The Death of Peace of Mind

Did we take too many chances

Did we let too many pass us

Did we throw it all away

Did we light too many matches

Turn ourselves into these ashes

Did we throw it all away

We walk through the fire

Is there a way out

Walk Through the Fire

ZAYDE WØLF & Ruelle

      Первое, что видит Виктор перед собой — это звёздное небо. Оно немного крутится перед глазами, искажаясь по краям в красные разводы, и он думает о том, что всё ещё остался в Астральном мире. Звёзды, алые всполохи… Но потом вдруг что-то горькое подкатывает к горлу, и он резко подбрасывается на локтях. В траву под его лицом изо рта льётся какая-то тёмно-фиолетовая слизь. Он кашляет и задыхается, пытаясь прочистить нутро от неё. По телу, давно ничего не чувствующему, пробегают мурашки от ветра. Руки судорожно хватаются за землю, вырывают с тонким звуком травинки…       Нет. Он точно не в Астральном мире. Перед глазами болтаются тёмные, отросшие почти до плеч волосы. Во рту горько, мерзко. А в разуме — пусто, сыро и тихо.       Виктору необходимо несколько долгих минут, чтобы осознать, что он, голый, лежит под ночным небом посреди равнины, заросшей травой и цветами. Что горы, закрывающие треть неба, почему-то ему знакомы, хотя он уверен, что ни разу тут не был. Что сейчас лето, но всё же ветер довольно прохладный, и да, ему, чёрт его дери, наконец-то действительно холодно. Что он человек. И что в десятке шагов от него, также в траве, спиной к нему, лежит ещё кто-то.       В памяти сверхновой вспыхивает имя.       — Джейс!..       Проклятое тело отказывается ему подчиняться. Он таранит лицом землю не раз и не два, пока судорожно пытается добраться до неподвижно лежащего неподалёку мужчины. Но Виктору всё равно: даже если его разбивает стремительно прогрессирующий паралич, даже если мерзкая слизь выжрет ему всё нутро — он должен добраться до Джейса.       Первое прикосновение обжигает, и Виктор едва тут же не начинает плакать: Джейс горячий! Каким всегда и был. Кое-как перевалив его за плечо на спину, он тут же приникает ухом к его носу и рту. Дышит! Джейс горячий и он дышит. Живой!       — Джейс!.. — снова пытается позвать его Виктор, судорожно ощупывая. Голос хрипит и срывается, его всё ещё немного мутит, но руки не получается остановить ни на мгновение. Проприоцепция буквально сходит с ума от количества сигналов, мозг не успевает всё обработать. Виктору кажется, что он зависает и клинит, как ржавая заводная игрушка, ожидая вот-вот появления металлического скрежета в своей голове. Но нет: его тело настолько насквозь человеческое, что начинает крупно дрожать от холода, и Виктор инстинктивно прижимается к груди Джейса, ловя тепло и тяжёлое сердцебиение кожей.       Отчего-то паническое состояние тут же отступает. Он горячий, дышит, сердце бьётся, живой — значит, придёт в себя. Логические цепочки в мозгу пока что выстраиваются только так, по одному звену за раз, повторяя все предыдущие перед новым шагом. Виктор надеется, что это временное явление, но куда важнее то, что он ощущает сейчас кожей. Закрывает глаза и пытается выровнять дыхание, поймать ритм Джейса.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       После года в теле металлического Вестника придётся снова научиться дышать. Но ничего. Это нестрашно. Он всегда был умным студентом, что всё схватывал на лету. Уж базовые потребности быстро выучит заново.       Первое движение — едва ощутимое. Судорога, проходящая по телу. А за ним почти сразу приходит шевеление. Глаза Джейса ещё закрыты, но рука тянется к голове, заторможено, дрожа. Он потирает лоб, подрагивающие веки. Плавный ритм сердцебиения сбивается на бег. Джейс резко открывает глаза — широкие от шока и непонимания.       — Джейс!..       Виктор подхватывается, нависает над ним. Сжимает ладонями чужие щёки — возможно, слишком сильно поначалу с непривычки, но тут же отпускает. На лбу партнёра отливают серебряным отпечатки пальцев, ловя свет звёзд.       — В-Виктор… — Меж кустистых бровей складки непонимания и неверия. — Это… сон?       — В-вряд ли. — Виктор мотает головой, тёмные и серебристые волосы хлещут его по щекам. — М-мне холодно.       Крепкие руки партнёра вдруг обнимают его: инстинктивно, до того как мозг успевает обдумать эту мысль. Виктор снова оказывается на горячей груди, но на этот раз — не по своей воле.       — Ты… мы… живы? — потрясённо выдыхает ему в макушку Джейс.       — Похоже на то. Н-но я не…       Виктор вдруг резко замолкает. На плечо Джейса ложится ледяная ладонь.       — П-пусти меня.       Партнёр подчиняется, хоть и заторможено.       А Виктор не может оторвать взгляда от того, что он случайно увидел в траве неподалёку от них. Ноги слушаются ещё очень плохо, и он даже не пытается подняться, просто подползая к находке.       — Эт-то он…       Виктор стискивает в пальцах белую ткань, покрытую разноцветными разводами аномалии.       — Он п-перенес нас. Заплатил Хаосу последнюю цену за аннигиляцию. Вывернул дикую руну н-наизнанку и выбросил нас сюда…       Он тянет ткань — и кутается в неё, как в плащ. Кивает на лежащую в траве остальную одежду. — Бери, Джейс. — Он? Похоже, собственная нагота становится для партнёра сюрпризом. Джейс подхватывает лежащие на земле вещи, но вдруг замирает. Его взгляд падает на собственную ногу — испещренную разводами. На запястье — словарь диких рун. На его лице появляется гримаса, похожая на отвращение, и он второпях натягивает свободные штаны и рубашку, скрывая от глаз искажённые участки кожи. Виктор дотягивается до кривого зелёного посоха и с его помощью наконец-то поднимается на ноги.       — Уже неважно, — мотает головой.       Внутри сосуще пусто. Виктор не испытывает эмоций по поводу кончины своей альтернативной версии — ему скорее странно в целом ощущать себя… так.       Живым.       Материальный мир для него словно чужой. Воспоминания пережитого переплетаются в сумбурную абстракцию. Когда он думает об этом, голова начинает раскалываться на куски, так что Виктор решает просто не давать мыслям тесниться. Озябшее тело всё ещё слегка потряхивает, ноги ощущают траву и прохладную землю. Эти чувства — словно из другой жизни. Впрочем, так и есть… даже из другого мира.       Джейс тоже поднимается. Его качает, левая нога подгибается, и он прихватывает её рукой за бедро, морщась. Стискивает челюсти до желваков, осматривается… и вдруг потрясённо вздыхает:       — Я знаю это место.       Виктор тоже. Внутри черепа царапается, пытаясь выбраться, его-не его воспоминание.       — И я… помню.       — Да. — С губ партнёра срывается горькая усмешка. — Это ведь был ты. Всегда.       Легче от этих слов Виктору не становится. Страх за жизнь Джейса отступил, оставив после себя лишь усталость и зябкую дрожь. Но Виктору кажется, что в этом виноват уже не горный ветер, а металлическое послевкусие.       Джейс ещё раз оглядывает округу и неуверенно, но всё же вытягивает руку куда-то в сторону, где равнина уходит вниз пригорком.       — Город должен быть там.       Город… объятый войной, переполненный алым. Кровь. Боевые штандарты Ноксуса. Виктор под накидкой стискивает свой локоть до боли. Ему не хочется возвращаться в Пилтовер. Если бы они были дома… за его деяния самая глухая, тёмная и глубокая камера Стиллуотер стала бы его пристанищем до конца жизни. Парадоксальное желание заползти в подобную дыру накрывает Виктора с головой. От воспоминаний о белых с золотом башнях Пилтовера начинает мутить сильнее, чем от перемещения.       Здесь никто не знает…       — Виктор? — Горячая ладонь сжимается на его плече. — Мы не знаем наверняка… там ли он. И что это за реальность. Но замерзнем здесь, в горах, если останемся. Нужно идти.       — Да… ты прав. Нужно идти.       Первые шаги даются с трудом, но дальше становится легче. Виктор не чувствует боли, не чувствует потребность в хромоте, не ощущает сдавленности в груди. Пожалуй, его тело можно назвать здоровым — насколько подходит это слово в его случае.       Чего нельзя сказать о партнёре. Джейс сейчас — словно воспоминание о нём самом. Припадающий на ногу и придерживающий бедро ладонью, с поджатыми губами и упрямым взглядом. Упрямее обычного, жёстче.       Виктор испытывает укол болезненного сочувствия. Подходит ближе и подныривает под свободную руку Джейса, подставляя плечо. Его тут же накрывает смешанными чувствами от контакта с чужим телом — вне страха за его жизнь, — но Виктор перебарывает их, глотая на потом.       Партнёр, получивший молчаливую помощь, замирает на мгновение, напряжённый словно под ударом тока. Виктор ощущает вспышку протеста. Знакомое чувство. Но Джейс сглатывает горечь, покорно и молча.       Они добираются до края пригорка и видят раскинувшиеся под их ногами Пилтовер и Заун. Погружённые в люминесценцию, яркие и праздничные. На полотне моста между ними видна ярмарка, прожекторы прорезают небо, а звуки музыки доносятся даже до них. Виктор вздыхает — на лице Пилтовера нет башни хекс-врат. Как и ожидалось: вся их работа — лишь бессмысленные амбиции дураков.       Вздох облегчения срывается и с губ Джейса.       — По крайней мере, это не выжженная пустошь с мёртвыми.       В какой-то степени это делает жизнь сложнее. Виктор погружается в сомнения.       — Нельзя в таком виде идти в Пилтовер. Миротворцы здесь наверняка не лучше наших.       — Значит, в Заун.       Легко сорванные с потрескавшихся губ слова.       Когда они добираются до Пилта, Виктор сворачивает вниз по течению и ведёт их по собственной памяти. Заун отличается от того, в котором он вырос и прожил почти двадцать лет, но всё же трущобы — его родной дом.       Здесь чище. Газы фабричных выхлопов стелятся лишь в самом низу. Раньше, поднимая голову, Виктор мог увидеть лишь смог и лабиринт ржавых труб. Сейчас же улицы Зауна перемигиваются зелёными витражами с электрическими фонарями, а посреди ночи по каменным мостовым бегают без страха дети. Не беспризорники — обычные дети с яркими ярмарочными флажками. В горле сжимается.       Виктор ведёт их переулками и останавливается в подворотне на другой стороне от небольшой площади. Прямо напротив них — здание с говорящей вывеской «Последняя капля».       — Дождемся, когда всё успокоится, — проговаривает он, помогая Джейсу присесть на старую бочку.       Тот сдерживает вздох облегчения. Выпускает его через ноздри, плотнее сжимая губы. Растирает ногу, осматривает непривычный пейзаж.       — Здесь… не так, как у нас.       — Я вообще никогда не видел в этой части города живых растений… — задумчиво проговаривает Виктор.       Деревья внутри стеклянных оранжерей поражают его. Заун выглядит так, как он и мечтал: полноценным. Живым. Отсюда не хотелось бежать сломя голову, спасаясь от живодёров или наркошей, готовых всадить в тебя ржавый гвоздь за дозу Мерцания.       Этот мир — результат нашего провала.       Виктор уверен в этом.       — Одно было точно, — неожиданно отзывается Джейс. — Дерево, вокруг которого Экко организовал поселение.       — Здесь в этом нет необходимости. — Виктор качает головой. — Оглянись вокруг. Заун и Пилтовер живут сообща, не скаля друг на друга зубы. Они смогли сделать нечто столь чудесное даже без хекстека. Мы считали магию панацеей, а в итоге она чуть было не погубила всё… Хеймердингер был прав. Некоторые тайны должны оставаться таковыми.       — Знаю. Я видел, как всё могло кончиться. Я был там.       Виктор обхватывает себя руками, прислонившись спиной к противоположной от Джейса стене. Ему зябко-колко, неуютно в живом теле.       — Зачем он оставил нас жить? Я не понимаю этот замысел… Он мог спасти тебя. Ты стал бы героем Пилтовера, что защитил город от сошедшего с ума тирана… Но другой мир? И зачем здесь я… что ещё такого я могу принести, чего не хватало Рунтерре?..       Его начинает трясти, и Виктор с силой впивается ногтями в собственные плечи.       Ему ненавистна мысль о том, что с ним ещё не закончили. Небытие Хаоса — вот о чём он думал в последнее мгновение. Он смирился. Смирился со смертью. Смирился даже с жертвой Джейса, хоть и отвергал её всем своим нутром… А что сейчас?.. Он видит свою мечту о мирном цветущем Зауне во плоти — и ему плохо от этого. Он испытывает стыд и страх перед тем, что видит. Ужас охватывает его от того, что может случиться, прикоснись он к этому ожившему сну. Кажется, что от этого касания пойдёт гниль, и она разрушит всё вокруг… так, как он видел в воспоминаниях Джейса…       — Мне это не нужно, — отзывается тот, потирая сквозь рукав руническую россыпь. — Никогда не было нужно. Я хотел просто изобретать устройства, которые сделают жизнь лучше. Вместе с тобой.       Голос Джейса непривычно глухой, без эмоций. Грубоватый и сиплый. Он замолкает, крепко сжимая пальцы на собственной коже, словно хочет вытравить из неё всякое напоминание.       — И я бы не смог жить, убив тебя.       А он — смог…       Перед глазами навязчивые картинки.       Смог и заставил Джейса пойти на такое. Виктор стискивает ткань накидки и ненавидит того, кто носил её до него.       Почему… почему Джейс должен исправлять его ошибки? Почему он должен страдать из-за него?..       Его тело уже не оправится. Аномалия искалечила суть вещей — Виктор видит глубоко вгрызшуюся в плоть магию, которую уже не содрать, не стереть. Джейс отмечен ею. Он — тоже, но это его проклятье. Виктор будет нести его с позором до конца жизни. Но Джейс… Джейс этого не заслужил.       Остаток времени они проводят в молчании. Дожидаются, когда улицы станут свободнее: гуляния заканчиваются только к середине ночи. Из паба выходят последние посетители, и вывеска тускнеет, но в окне всё ещё пробивается слабый свет. Виктор снова предлагает Джейсу своё плечо. Но тот лишь мотает головой, решительно поднимаясь самостоятельно и первым шагая в сторону двери.       Над головой серебристо бьётся в танце колокольчик, когда они заходят. В пабе полутемно, тихо, но за стойкой горит лампа, и крупный мужчина с седым пучком на затылке басовисто отзывается, не поднимая головы от счётной книги:       — Мы закрыты.       Виктор замирает. Язык присыхает к нёбу, и он не знает что теперь делать.       Это Вандер. То, как он видел его в воспоминаниях. Снова — оживший сон старого шахтёра, что хотел мира в родном городе для себя и своих близких. Своих детей.       Зачем Виктор пришел сюда?.. Тело вело его практически на автомате — он помнил этот паб в том, своём, мире, как место, где царил закон и порядок. Пусть по слухам, но «Последняя капля» была для заунитов пристанищем отдыха и мира. Он подумал, что может Но теперь не мог вымолвить ни слова.       Вандер поднимает недоумённый взгляд на них — и его лицо резко приобретает изумлённое выражение. Он откладывает карандаш и подаётся вперед.       — Эй, парни. Что с вами приключилось?       — Вам лучше не знать, — хмуро выдаёт Джейс и, доковыляв до стойки, со вздохом опускается на стул.       Вандер хмыкает, но всё же достаёт два гранёных стакана и наполняет их янтарной жидкостью из бутылки.       — Так или иначе, потрепало вас знатно.       Виктор тоже добирается до пятачка света. Пить ему не хочется, но оказаться на улице за неуважение — больше.       — Нам нужна помощь, — тихо проговаривает он.       Вандер поворачивается к нему, и его взгляд неуловимо меняется.       — Ты из Расщелин, верно?       Виктор кротко кивает.       — Большой мир за пределами города вас не пожалел. Но спрашивать не буду — вы не первые и явно не последние, кто возвращается в родные места, едва дыша. Где ты жил?       Виктор называет квартал, и Вандер досадливо цокает языком.       — Оттуда все ушли несколько лет назад. Воздух всё ещё дрянь, плюс был обвал. Сейчас там лишь развалины.       На Джейса Вандер посматривает, но не обращается. Виктору кажется, что он узнал в нём пилтоверца, хотя тот слишком плохо выглядит даже для их пошарпанного мира. Что уж говорить про этот, блестящий.       Джейс потягивает крепкий напиток, не морщась. Поджимает потрескавшиеся губы и не вмешивается в диалог, пока в нём не возникает пауза.       — Мы не сможем заплатить за это. — Он покачивает стаканом. — Не сейчас… и нам негде жить. Если вы можете помочь, если есть какая-то работа…       — У твоего приятеля деловой подход. — Вандер обращается к Виктору, но кивает на Джейса. — Я это уважаю. За честную работу у нас и платят честно.       Партнёр смотрит на Вандера выжидающе.       Его явно задевает то, как заунит ведёт диалог не с ним, как всё равно смотрит на Виктора. Но остатки гордости он проглатывает вместе с алкоголем и терпеливо молчит.       — Мне бы пригодился в пабе такой крепкий парень как ты, — располагающе хмыкает Вандер. — А то я никак не могу отправить Паудер учиться. Теперь точно будет повод.       — Я уч… — начинает было Джейс, но быстро исправляется, — умею работать в кузне и с механизмами. Если это может быть полезно.       — Поспрашиваю. Рукастых парней у нас быстро разбирают. Но мне кажется, вам обоим не помешали бы люди вокруг. Выглядите совсем уж одичавшими.       — Спасибо. А что с жильём?       — Можете пока перекантоваться на моей мансарде. Там есть печка, рукомойник. Места немного, и спать правда, только на полу…       — Нам подойдет, — поспешно отзывается Виктор. Сейчас любой угол под крышей лучше чем ничего, не до церемоний.       Вандер хмыкает, поводит плечами.       — Завтра познакомлю вас с Силко. Он лучше ориентируется по городу, здесь везде его люди. Подсобит с квартирой.       Джейс вздрагивает, вскидывая лицо от стакана к бармену. Хотя, правильнее будет сказать, к хозяину этого заведения. Но он этого не знает. Как и многого о Зауне… Он помнит Силко криминальным авторитетом, который при всей своей беспринципности и алчности, хотел для Нижнего города лучшего. Но какой он здесь… это им лишь предстоит узнать.       Партнёр не высказывает свои мысли. Только делает ещё один глоток.       — Спасибо… — благодарно кивает Виктор. Имя уже готово сорваться с губ, но его опережают.       — Вандер.       — Да. Спасибо, Вандер.       — А вы…?       — Виктор.       — Джейс, — кивает партнёр, отодвигая пустой стакан. — Спасибо.       Вандер указывает на узкую лестницу наверх, спрятавшуюся за музыкальным автоматом.       — Поднимайтесь. Сейчас принесу одеяла.

***

      Мансарда оказывается больше, чем думал Виктор. Но жить в ней круглый год, наверное, не очень комфортно — такая печь не прогреет всё помещение. Да и помыться негде. В рукомойнике есть немного воды, на крючке рядом висит слегка запылившееся полотенце. Виктор в каком-то отрешённом состоянии понимает, что они с Джейсом в их мире пропустили ряд очень важных этапов, которые сейчас придётся навёрстывать: поиск жилья и работы, зарабатывание денег на жизнь… Помощник декана при Академии и протеже Кирамманов не нуждались в чём-то подобном. Честные деньги за честную работу — так сказал Вандер.       Зачем я здесь?..       — Держите.       Вандер сгружает на пол несколько одинаковых шерстяных одеял. Из шахтёрских запасов, понимает Виктор.       — И вот.       Он указывает на свёрток сверху.       — Там кое-какая одежда. Особенно тебе — не всё же в покрывале разгуливать.       Голос у Вандера шутливый, но Виктор чувствует от него легкую неловкость.       — Спасибо, — кивает он.       — Дрова в поленнице ещё были. Зажигалка и щепа там же. Отдыхайте.       Джейс первым делом принимается за растопку. Действует уверенно и споро — вычищает из печи остатки золы и ссыпает в чёрное ведро в углу. Раскидывает поленья так, чтобы между ними был воздух, распихивает щепу. Зажигалку какое-то время вертит в пальцах… усмехается и поджигает. Оставляет дверцу печи приоткрытой, наблюдая, как разгорается пламя.       Виктор подтягивает по одному тяжёлые одеяла и, сев на них, раскрывает свёрток. Внутри большой кожаной куртки (явно с плеча хозяина) оказывается две пары ботинок — большего и меньшего размера, с чистыми носками внутри, — короткие штаны, гетры, рубашка и красный жилет. Джейс тоже переводит взгляд на вещи. Протягивает руку к большому ботинку, задумчиво вертит его в руках. Отставляет пару, предназначенную для него, поближе к печи, чтобы грелась. Рядом — вторую.       — Судя по погоде, сейчас начало лета, — негромко проговаривает Виктор. — Скоро станет теплее ночью, не надо будет больше топить печь.       — Да, но на полу можно замёрзнуть даже в жару. — Джейс окидывает худощавую фигуру взглядом. — Лучше расстелить побольше одеял в несколько слоёв и укрыться одним.       Виктор не реагирует на слова партнёра. Пальцы ощупывают край рубашки, чувствуя её фактуру: переплетённые волокна, мягкость, маленькие узелки. Жилетка в отличие от неё — скользкая и прохладная, переливается под отблесками огня. Эта одежда явно принадлежит не Вандеру — кому-то ниже и сильно тоньше, похожему на Виктора. Но вопрос принадлежности сейчас его не волнует. Выпустив ткань из рук, он вытягивает свои ладони перед собой.       Длинные бледные пальцы увиты серебристыми нитями. Там, где раньше были волокна биомеханики, сейчас — кожа, носящая в себе память о былом. Кожа, что чувствует. Мозг молчит — не знает, как реагировать на это. Сейчас там, где была боль, дыра. Виктор не понимает, чем её можно заполнить. И некому подсказать: нет больше голосов внутри него. Ни голоса Хаоса, ни осколков воспоминаний других…       — Так странно чувствовать себя единственным в своей голове…       — А мне казалось, тебе и одному было тесно, — неожиданно усмехается Джейс.       Без горечи, без злобы.       Виктор лишь вздыхает. И стряхивает с плеч накидку, начиная одеваться.       Стыд от присутствия Джейса его не трогает. Столько лет и столько испытаний… Телесная неловкость будто бы последнее, что должно его волновать. Но чувствует: Джейс смотрит на него, словно замороженный. Взгляд неторопливо и невозмутимо проходится по всему телу — сверху вниз… и в какой-то момент партнёр вздрагивает, отворачиваясь к огню. Его пальцы на ручке кочерги сжимаются, а танцующие языки пламени высвечивают алые пятна на смуглых щеках.       — Тесновато, но сойдет… — в воздух рассуждает Виктор, закончив со штанами.       С рубашкой проще: она свободная, рукава-воланы. Немного старомодно — или даже скорее изысканно. Непривычно. Виктор всегда был аскетом в плане одежды. И до боли ностальгичным. Но сейчас его устроит что угодно.       Спать не хочется. То ли старые привычки, то ли последствия аномалии. Виктор пока не знает, как к этому относиться. Поднявшись на ноги, он проходит к зелёному витражному окну, оглядывая спящий Заун.       — Нас ведь здесь нет, верно?..       За его спиной слышится шорох расправляемых одеял. Джейс отвечает не сразу, обустраивая постель.       — Не знаю. В той реальности… я видел себя. Вернее, то, что от меня осталось. В этой… всё по-другому.       — Не думаю, что он отправил бы нас в мир, где живы изначальные версии. Здесь нет хекстека. Стоит узнать, на каком моменте случилась развилка. Но так или иначе, раз его нет, значит, мы не встретились. Возможно, твоя версия всё-таки вышла из окна. А моя сгорела от лёгочной болезни.       Голос у Виктора ровный, монотонный.       — Главное, что они не привели мир к геноциду.       Джейс говорит резко, почти грубо. На миг шуршание стихает, оставляя в комнате лишь треск поленьев и звуки улицы.       Виктор оборачивается.       У самой печи заботливо расстелены одно на другое одеяла. Джейс стоит на них, сжимая в руках ещё одно. Стиснув в пальцах, словно собирается изо всех сил рвануть на части. Напряжённые вздёрнутые плечи, опущенная голова. Он смотрит куда-то в пол невидящим взглядом, и на лице… на лице столько всего.       Злость, непонимание… боль.       — Джейс?..       Укол внутри. Видеть его такого — больно.       — Зачем мы здесь?.. — хрипло выдыхает он едва слышно. — Почему не остались там, в бесконечности… Не расплатились за всё, что сотворили?       Руки ослабляются, плечи опадают, и он с тяжёлым вздохом неловко усаживается на одеяло. Вытягивает левую ногу, бьёт по бедру кулаком.       — «Я хотел дать нам шанс…»… Снова? Что мы можем сделать теперь?..       У него внутри — такие же вопросы. Борьба с телом. Дыра в груди величиной с Бога.       Виктор возвращается. Садится напротив на колени. Кладёт обе ладони на заросшие щёки. Приподнимает, чтобы заглянуть в глаза. Снова колко — но от чужих волос. Горячо — от огня и кожи.       — Это уравнение, Джейс.       В малахитовых глазах напротив чернеет яма, пожравшая все его убеждения и устои.       — В нём одни неизвестные.       — А когда было иначе?       На губах появляется призрак знакомой Виктору улыбки. Едва различимый за густыми зарослями и потерянным взглядом. Джейс накрывает его руку своей и наклоняется вперёд, утыкаясь лбом в его лоб.       — Без тебя я не найду ответ. Без тебя всё это — не имеет смысла.       Виктор не считает себя ориентиром. Он также потерян.       — Я буду рядом. К тому же, я лучше в расчётах, чем ты.       — А я буду твоими руками, — без спора соглашается Джейс.       Он закрывает глаза, глубоко вздыхая.       Виктор автоматически гладит его по щекам. У самого внутри смешанные чувства, но разум подсказывает, что суть Джейса не изменилась. Тактильность его успокаивает.       — Сначала разберёмся с твоей ногой. Нужен ортез.       — Знаю. — Он морщится. — Завтра узнаем у Вандера, кто мог бы с этим помочь… или где можно добыть детали.       — Завтра узнаем.       Джейс трётся лбом о его лоб и гладит ладонь на своей щеке. Чуть сжимает её, словно хочет удержать… и нехотя отстраняется.       — Ложись. Здесь узко, но по крайней мере пол не будет таким холодным и жёстким.       Виктор бросает взгляд на расстеленные одеяла.       Концепция сна всё ещё кажется ему сомнительной. Но концепция спора из-за сна — ещё больше. Он не уверен, что уснет. Признаться честно, он вообще пока что мало в чём уверен. Но всё же молча вытягивается на краю, поближе к печи, лицом к ней. За решёткой пляшет огонь, и это зрелище может занять его надолго.       За спиной слышится шорох, ощущается движение. А когда они стихают, тепло касается между лопаток.       Виктор в смятении.       Жёсткие доски, прикрытые несколькими слоями одеял. Грубая ткань, запах пыли, железа, огня. Всё это кажется чудовищно настоящим.       Точечное тепло. Человеческое. Биение чужого сердца через тонкую ткань рубашки.       В опустившейся тишине Виктор непроизвольно сжимает пальцы. Кости, сухожилия, кожа — всё на месте. Но разум помнит иное: шорох потенциала между волокон, пульсацию астральных нитей, безграничность. Теперь он снова заперт в хрупкой плоти, дышащей слишком громко.       Джейс шевелится. Тепло мажет по спине, оставляя за собой светящийся штрих в голове у Виктора. И он замирает.       Это не прикосновение бога или монстра. Это Джейс. Тот, кто предал. Тот, кого он предал. Тот, кто здесь, потому что пожелал пойти за ним.       Тот, кто уже успел пожалеть об этом.       Год в биомеханическом теле научил Виктора не нуждаться в тепле. Но это тепло — живое, несовершенное, сбивающее с толку — раскалывает броню. Оно напоминает о лабораторных ночах, о плече друга под усталой головой. О том, что было до.       До хекс-ядра вместо сердца. До Хаоса. До алой и фиолетовой Скай.       Он хочет отодвинуться. Испугаться. Ощущение слишком уж… человеческое. А он забыл, как это — быть просто человеком рядом с другим.       Но не отодвигается.       Дыхание Джейса становится глубже. Уснул? Или тоже притворяется? На лице пляшет пламя из-за решетки печи.       Виктор закрывает глаза.       Где-то там, в параллельном мире, звёзды горели его волей. Стекались к нему, верные адепты, готовые на всё ради Вестника. Не смеющие коснуться его ибо Вестник был святыней.       Здесь же, в темноте, горит лишь одно: точка соприкосновения двух тел. Маленькое чудо, страшное в своей случайности и простоте.       Как назвать это чувство? И кому оно принадлежит? Мне? Или тому, кем я был? Виктор лежит на боку и боится пошевелиться.       Боится ощутить нечто большее, чем просто точка соприкосновения на спине? Или же боится потерять её?