The Death of Peace of Mind

      Джейс падает.       Не в пропасть — в собственное прошлое.       Сначала приходит запах: масло, паяльная лампа, кофе, пот. Знакомый до щемящего чувства в груди аромат лаборатории. Но что-то не так… Это смешение запахов родное, но гуще, тяжелее. Будто воздух пропитан ртутью.       Он открывает глаза.       Стены дышат. Буквально. Пульсируют, как лёгкие. Швы между кирпичами сочатся разноцветной переливчатой смолой. Чертежи на столе шевелятся, линии на бумаге извиваются, словно живые змеи.       И он здесь. Виктор.       Стоит у доски, спиной к партнёру. Пишет мелом уравнения, которые он не понимает. Его рука — настоящая, самая обычная плоть и кровь. Хочется подойди и обнять его, сжать ладонь с длинными узкими пальцами… но Виктор поворачивается, и Джейс примерзает к полу, не сделав ни единого шага.       Вместо глаз Виктора — две бездны, переливающиеся цветами аномалии, на щеках — золотые следы застывшей потали.       От этого взгляда хочется сбежать. В нём нет ненависти. Нет страха.       Только жалость.       «Ты опоздал», — говорит он, и его голос разносится механическим эхом, ударяясь о стены.       Джейс опускает взгляд, и глаза в ужасе распахиваются.       Молот уже в его руке.       Но не тот, что он создал. И не тот, что забрал из аномалии.       Он холодный.       Не просто металл, а словно клык мёртвого зверя, выкопанного из вечной мерзлоты. Когда пальцы сжимают рукоять, кажется, будто он трогает внутренности разобранного механизма, где каждую деталь знает слишком хорошо.       Рукоять обмотана не тканью.       Нет, это кожа с чертежами, пропитанная потом и маслом. На ней видно формулы, которые они с Виктором выводили ночами — теперь они выжжены, как клеймо. Пятна — одни похожи на кофе, другие… другие слишком тёмные, слишком липкие, даже спустя время. У основания словно манифест виднеется более крупная надпись «Через жертвы к прогрессу». Буквы второго слова шевелятся, дрожат, искажаются, превращаясь то в «убийство», то в «прощение».       Головка… пульсирует. Она живая.       По поверхности пробегают голубые прожилки, пульсирующие в такт сердцу Джейса. Иногда они вспыхивают фиолетовым — тогда из трещин сочится дым, пахнущий горелой медью, мокрым пеплом и сладковатой гнилью. Запах мешает в голове воспоминания, места… день, когда взорвался первый прототип, руины Пилтовера, лаборатория… после него. Если приглядеться — в отполированной металлической поверхности проступают лица. Виктор — его глаза, широко раскрытые, в момент между удивлением и болью. Кейтлин — её губы, шепчущие что-то, чего Джейс не может расслышать. Он сам — старый, с сединой в волосах и пустым взглядом.       Молот буквально прорастает в его ладонь.       Тонкие металлические нити — напоминание о Викторе… той, другой его форме — впиваются в кожу. И Джейс помнит всё. Чувствует каждый удар, который когда-либо наносил. Слышит эхом доносящиеся крики… свои? Его? Чужие?.. Он знает, что где-то, в какой-то другой реальности — до сих пор падает, а молот до сих пор летит вниз… и этот момент никогда не закончится.       На самом дне рукояти, там, где обычно ставят клеймо мастера — всего одна буква. И он не помнит, чтобы она там была.       «В»       Но теперь она светится тусклым голубым, когда он думает о нём.       И это хуже всего.       «Ты должен убить меня, Джейс», — говорит Виктор, и теперь Джейс видит.       Его грудь уже пробита.       Дыра размером с щит, края оплавлены, как стекло. Сквозь неё видно стену, но стена тоже дырявая, и за ней — ещё одна, и ещё… Коридор разорванной реальности уходит в бесконечность, как зеркала в зеркалах.       Джейс поднимает молот.       Он тяжёлый. Немыслимо, невыносимо тяжёлый. Это не просто металл — будто он поднимает на своих руках весь Пилтовер. Каждый камень, каждую жизнь… которую разрушил.       Удар. Хруст. Но это не рёбра. Это мел под ногами. Стекло приборов. Это его зубы, сжатые так сильно, что трескаются.       Виктор падает. Нет. Не падает.       Он рассыпается, как пепел, но его лицо остаётся в воздухе, парит, и губы шевелятся: «Почему ты не плачешь?»       Пепел сгущается, скручивается в торнадо, чернеет и заглатывает Джейса, резко выплескивая его в ослепительно яркую картинку.       Пилтовер.       Но не руины. Прежний, прекрасный.       Где утро начинается с запаха жареных каштанов. Когда торговцы на набережной раскладывают товары, их голоса переплетаются в весёлую какофонию. Солнце играет в позолоте крыш Академии, а ветерок доносит с реки лёгкий солоноватый аромат — смесь морской воды, масла и свежей краски с доков.       А на главной площади как всегда шумно. Уличные музыканты наигрывают жигу на медных трубах, а мальчишки пускают механических стрекоз, которые сверкают на солнце латунными крыльями. Старики играют в шахматы под кронами деревьев. Девушки с кружевными зонтиками смеются над шутками студентов Академии, а те, краснея, поправляют очки и роняют чертежи.       Здания сверкают, как отполированные драгоценности. Их фасады украшены гирляндами из медных шестерёнок, что звенят и крутятся от ветра, фресками с изображением великих изобретений. Балконами, где сушатся простыни — синие, как небо, и белые, как паруса.       С рынка у Северного моста доносятся запахи: горячий шоколад с ванилью и перцем, свежесрезанная латунная стружка для украшений, тёплый хлеб из пекарни… на прилавках чего только нет — игрушечные паровозики, которые сами ездят по кругу, карманные хронометры с гравировкой «Сделано в Пилтовере», пирожные в форме шестерёнок. Дети носятся между лотков, их щёки раскраснелись от криков, смеха и восторга. Где-то далеко раздаётся свисток корабля, бой часов на ратуше…       Смех его матери, когда отец рассказывает очередную нелепую историю.       Этот город — не мечта. Не ностальгия. Он был и есть.       Где-то в другой реальности, где он не убивал Виктора. Где может просто стоять на мосту, смотреть на воду и понимать.       Счастье — это не точка на карте.       Это момент. И их тысячи.       И каждый — как шестерёнка в часах: маленький, хрупкий. Совершенный.       Солнце светит, люди смеются, дети бегут по мостовой.       Джейс знает этот день. Тот самый, когда они с Виктором впервые запустили хекс-ядро. И он видит себя — молодого, глупого, с горящими глазами. Тот Джейс улыбается.       А он — хочет закричать.       «Остановись! Не делай этого! Ты не знаешь, что будет потом!»       Но не может.       Потому что это уже случилось. Потому что он уже сделал это.       Снова ослепляющая тьма.       Потом — улицы Зауна. Но не трущобы — сад.       Трубы фабрик больше не дымят ядом — они оплетены плющом, и из их раструбов летят механические бабочки с витражными крыльями. Они разносят: запах лепёшек, звуки музыки — не ноксианских боевых барабанов, а медных оркестров, играющих мелодии старого города.       Дети и тут бегут по мостовой — за бумажными змеями в форме рыб. Их хвосты шелестят старыми чертежами и шёлковыми лентами. Ненужные формулы теперь украшают небо…       Окно открыто.       Сквозь него виден мост в Пилтовер, по которому идут учёные с чемоданами инструментов, женщины с книгами и корзинками фруктов. Центр Зауна — не арена для выживания, а ярмарка. Механики чинят прохожим искусственные руки, но не для войны, а для игры на пианино. Торговцы жарят персики на углях, а старая женщина раздаёт леденцы в форме шестерёнок.       Вода здесь чистая. Фонари золотые. На крышах — не миротворцы, а влюблённые, делящие один стакан кофе, и художники, рисующие звёзды.       Город дышит. Не хрипит.       Живёт.       Джейс не двигается. Потому что знает — это не для него.       Это чужой мир. Чужое будущее.       А он… Он здесь призрак.

***

      Джейс садится рывком, и первое, что он чувствует — боль. Не только в ноге. Кость ноет, будто её переломали снова в нескольких местах. Развалина… дряхлый старик. Рука тоже болит… будто выжигают на коже холодом узоры там, где когда-то был кристалл. И они как лёд, впивающийся колкими иголками в кожу.       Он дышит слишком громко и слишком часто. Потный. Дрожащий. Живой.       За окном — рассвет, но не их.       За окном — новый день. Чужой. Без него.       Что ему теперь делать? Он готов был умереть, принял свою судьбу.       А теперь… Теперь он просто потерянный человек в чужом времени.       Джейс смотрит на свои руки. На них нет крови, но он слишком хорошо помнит её вкус. Помнит хруст. Помнит, как Виктор смотрел на него… Это нельзя простить. Все его предательства нельзя простить. Смерть могла бы их искупить, принесла бы облегчение…       Но ему придётся жить.       И он не знает — как… и главное — зачем?       Виктор лежит рядом.       В той же позе, что и был, когда Джейс засыпал накануне. Его ноги, обтянутые гетрами, облизывает солнце, выкрашенное витражным зелёным. Тёмные волосы рассыпаны по одеялу, и серебристая седина в них как мазок художника. Худые плечи двигаются в такт дыханию — медленно, с длинными паузами, словно новообретенное живое тело ещё настраивается на свой ритм.       Часть Джейса хочет обнять его, уткнуться лицом в волосы, снова уснуть рядом. Другая же — тихо уйти прочь, оставив его проживать свою жизнь. Не обременённую болезнью и проблемами с ногой, в городе без отравляющих газов и бесконечных перестрелок. Без того, кто подтолкнул его и весь мир к разрушению. Предал столько раз, что хочется вырезать каждый момент на запястье острой бритвой, чтобы никогда не забывать.       Хотя он и так никогда не забудет.       Не сможет.       Но сможет ли уйти?       Оставить его один на один с этим миром после того, как обещал, что они всегда будут вместе. Всегда — смотреть в одном направлении и делать общее дело. Уйти — тоже будет предательством.       И Джейс остаётся.       Подтыкает одеяло за спиной Виктора, чтобы не выпускать тепло, обувает ботинки — с чужой ноги, но они приходятся впору. Поднимается на ноги. Стараясь сильно не шуметь, умывается холодной водой, стирая разводы пыли и следы пота. Оборачивается на худое тело… и спускается вниз. Медленно и тихо, чтобы не разбудить Виктора топотом по ступенькам.       Звуки из зала Джейс начинает слышать ещё на подходе.       Паб уже открыт, но как будто в нём лишь завтракают постоянные клиенты в небольшом количестве и занимаются своими обычными делами работники: заносят ящики с едой и напитками, протирают столы и окна, готовятся к новому дню. Вандер стоит привычно, за стойкой, дружелюбно переговариваясь с высоким толстяком в латунных очках. Приблизившись, Джейс узнаёт в нём Бензо — того самого дельца, у которого он когда-то очень давно покупал расходники для своих первых опытов. Судя по обрывкам разговора, доносящихся до него, здесь он занимается тем же самым — разве что в более легальном свете.       Возможно, он и сейчас поможет решить первоочередную проблему Джейса.       — Доброе утро, — неуверенно приветствует он хозяина и его гостя.       Они выглядят хорошо знакомыми — приятелями, если не друзьями.       — Хех, доброе-доброе! — вместо Вандера отзывается старик Бензо, оглядывая Джейса с ног до головы. — Да, Вандер, ты прав — парень хоть куда. Битый, обтёсанный, такой не побоится тяжёлой работы.       Его слова не звучат грубо или оскорбительно. Тем более, что Бензо вдруг отворачивается — и в руках у Джейса оказывается что-то длинное, явно металлическое, обёрнутое холщевиной.       — Примерь-ка давай.       Джейс принимает свёрток, разматывает ткань. Внутри лежит ортез на ногу. Самый простой, с минимальной подгонкой. Не самый удобный, но действенный. Джейс удивлённо моргает, поднимая взгляд на Бензо и следом на Вандера.       — Но я же…       Хозяин паба лишь загадочно улыбается углом рта.       — Мы заинтересованы в том, чтобы хорошие работники быстрее встали на ноги, — добродушно хлопает Бензо Джейса по плечу с такой силой, что тот аж проседает под его лапищей. И громко, раскатисто смеётся с собственной же шутки.       — На новый ортез нужны деньги. А как ты их заработаешь, если не можешь нормально ходить? — резонно спрашивает Вандер.       — Справедливо, — отзывается Джейс.       Приваливается к высокому табурету, откладывая ткань, и примеряет ортез на ногу. Пальцы хоть и кажутся заторможенными и грубыми, отвыкшими от работы с деликатными механизмами, но слушаются.       — Отвёртка найдётся? — спрашивает он куда-то в воздух, разбираясь с коленной частью механизма.       Находится — возникает прямо перед его носом. Джейс берет её — почти забытое чувство.       В последнее время в его руках был только молот, только оружие… но в этом есть что-то приятное. Вспомнить, каково это: не разрушать, а создавать. Ну или хотя бы отлаживать что-то, чтобы оно лучше работало.       — Рессоры можно улучшить, — задумчиво проговаривает Джейс, продолжая подкручивать винты шарнирного механизма. — Заменить пружинные на листовые, и это даже даст возможность бегать быстрее… но я буду скрипеть, как ржавая телега.       Отложив отвёртку, он закрепляет верхнюю часть ортеза, подтягивает ремешки и делает пару шагов.       — Нужно хорошенько смазать. А ещё я бы проверил подшипники в голеностопном шарнире…       Он осекается, понимая, что заговорил по привычке. Как всегда, когда они работали с Виктором. Здесь никто не даст ему неограниченные ресурсы Академии, чтобы улучшить механизм. Никто не будет его слушать.       — То есть, я хотел сказать… спасибо.       Но Бензо с Вандером почему-то очень довольно улыбаются друг другу.       — Ну что? — практически кокетливо спрашивает хозяин паба приятеля.       Старик вальяжно хмыкает.       — Возьму младшим помощником. Пока что. Будешь ремонтировать всякую мелочь, а дальше поглядим, на что ещё сгодишься. Оплата сдельная: больше сделаешь — больше получишь. Годится?       Перед Джейсом появляется огромная мозолистая раскрытая ладонь.       Он смотрит на неё почти с неверием.       Вот так… просто?       Джейс ещё не понимает, зачем и стоит ли остаться в этом городе, а ему уже предлагают работу. Чинить, не убивать. Что-то настолько простое, родное и понятное, что Джейс медлит всего лишь секунду.       А потом решительно сжимает крупную ладонь.       — Да, я в деле.       — Славно!       Вторая рука прихлопывает сверху и разбивает их договорённость.       — Идём — успеешь до завтрака поглядеть, где предстоит работать.       Джейс кивает, оборачивается на хозяина паба.       — Если Виктор проснётся до того, как я вернусь…       — Я передам твоему приятелю, что ты ушёл посмотреть работу, — кивает Вандер.       — Спасибо.       Бензо оказывается очень компанейским мужиком. Пока они идут до его лавки, он успевает переручкаться практически со всеми, рассказать Джейсу пару баек и купить на перекус медовых булочек.       Это так странно: Заун огромен, но здесь словно все так или иначе друг друга знают, поддерживают приятельские или как минимум честные торгово-рыночные отношения, удобные для всех.       Без обмана. Без подлости.       Что-то болезненно ввинчивается под рёбра. На мгновение Джейсу кажется, что он вспоминает свой сон… но картинки и сюжет ускользают. Прячутся в черноте. Остаётся только ощущение — здесь слишком хорошо и без них. Здесь не должно быть их.       Но он лишь отстраняется от этого чувства. Запирает его в самом дальнем, тёмном углу.       — Много обычно заказов? — интересуется, чтобы не думать о том, что скребётся внутри.       — По разному бывает, — проговаривает Бензо, уплетая крошечные по сравнению с ним булочки. Хотя та, что лежит в руке у Джейса, с половину его ладони. — У нас тут конкурс инноваций был недалече — так каждый день забегали. Щас поспокойнее будет, как раз тебе влиться в процесс. А потом начнётся подготовка к Шестерёночным гонкам, и повалят…       Конкурс Джейсу знаком, очень хорошо знаком. Но сейчас меньше всего хочется думать о том, как бы они представили что-то новое и прорывное. Чинить старые ортезы — в самый раз.       — Что за гонки? — Вопрос срывается раньше, чем Джейс понимает, что местные должны бы это знать.       — О, это наша местная заунитская забава. Прямо перед праздником летнего солнцестояния. Собираешь себе из всякого хлама гоночное средство передвижения — и пускаешься в захватывающее соревнование по туннелям и трубам.       — Звучит… небезопасно.       Бензо лишь от души хохочет.       — Так и есть, малец, так и есть! Тем более, что половина трассы проходит по старой вентиляции, рядом с Расщелинами. Там есть пробои в трубах, приходится ехать почти вслепую из-за «серого неба». Но удача любит смелых!       Мужчина настолько весел, что Джейс проглатывает слова, которые мог бы сказать. О том, что смелость и готовность рисковать — не всегда хорошо. Что в попытках создать что-то прекрасное можно совершить слишком много ошибок… которые уже будет невозможно исправить.       Много изобретений — много работы. А значит, у них будут деньги, чтобы найти нормальное жильё. И хоть как-то себя обеспечивать.       Любовь к дверным колокольчикам в Зауне, видимо, повсеместная. Но тут она хотя бы оправдана.       Кроме стен, в этой лавке почти ничего не напоминает о той, в которой бывал Джейс. Здесь светло, пахнет деревом и металлом, а не сыростью. Хотя хлама тоже предостаточно. За стойкой стоит невысокий парень. Тёмная кожа, белые дреды, собранные в пучок, опрятная одежда…       — Экко! — довольно басит Бензо над головой. — Ты сегодня рано, чертёнок…       Лицо то же самое… но совсем другое.       Джейс смотрит на парня, который когда-то, в прошлой жизни, пробрался в его лабораторию вместе с Хеймердингером. Здесь он другой. Не тот уверенный оторва, без боевой раскраски на лице и уличного прикида.       Сколько ещё они встретят тех, кого знали? Сколько лиц будут отзываться траурным эхом воспоминаний о событиях их реальности? Сколько раз придётся напоминать себе, что здесь они никто друг другу и ничего их не связывает…       — Отстань, старик. — Экко раздражённо отмахивается, резко захлопывая пухлый блокнот перед собой.       — Оооо, всё ещё переживаешь?       — А ты как думаешь?! Как будто каждый день у тебя из памяти вычёркивается целая неделя жизни! Мы выиграли конкурс, а я даже не помню как! Хеймердингер исчез, а Паудер молчит как…       Он наконец-то обращает внимание на Джейса, замершего у входной двери, и резко замолкает. На его лице будто пробегает тень узнавания, но это видение исчезает также быстро, как и появляется.       — Ээээ… Бензо? — Он поднимает вопросительный взгляд на старика.       — А! Да. Экко, это Джейс. Джейс, это Экко, мой старший помощник. Когда меня нет в лавке, Экко тут за главного. Знает всё, и иногда даже чуть больше положенного, хе-хе.       Это звучит как какая-то их внутренняя шутка, которую Джейс не понимает.       — Джейс будет вторым мастеровым. Про железки он тоже шарит, вы найдёте общий язык. А то вдруг однажды твой гений решит, что моя лавка слишком мелко для него, и пора отправляться в Большой мир. Так хоть замена подрастёт. Ну, не физически, конечно.       А этот Бензо тот ещё каламбурист. Но Джейса больше интересует имя профессора, чем его шутки. Снова — призрак прошлого. Здесь старый йордл — не глава Академии и член Совета? Что он забыл в Зауне?       Эти вопросы не должны его волновать. Как и многие другие. Есть куда более приземлённые и простые. Не вызывающие новой волны тошноты и головной боли.       — Рад знакомству, — сдержанно кивает Джейс.       — Взаимно. — Экко кивает на ортез. — Знакомая вещичка.       — Проверял его мозги, — кряхтит Бензо, опираясь на стойку. — Ничё такие, есть потенциал. Про листовые рессоры-то ты и не подумал, умник.       На темнокожий лоб опускается дружеский щелбан. С такой рукой там можно и сотрясение получить, но Экко лишь слегка морщится.       — Медтехника мне неинтересна.       — Конечно. Ты у нас всё в высоких сферах летаешь… А что делать нам, простым смертным? Ноги-руки ломаются каждый день.       Экко лишь закатывает глаза — и кивает Джейсу на дверь слева от себя.       — Мастерская там. Можешь зайти, осмотреться.       Он молча кивает.       В мастерской пахнет маслом, металлом и чем-то сладковатым — возможно, старыми фруктами, забытыми на полке одного из шкафов с механизмами.       Фрукты в Зауне…       По левую стену стол — деревянный, весь в царапинах и пятнах масла. На нём настоящий рабочий беспорядок, хорошо знакомый Джейсу. Установлены тиски — зажатый в них сломанный храповик ждет своего часа. Ближе к стене стоит чернильница, чашка недопитого кофе и ящик с «нужным хламом». Там вперемешку торчат провода, скрученные в клубок, колёсики от неизвестных механизмов, цепи, шестерни, карандаши и даже кукла без руки… На стене над столом — перекидной календарь, но кажется годами не переворачивавшийся. Красным обведено одно число. Рядом с ним — фотографии молодого Бензо с усами, в замасляном фартуке, но счастливого. Чуть левее — детский рисунок белым мелком. И старая, пожелтевшая от времени, рекламная брошюра: «Чиним всё, кроме совести». С припиской детским почерком: «И то не факт!»       У правой стены — стол поменьше, с рабочими инструментами и стопкой книг в углу: «Основы механики», «Как починить всё, что угодно», «Сказки Зауна». Над ним на старых крюках висят инструменты. Молотки с деревянными ручками, потемневшими от времени. Гаечные ключи — по размерам, но половины не хватает. Паяльники с обмотанными ручками. На полках — банки с гайками, болтами и прочей мелочью.       Под потолком подвешены старые лампы с закопчёными стеклами. Между балок — паутина, в которой застряли отвёртки, пружинки и одна медная монетка. Здесь одновременно бардак и какой-то свой, установленный порядок, который страшно разрушить вмешательством.       Никакого хекстека — совсем как в его первой мастерской… только пот, упорство и смекалка. И каждый инструмент помнит руки тех, кто держал его.              Здесь… уютно.       И Джейсу хочется скорее занять руки чем-нибудь, но он лишь аккуратно прикрывает дверь за собой, возвращаясь к Бензо и Экко.       — Когда приступать?       Бензо довольно крякает.       — Есть сердечник подъёмника. Там вроде как рейлевой механизм не к чёрту, но кто его знает, может ещё чего, старичку столько же лет, сколько и мне. Сдюжишь?       — Какой привод?       Джейс уточняет почти для галочки: ему на самом деле всё равно. Уровень сложности для него не выше, чем у школьной задачки. Бензо делает вид, что не слышит его — начинает болтать с Экко, прикрикивает на пацана, чтобы тот нашёл сердечник. Тот обрехивается, говорит, что ни в жизнь его один не вытащит, и Джейсу приходится вливаться в эту суету сразу же.       Они притаскивают латунное сердце в мастерскую всей гурьбой. Бензо отпирает распашные задние двери, выходящие на улицу, и в мастерскую влетает свежий воздух с улицы, солнечный свет и запах выпечки.       Кажется, что он всё ещё во сне… реальность слишком чужая и переполненная. В ней так много света, веселья, счастливых голосов и… жизни, что это ошеломляет. Джейс не знает как существовать в ней. Как встроиться своей поломанной шестерёнкой в этот отлаженный механизм.       Зато он знает, что делать с сердечником. И без лишних разговоров подхватывает со стола нужную отвёртку, принимаясь разбирать механизм.