… и это ощущение выходило далеко за пределы «хорошо» — оно было почти чудом. Человек рядом с ним — это был Люк, правда? Да, его подпись в Силе была узнаваема — согнулся под тяжестью безжизненного тела отца. Вейдер… нет, Энакин. Теперь он снова был Энакином. Он заметил, как изменилась перспектива — он упал. Но боли не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал, кроме горящих лёгких. И Люка. Он снова ощущал своего сына — и Силу. Не мрак, бушевавший в нём десятилетиями, а ослепляющий свет и покой… Вокруг него сновали люди, торопливо и напряжённо. Вероятно, сражение снаружи складывалось не в их пользу. И всё же они держались — следовали инструкциям, выполняли протоколы. Впервые за более чем двадцать лет Энакин почувствовал гордость за людей, которых он тренировал, и одновременно — боль от осознания, что скоро их всех не станет. Забавно, как спокойным казалось всё остальное. Никто бы не догадался, что станция, на которой они находились, вот-вот будет уничтожена. Он закрыл глаза лишь на мгновение, смакуя последние мгновения, пока Люк тащил его за собой. Возможно, стоило сказать ему оставить его. Он этого заслуживал, с учётом всех своих преступлений. И всё же он знал: Люк покинет станцию живым. А он — нет. Откуда знал? Возможно, из Силы. Возможно — просто чувствовал. Это уже не имело значения. Пока его сын жив, он мог вынести всё. Сколько времени Люк тащил его, Энакин не знал. Возможно, до ангара. Но слишком скоро они остановились. С огромным усилием он заставил себя снова открыть глаза. Где они? Он узнал днище корабля — они были в ангаре. Почему остановились? Люк выглядел измученным. Почему не использует Силу? Может, не мог сосредоточиться. У мальчика было слишком мало времени на обучение, а его только что едва не убило током. В нём вспыхнула искра раздражения, но он подавил её. Ему не хотелось омрачать последние минуты жизни. Он просто улыбнулся, глядя на встревоженное лицо, так похожее на его собственное. Хотя знал — сын не может его видеть. — Люк… Он не ожидал, что говорить будет так больно, но быстро справился — бывало и хуже. — Помоги мне… снять маску. Сын нахмурился. — Но ты умрёшь. Энакин слабо улыбнулся: — Это уже не остановить. Позволь мне... хоть раз... взглянуть на тебя своими глазами. Люк неохотно подчинился. Его пальцы нащупали замки шлема, и он медленно, почти благоговейно снял его, затем вторую часть. Энакин не видел ничего, кроме внутренности своей гипербарической камеры, вот уже много лет, и открывшаяся картина захватила дух. Он не ожидал красок на Звезде Смерти — Император не терпел проявлений излишней красоты. Потому голова сына на сером фоне казалась особенно яркой. Но больше всего — его глаза. Ясные, голубые, твёрдые. Когда-то и его глаза были такими… разве нет? Он знал: да. Хотя всё это казалось сном, который и не был реальностью. Люк, похоже, ожидал увидеть кого-то иного. Его лицо выражало грусть и растерянность. Возможно, он надеялся увидеть отца — а не бледную, изуродованную оболочку, едва ли напоминавшую человека. Но Энакин всё равно улыбнулся. Он получил то, чего хотел — и перед ним было самое прекрасное, что он мог себе представить. — Теперь иди, сын мой… — произнёс он, выдохнув мысль, которую держал в себе. — Оставь меня. Люк покачал головой: — Нет. Ты пойдёшь со мной. Я тебя не оставлю. Я должен тебя спасти! — Ты уже… спас меня… — прошептал Энакин, с трудом выговаривая слова. — Ты был прав. Насчёт меня. Передай своей сестре… ты был прав… И, не в силах больше сдерживаться, он закрыл глаза — и позволил себе то, чего никогда не позволял: отпустить. Он растворился в объятиях Силы. Он чувствовал, как его сознание медленно дрейфует в успокаивающих волнах — впервые за долгое время он позволил себе довериться этому ощущению. И это было удивительно приятно — снова доверять. Он плыл в тепле Живой Силы, и в голове начали рождаться мысли. Первая – о том, как он благодарен своему сыну; сыну, который верил в него и любил его настолько, что не обращал внимания на то чудовище, которым он стал. Вторая мысль имела гораздо более мрачный оттенок, словно кто-то шептал, что ему здесь не место; что он этого не заслуживает. Однако в тот момент он понял, что ему всё равно, и поэтому оставил эту мысль позади, вместе с остальной тьмой. Третья мысль – о том, когда же его сознание и самоощущение прекратят существовать. Когда он растворится в свете и станет по-настоящему единым с Силой? С одной стороны, ему не нравилась эта идея, но с другой – он не мог не предвкушать её. Тогда он действительно освободится от своего бремени. И тут — неожиданно — перед ним начал проявляться лес. Полный жизни, такой яркой, какой он раньше не замечал. Где он был? Это всё ещё Сила? Или её часть? Вокруг царила темнота — но не холодная, привычная тьма. Эта была тёплой. Живой. Он всё ещё ощущал покой. Он почти неосознанно двинулся вперёд, к огням. Один из них мерцал особенно ярко. Он подошёл ближе — перед ним был погребальный костёр. Он узнал маску, лежащую на вершине. Пламя разгорелось, и с каждым языком огня он чувствовал, как с плеч уходит тяжесть. Сожжение тела освободило его от последней привязанности к материальному миру. На другой стороне огня стоял одинокий скорбящий — его сын. Молодой человек, исполнивший свой долг, теперь поворачивался, чтобы присоединиться к празднованию. Друзья Люка — контрабандист и принцесса — смеялись, уворачиваясь от пушистых обитателей планеты. Люк двигался к ним с лёгкой походкой, получая тёплые объятия. Эвоки разложили еду — пир, на удивление аппетитный, даже для людей. Энакин почти мог поклясться, что среди напитков были и алкогольные. Даже дроиды, казалось, радовались. И, конечно же, радовались. Все они праздновали не только гибель Императора и Дарта Вейдера, но и конец эры террора. Эпохи, которую он помог создать. И которую он помог разрушить. Он наблюдал ещё немного. Потом Люк, будто почувствовав что-то, отстранился от толпы и подошёл к краю поляны. Он прислонился к дереву, глядя прямо на Энакина — и на двух силуэтов рядом с ним. Это неожиданное осознание вызвало первую за годы настоящую улыбку. Он обернулся и увидел Йоду и Оби-Вана. Они улыбались — и в их выражении было прощение. И это принесло Энакину бесконечное облегчение. Он снова посмотрел на Люка. Сын тоже улыбался — широко, от щеки до щеки. Та самая улыбка, которую он унаследовал от своей матери. На один короткий миг всё было правильно. Мирно. Он наслаждался этим моментом. Вот чего он искал всю жизнь? Он хотел сказать многое. Очень многое. Но прежде чем успел произнести хоть слово, видение исчезло. Всё померкло, и он вновь вернулся к своему бесцельному, но мирному плаванию в потоке Силы. Он был бы рад остаться здесь навсегда… но вдруг тишину нарушил голос. — Энакин, если бы ты мог изменить что-то в своей жизни… ты бы это сделал? Он узнал голос. Оби-Ван. Он замолчал, погружённый в воспоминания. Лица джедаев, люди, которых он когда-то запугал… жертвы… Падме. — Да, — просто сказал он. Ответ был очевиден. Но он был благодарен, что его спросили, а не осудили. — Тогда считай это моим подарком. Взамен за то, что я оставил тебя. — Ты… оставил меня… — начал он, но почувствовал, как присутствие Оби-Вана отдаляется. Он потянулся, чтобы вернуть его. — Подожди... Оби-Ван! Мастер! Но прежде чем он успел что-либо понять, свет исчез из его сознания, оставив после себя пустоту — и неясное чувство, что что-то только начинается. хХх Сознание медленно возвращалось к нему. Казалось, мир вращался, и часть его жаждала лишь одного — остаться в сладком забытьи. Сон, из которого он пробуждался, был… прекрасен. Иного слова и не подобрать. Он хотел удержать его, спрятать, закутаться в нём — прежде чем снова вернуться в отвратительное существование, коим была его жизнь. Но он знал: такие попытки обречены. Он отказался от желания ускользнуть обратно в сон и позволил осознанности нарастать. Однако с каждой секундой он всё отчётливей понимал: что-то не так. Летаргическое сознание вернулось к старой привычке — анализировать, разбирать, искать несостыковки. Первым делом — дыхание. Он не слышал знакомого шипения респиратора. Грудь не охватывал привычный холод от вдоха через фильтры… Более того, он мог почувствовать вкус воздуха. Такого с ним не случалось со времён Падения. Он чувствовал руки. Ноги. Желание остаться во сне было окончательно отброшено — он рванулся к реальности. Глаза распахнулись. Мир ворвался к нему буйством цвета, и он тут же снова их закрыл. Для кого-то это не было бы чем-то ярким. Но не для того, кто смотрел сквозь красные линзы почти четверть века. Рука тут же метнулась к лицу. Пальцы коснулись не стали, не швов маски — кожи. Мягкой, живой. Он заставил себя открыть глаза снова. Опустил взгляд — грудь. Одежда. Простая туника и спальные штаны. Ни панели контроля жизни, ни блестящих трубок, ни гудящего чёрного корпуса. Лишь тёмно-рыжая ткань, поношенная, выцветшая. Его тело — худое, настоящее. Он не видел это снаряжение более тридцати лет. И всё равно узнал его сразу. Оглянувшись, он впитывал тёплые оттенки окружающего. Маленькая комната. Потёртые ковры. Непарные занавески на старом транспаристиловом окне. Всё знакомо. Бедность, да. Но — дом. Его дом. С Татуина. Тот самый, из которого он ушёл почти сорок лет назад. Он сидел, оцепенев, позволив разуму осмыслить происходящее. Безуспешно. Что это? Видение? Жизнь после смерти? Симуляция? Его сознание заключено… кем? Ради чего? Или — — Эни? — голос из другой комнаты вонзился в сердце, пронзил разум. Он не мог дышать. Нет. Нет-нет-нет. Это был сон. Обязательно сон. Её не может быть здесь. Она не чувствительна к Силе. Её сознание не могло сохраниться. Но он слышал шаги. И чувствовал её. Она вошла — в том же самом старом дверном проёме, с полотенцем на плече, придерживаясь за стены, как делала всегда. Как будто и не прошло десятилетий. — Мне показалось, я тебя услышала, — сказала она с мягкой, почти сонной улыбкой. Её глаза вспыхнули, когда она увидела его. Его — сына. Он не мог говорить. Просто не мог. Это не может быть реальностью. Возможно, это всего лишь проекция, отголосок памяти, но… он не осмеливался нарушить её. Одной его фразой всё могло исчезнуть. Половина его жаждала броситься к ней, заключить в объятия, не отпускать никогда. Другая — бежать прочь, сгорая от стыда. Он не заслуживал этой встречи. Не заслуживал её. Но не мог отвести взгляд. Она, кажется, заметила странность. Её лицо потемнело от беспокойства. Руки нашли друг друга, переплелись и сжались. Он знал это движение — она делала так, когда что-то шло не так. — Эни… ты в порядке? Нет. Совсем нет. Но он не мог позволить этому образу — реальному или нет — ещё больше тревожиться. Он не смог вымолвить ни слова. Но кивнул. Её хмурый взгляд сменился на скептический. — Ты уверен? Он снова кивнула. Женщина продолжала внимательно изучать его, совершенно не обращая внимания на его заверения. Затем она подошла к его кровати и опустилась на колени рядом. Он вздрогнул и отвернулся. Он знал, что это лишь усилит её тревогу, но не мог с собой справиться. — О, Эни, пожалуйста, скажи мне, что случилось, — тихо произнесла она. В её голосе звучала мольба. Затем она прикоснулась к нему, положив ладонь на его щёку и челюсть. Он вздрогнул, резко отшатнулся, издав сдавленный возглас. Часть его разума с горьким презрением отметила, как он, тёмный лорд ситхов, запаниковал при прикосновении простой женщины. Другой части было всё равно. Это не могло быть правдой — и всё же… было. Как? — Эни?! — воскликнула она. В её голосе смешались растерянность, страх и боль. — Т... ты настоящая? — спросил он высоким, резким голосом. — Конечно, это я, Эни, — медленно ответила она, снова протягивая к нему руку. Он застыл, не в силах отстраниться — разум отчаянно отрицал происходящее, но он не хотел причинить ей ещё больше боли. — Почему ты так думаешь? Она, кажется, предугадала его реакцию — её рука остановилась в нескольких сантиметрах от него, словно приглашение, застыв в воздухе. Он покачал головой. — Ты была мертва. Ты умерла. Я видел это. Я чувствовал это! В её глазах мелькнуло узнавание. — О, Эни, это был всего лишь сон. Я здесь. Я жива. Энакин напрягся. Это всё был просто сон? Вся его жизнь? Джедаи, Войны клонов, ситхи, Восстание, Империя... Нет. Он не мог в это поверить. Никогда. Всё было слишком реальным. Он знал слишком многое. Он до сих пор мог наизусть цитировать учения ситхов — и даже заповеди джедаев, если уж на то пошло. Он не мог узнать всё это из простого видения… не так ли? Он никогда не слышал о видениях, настолько подробных... — Эни? — вырвал её голос из его мыслей. Она по-прежнему не двигалась. Его взгляд скользнул от её руки к лицу. Она прикоснулась к нему. Значит, она действительно здесь. Так ведь? Его разум лихорадочно перебирал возможные объяснения. Это не могло быть видением или воспоминанием. Симуляция? Нет, слишком правдоподобно. Ментальная ловушка? Воздействие Силы? Возможно... но всё это казалось неправильным. Мог ли он каким-то образом очнуться в прошлом? Это возможно? Он посмотрел на её руку и неуверенно протянул свою, почти ожидая, что ничего не почувствует. Но его пальцы коснулись тёплой, загорелой и слегка шершавой кожи... Её рука сжалась вокруг его пальцев, и в её серых глазах вспыхнуло облегчение. Она была настоящей. Она действительно здесь. О, Сила... что это значит? Последствия были ошеломляющими, но всё это казалось правильным. Как это произошло? Он вспомнил Люка… и понял, что, вероятно, умирал. Потом был праздник... потом Оби-Ван? Что-то о втором шансе? Это было на самом деле? Что…? — Теперь ты мне веришь? — спросила мать, прерывая его размышления. И тут до него дошло. Это. Было. Реально. В последующие дни и месяцы он ещё не раз упрекнёт себя за слабость. Он был генералом Энакином Скайуокером, рыцарем-джедаем и командиром армии Республики, и Дартом Вейдером — вторым после самого Императора. Его поведение не должно было сводиться к такой недостойной сентиментальности. Но в этот момент он не был ни ситхом, ни джедаем, ни военачальником. В этот момент его сознание полностью соответствовало его телу — он снова стал девятилетним мальчиком. Он потянулся вперёд, не думая, обнял её за шею и вцепился в её тунику, уткнувшись лбом в её плечо. — Мама… — прошептал он, едва выдавливая слова. — О, Эни, — прошептала она в ответ, обнимая его. — Всё будет хорошо. Я с тобой. И не уйду. Он знал, что она не сможет сдержать это обещание. У неё не было ни возможностей, ни свободы, чтобы остаться, — но он всё равно кивнул. Сейчас он не хотел ничего, кроме как держаться за того, кого не надеялся увидеть вновь. Она была здесь — живая, целая, крепкая. Не та измождённая, угасающая женщина, которая едва могла поднять руку, чтобы сказать, что любит его. Перед ним была та, кого хранило его сердце: сильная, преданная, с железной волей и бесконечным теплом, несмотря на всё, что ей довелось пережить. — Тсс… — прошептала она, поднимая его и разворачиваясь, чтобы сесть на его кровать, держа его в объятиях. Она покачивалась взад и вперёд на скрипучем матрасе и тихо начала напевать. Знакомая, почти забытая мелодия всплыла в его памяти, когда её низкий голос мягко коснулся нот. Она, видимо, почувствовала, как сильно ему это нужно. Они сидели так долго… и он не мог быть более благодарен.