Мой Мир || Кащей

12 февраля 1989 год Солнечные лучи пробивались сквозь полузакрытые шторки, играя зайчиками на стенах спальни. На кухне шуршали уже проснувшиеся телохранители. Открыв глаза, зевнула и потянулась. Улыбка сама прилипла к лицу. Руки опустились на животик, начав медленно поглаживать. — Теперь нам ничего не угрожает, малыш. Скоро выпишут твоего папу. Всё будет нормально. Мы с тобой больше не будем волноваться и проворачивать такие опасные схемы. Неужели все чёрные полосы закончились? Хотя... Казань – такое место, где ни один день не может пройти без приключений. Поднявшись с кровати, смутилась. Я спала в том же наряде, в котором ездила вчера. Совсем не помню как мы с Димкой приехали. Неужели я заснула в машине... Да уж. Вырубилась посреди дороги. Молодец. Взяв из шкафа коричневое платье, в котором тогда была в качалке, колготки и бежевый кардиган, вышла из спальни. С кухни доносились тихие разговоры и запахи чего-то вкусного. Скинув в ванной одежду, прошла на кухню. — Доброе утро, дорогие, — улыбнулась я. — Здравствуй, Мирка! — сказал жуящий Черепок. — Ты вчера так крепко спала. Даже не заметила как я тебя в квартиру занес. — Спасибо, Димка, — приобняла его я. — Ну что? Всё чисто сделали? Не будет к нам вопросов? — Всё хорошо. Дом сожгли. Всё сгорело под корень. Ни тел, ни самого строения. Главное, чтоб Цыган молчал, — облокотился на подоконник Ваня. — Игорь – хороший парень. Не будет себя подставлять. Своим же ножичком порешал Адидаса, — пожала я плечами. Саша поставил передо мной тарелку с омлетом и чашку зеленого чая. — Спасибо. А почему не кофе? — Ты беременна, солнышко. Зелёный чай полезен. Вот родишь и будешь пить чё захочешь. — Сигареты нельзя, алкоголь нельзя... — надула я губки, захныкав. — Теперь и кофе с лимоном отбираете. Плохие Вы... Доев завтрак, сходила в душ. Помыла голову, уложила, заколов назад передние пряди. Подкрасив губки и глаза, надела очки, платье с колготками и кардиганом, как и тогда без лифчика. ***** Зайдя на несколько минуток к маме, поболтала. Затем пошла к брату. — Привет, Данечка, — улыбнулась я, проходя в палату. — Ты как? — Лучше всех! Ко мне сегодня Алинка, Тимка, Андрюха, Мишка и Василиска с Настюхой придут. Мама им разрешила, — радостно затараторил он. — А как же Маратик? — присела я на кровать. — Его не будет? — Не знаю. Не хочу его видеть. Он, как всегда, начнет Адидаса защищать. — Не будет он его защищать. Марат вчера мне сам сказал, что Вова ему больше не брат, что предал его. — Чё? — вскинул брови Даня. — Почему? Чё произошло за эти сутки? — Наверное, милиция пришла и всё разложила по полочкам. Плюс, пацаны же знают всю ситуацию. Промыли ему мозги. — Понятно. Насчёт Адидаса ничё не слышно? — Его больше нет. — В смысле? Как нет? Вы его поймали? — оживился он. — Да. И его, и того, кто в Костю стрелял. Теперь они не смогут испортить нам жизнь. — Эт ты всё провернула? — В поимке Суворова участвовали Дом Быт, наши и телохранители. Паука взяли Дед с Черепом. Оказывается, Адидас придумал покушение на Кащея. Вчера мы с Цыганом избавились от этих двух мразей. Как-то так. — Афигеть! — открыл рот брат. — Ну Вы даете, Слав! Горжусь тобой! В палату глухо постучались. Мы обернулись. Дверь легонько приоткрылась. На пороге стояли пацаны с девочками. Я улыбнулась и поднялась с кровати. — А вот и наша молодежь, — девочки тут же сорвались с мест, подбегая и обнимая меня. — Приветик, красавицы. — Здравствуй, Мирослав! — проговорили они хором и засмеялись. За ними вошли и мальчишки, последовав примеру своих любимых, поздоровались. Девчушки отстранились от меня, облепливая Данькину кровать. — Так, дорогой Универсам, Вы тут общайтесь, а я пошла к Вашему старшому. А то он по извелся там, небось, — пошла я на выход. — Данечек, люблю, целую, обнимаю. — Давай, Слав! Выйдя из палаты развернулась и увидела стоящего у стены Суворова. — Маратик, не поняла. Ты чего тут один? Почему не у Даниила? Там уж все с ним болтают. — Привет, Мирослав, — вздохнул мальчик. — Чё я там делать буду? Свирид на меня обижен. Не захочет говорить. — Дорогой, — положила руки ему на плечи. Он поднял глаза. — Ты не прав. Вы – лучшие друзья. Поговорите и все решится. Данька очень хотел тебя видеть. Иди давай. Как в драку лезть, так первый, а как поговорить, так тормозишь и тушуешься. Ноги в руки и вперёд. — Хорошо, — кивнул мальчишка. — Пошёл я тогда. Кащею от нас всех привет передавай! — Хорошо, — отпустила его плечи и пошла в хирургию к палатам интенсивной терапии. Солнечный свет лился через полуприкрытые шторы, рассеиваясь в пылинках, что лениво кружили в воздухе. Я вошла бесшумно, каблуки лишь легонько стукнули по линолеуму, но этого хватило, чтобы понять – палата пуста. Кровать заправлена. Пахнет свежими бинтами и им. Никого. Я сделала шаг вперед, брови слегка сдвинулись. Где он? — Кость? Тишина. И вдруг – горячие ладони схватили меня за талию сзади, резко прижали к твердому телу, и губы коснулись шеи. Влажные, горячие, знакомые. — А! — вскрикнула, вздрогнув всем телом. Сердце бешено колотилось где-то в горле. — Испугалась, Царевн? — его хриплый, насмешливый голос, смешанный с дыханием у самого уха. — Чёрт! — выругалась я, резко развернулась, ударила его кулаком в грудь, но он только рассмеялся, не отпуская. — Сука, я тебя... — его руки уже скользили по моим бокам, вверх, к рёбрам, к груди с выпирающими сосками, обжигающе нагло, словно позавчера ничего не было, словно он не лежал при смерти неделю назад. — Молчи, — прошептал он, прикусив мочку уха, заставив содрогнуться. Его ладонь легла на пока плоский живот, но уже хранящий их тайну, и нежно сжала, словно напоминая. — Ты же скучала. Я закрыла глаза, готовая ругаться, но вместо этого вдохнула его: зеленка, сигареты, его, только его. И расслабилась, развернувшись и прижавшись спиной к его груди. — Идиот, — выдохнула, руки легли поверх его, не останавливая, а позволяя. Его руки скользнули к моим плечам, пальцы, грубые от старых шрамов, зацепили тонкую ткань кардигана и медленно стянули вниз. Материал бесшумно соскользнул с кожи, упал на кровать – мягкий, бесполезный, забытый. — Ну Костя... — голос дрогнул от того как его дыхание обожгло шею, как губы коснулись плеча, лениво, словно пробуя на вкус. Он не отвечал. Вместо этого его руки поднялись к тонким лямкам её платья, скользнули под них и с лёгким усилием стянули вниз. Ткань подалась, обнажая плечи, ключицы, а затем и грудь – бледную, упругую, уже чувствительную от его прикосновений. Он не спешил. Сначала только дыхание. Горячее, тяжёлое на её коже. Потом губы на шее – лёгкие, едва касающиеся, но от этого ещё более невыносимые. — Ты дрожишь, Царевн... — прошептал Кащей, прижимаясь плотнее, чтобы Мира почувствовала, как он хочет её. Его ладонь наконец обхватила грудь, сжала, проверила вес, заставив вдохнуть резко, почти рывком. — Я же чувствую, что тебе нравится, — голос низкий, хриплый, полный тёмного удовольствия. Она не ответила, но тело говорило за нее. Соски затвердели, кожа покрылась мурашками, бёдра непроизвольно подались назад, ища его, даже если сама не признавалась в этом. Вершинин ухмыльнулся, чувствуя её ответ. Пальцы слегка сжали, потом провели по нежной коже к соску, кружа, закручивая, пока девушка не застонала, не запрокинула голову ему на плечо, не впилась ногтями в его бёдра. — Тише, солнце, — он прикусил её за мочку уха, заставив содрогнуться, рука продолжала своё дело, то лаская, то сжимая, то оттягивая, пока дыхание не стало прерывистым, пока она не закусила губу, чтобы не закричать. Кащей знал её тело: каждый изгиб, каждую точку, каждый звук, что издавала Мира, когда было слишком хорошо. Тень от стула, подпершего дверь, легла на пол резким углом, словно отрезая их от всего мира. Костя вздохнул через зубы, когда подхватил Мирославу на руки. Мышцы живота дрогнули под свежим шрамом, но он лишь глубже впился пальцами в её бёдра, поднимая. — Ты же раненый, — шёпот растворился в поцелуе, когда он прижал её к стене. — А ты слишком много говоришь, — отозвался он, отпуская Царевну ровно настолько, чтобы сбросить треники. Боксеры сползли по ногам, обнажая всё: жёсткие бёдра, напряжённый торс и член, уже твёрдый, тяжёлый блестящий на кончике. Мирослава закинула голову, когда Костя снова взял её, теперь руками под колени, и опустил на кровать. Пружины заскрипели, простыни съехали, и на секунду она увидела его глаза: эти чёрные, голодные омуты. В них не осталось ничего, кроме желания. Колготки порвались с резким звуком, кружевные трусики слетели с лёгким шелестом. — К-кость... Он не слушал. Член скользнул по её влаге снизу вверх. Медленно, мучительно, пока она не застонала, не впилась пятками ему в спину, не попыталась притянуть. — Нет, — он оскалился, удерживая Царевну за бёдра, чувствуя, как она пульсирует под ним, как хочет, как уже готова. — Сначала посмотри. И вошёл. Не сразу. Не полностью. Сначала только головка, заставив её выгнуться, схватиться за простыни, закусить губу. — Всё, — прошептал Кащей, вонзаясь глубже, разрывая её, наполняя, пока не осталось ни сантиметра, ни мысли, ни дыхания. Мира тихо закричала, сдавленно, но Вершинин поймал звук ртом, заглушил поцелуем, пока её тело не привыкло, не приняло, не начало двигаться навстречу. Только тогда он отпустил губы, прижал лоб к её лбу и начал. Медленно. Глубоко. Так, чтобы каждый толчок отдавался в рёбрах, в шрамах, в той ране, что ещё не до конца зажила. Но боль была ничто. Ничто по сравнению с тем, как девушка сжималась вокруг него, как ногти впивались в его плечи, как её глаза смотрели на него, словно Кащей был и Богом, и Дьяволом, и единственной правдой в этой проклятой больнице — Моя, — прорычал, ускоряясь и чувствуя, как её тело натягивается, готовое сорваться. — Твоя... — выдохнула она и кончила, сжавшись и закричав, кусая его плечо, чтобы заглушить стон. Костя двигался ещё, пока Царевна дрожала, пока волны удовольствия не сменились слишком сильной чувствительностью, пока она не застонала, не попыталась отстраниться. Только тогда он отпустил себя. Вонзился до конца и кончил, впившись зубами в её шею, оставив след, который не сотрётся. Тишина. Только дыхание, стук сердец, далёкий гул города за окном. Девушка не отпускала его, лёжа сверху, чувствуя, как грудь поднимается под ней, как пальцы лениво гладят ее спину. — Дурак... — прошептала я, но в голосе не было злости. Только усталость, удовлетворение, что-то, что звучало почти как «люблю». Он рассмеялся, прижался губами к моему виску. — Твоя вина, — я приподнялась и легко прикоснулись к его губам. — А теперь рассказывай как всё прошло. — Ну смотри, — провела пальцем по линии его лица. — Утром Дед с Черепом взяли Камышова. Доставили к Вове. Вечером мы поехали вместе с Цыганом туда. Заказчиком и соучастником твоего «убийства» был Адидас... — Маразь. Надо было послушать Кита и не принимать его тогда в Универсам. Так, чё дальше? — Я его побила. Игорь добавил. Несколько раз пырнул ножом и перерезал горло... — Умничка. Не стала свои ручки нежные марать. А с этим чё? Я натянула улыбку и покачала головой. — Да... ну... его тоже нет. Избиение и поля в лоб... — замолчала я. — Стрелял кто? — Дед... Резкое быстрое движение. Я не успеваю даже пискнуть, как оказываюсь под ним, прижатая к кровати. — Врёшь, — процедил он сквозь зубы, вжимая меня в матрас. — Я ж говорил тебе не пачкать руки. Нахуя нам нужны телохранители? Почему ты меня не слушаешь, а, как всегда, делаешь всё по своему? М? — Потому что он пытался отнять тебя у меня! — голос сорвался. Глаза наполнились солоноватой водой. — Этот ублюдок почти убил тебя! Я отомстила за все страдания, за бессонные ночи, за всю боль, что он причинил нам! — Царевн, ты... ты чё? Я напугал тебя? Не надо плакать. — Я бы не пережила, если б тебя не стало... Моё сердце принадлежит тебе. Ты – Мой мир! — слёзы покатились по щекам неконтролируемым потоком. — И... и как, скажи на милость, я могла позволить избавиться от него телохранителям, а не самой? Они не прочувствовали всю мою боль! Они не знали... та и никто не знал что я чувствовала, когда ты лежал на грани жизни и смерти! Лера не давала никаких надежд! Чудо нужно было... Я подняла всех, чтобы найти эту мразь! А ты говоришь, чтобы это делали телохранители? — Мир, не плачь. Я всё понял. Я не могу смотреть на твои слёзы. Пожалуйста. Я знаю как это. У меня тоже сердце разрывалось, когда искал тебя, когда увидел, что они тебя насиловали и пырнули. Я был не прав. Ты у меня умничка. Всё сделала правильно. Горжусь тобой... Он приподнялся, освободил меня от своего веса, но не отпустил. Его руки скользнули под спину, приподняли, прижали к себе, пока я не уткнулась лицом в его шею. — Мир... — он бережно смахивал слёзы большими пальцами. Я вцепилась в него, впилась ногтями в плечи, боясь, что если разожму руки, он исчезнет. — Дурочка, — прошептал Костя, целуя мои веки, солёные от слёз, потом скулы, потом уголки губ, где дрожь ещё не утихла. — Я больше не буду плакать, — выдохнула я. Вершинин притянул ближе, целуя медленно, нежно, совсем не так, как было до этого. Теперь это был поцелуй без спешки, без злости, просто губы, скользящие по моим губам, язык, лениво напоминающий, что я его, что Костя никуда не денется, что даже если весь мир рухнет, он будет здесь, на этой койке, в этой палате, держа меня так, словно я – последнее, что у него есть. — Я не хочу больше заниматься всем этим. Я так устала за эти две недели, Кащейка. Я хочу быть просто беременной девушкой, что переводит книги, руководит заводом, просто радуется жизни и любит. — Теперь всё так и будет. Теперь я буду Вас защищать. У нас родится малыш. Всё будет хорошо, — прижал мою ладонь к своей груди, где под кожей билось сердце. Часто, громко, живо. Я закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы вплетаются в мои волосы, как дыхание выравнивается, как слёзы наконец перестают течь. — Ты обещаешь? — Обещаю. И они лежали так, сплетённые, пока за окном не стемнело, пока больница не затихла, пока мир не сузился до этой койки, до этих рук, до этого шёпота: — Я тут. Всегда. 12 июля 1989 год Воздух над городом дрожал от жары, асфальт мягко пружинил под ногами, и даже тени казались теплыми, будто пропитанными солнцем. Мирослава шла медленно, осторожно переступая, одной рукой придерживая округлившийся живот. Двадцать четвертая неделя. Шесть лунных месяцев. Внутри нее билось второе сердце – маленькое, но уже совершенно самостоятельное. По просьбе девушки Дед остался ждать у машины. Кабинет врача встретил ее прохладой и легким запахом стерильности, смешанным с ароматом сушеной лаванды – Ольга Викторовна, как всегда, поставила на подоконник маленький льняной мешочек с травами. — Ну, давайте знакомиться с нашим малышом, — улыбнулась врач, поправляя очки. Мирослава легла на кушетку. Холодный гель, легкое давление датчика – и вот уже на экране возникает знакомый, но каждый раз новый мир: темный овал, а внутри – целая вселенная. — О, смотрите-ка! — Ольга Викторовна подвинула экран ближе. — Видите? Это же точно девочка. Вот, смотрите... — она провела курсором по затемнению между крошечных ножек. — Видите? Три четкие линии. Это наш диагностический «гамбургер» – верный признак маленькой леди. Царевна затаила дыхание. — Вы уверены? — На все девяносто девять процентов, — засмеялась врач. — Хотя, конечно, бывают сюрпризы... Но тут, мне кажется, все очевидно. На экране малышка ворочалась, будто кокетничала, показывая то профиль с аккуратным носиком, то крошечную пяточку, которой уперлась в стенку матки. — Сердцебиение 140, движения активные, — продолжала Ольга Викторовна, водя датчиком. — Шейка в норме, воды чистые... Вы знаете, у вас просто идеальная беременность. Она вытерла живот Вершининой теплой салфеткой, помогла ей сесть. — Все прекрасно. Абсолютно. Мирослава не могла оторвать взгляд от снимка УЗИ, который врач протянула ей. —Девочка... – прошептала она. — Да. Ваша дочка, — Ольга Викторовна улыбнулась. — Скоро Вы сможете взять ее на руки. На улице солнце лилось золотым сиропом, окрашивая все вокруг в теплые, медовые тона. Мирослава стояла у выхода из больницы, прижимая снимок к груди, и вдруг почувствовала легкий толчок внутри – будто малышка подтверждала: «Да, мама, это правда. Я здесь. Я – твоя девочка». Она засмеялась вслух, не обращая внимания на странные взгляды прохожих. Её заметил Дедов, стоящий в компании какой-то женщины и парня. Что-то сказал и побежал к ней. Те удивленно проследовали взглядом за телохранителем, останавливаясь на беременной девушке. — Ну солнышко, чё там? — улыбнулся он, прикладывая руку к животику. — Всё хорошо. Врач сказала, что беременность проходит идеально! — приобняла я мужчину. — У нас будет маленькая принцесса. — Афигеть! Я так рад! — поцеловал меня в макушку он. — Пошли кое с кем познакомлю. Придерживая меня за талию, мы спустились к Костиной волге. Женщина с темным волосом и зеленоватыми глазами оглядела меня с ног до головы. Скривилась и хмыкнула. — Пошли, Влад. Нам в жизни этого человека, как и тогда, места нет, — она презрительно сощурилась и закатила глаза. Я вопросительно посмотрела на растерянного телохранителя. — У него теперь беременная молоденькая жена. Женщина развернулась и, беря парня за руку, пошла прочь. Саша так и остался безмолвно стоять. Влад... Как тогда... Теперь... Боже... Я рванулась вперёд, придерживая животик. Положила руку ей на плечо, останавливая. — Галина! Стойте! Вы не так всё поняли, — обошла я её, перекрывая дорогу. — Вы же – Галина? Так? — Да. И что с того? — Саша мне не муж. Он – мой телохранитель. Заменил умершего папу, — улыбнулась я. — Телохранитель? — переспросил Влад. — Ага. Мы с мужем – Константином Вершининым или Кащеем владельцы нашего Механического завода. У нас много врагов. Когда мой муж не может сопровождать меня, просит Сашу. — Как такая молоденькая девчушка может руководить «Космосом»? — не веря произнесла Галина. — Мой умерший папа был одним из владельцев. От него и его компаньонов мне перешли активы. Как-то так, — улыбнулась я. — Предлагаю перенести наше несостоявшееся знакомство в «Снежинку». Как Вы на это смотрите? — Ма, поехали, — наклонился к Галине сын. Чуть поколебавшись, она всё-таки кивнула. Телохранитель открыл двери машины. Дедов младший подал мне руку и, улыбаясь, помог сесть. На переднем сидении устроилась Галина, а рядом со мной парень. Машина двинулась к кафе. — Я – Влад, — протянул мне ладонь. — 18 лет. Поступил в педагогическом. Английскому учить буду. — Приятно познакомиться, — пожала руку в ответ. — Мирослава Вершинина. 26 лет. Переводчик. Работала в Московском посольстве. — В посольстве?! Афигеть! А языки какие? — оживился паренек. — Это ж как круто! А почему сейчас не работаете? — Свободно говорю на французском, английском, китайском, немецком и итальянском. Латынь доучила месяца два назад. А насчёт посольства... Вернулась в родную Казань. Помирилась с любимым человеком. Вышла замуж и забеременела. Плюс заводом руководить стала. — Ого! Как много! Не жалеете? А можно я у Вас буду консультироваться во время учебы, если что? — Влад! — подала голос Галина. — Девушка в положении. Ей только до твоих заданий. Засыпал вопросами. — Ничего страшного, — рассмеялась я. — Не жалею. Конечно интересно пообщаться с людьми из других стран, но когда ты находишься с любимым мужчиной, это уходит на задний план. Та и мама с братом у меня здесь. Насчёт заданий... чем смогу – помогу. И можно на ты. — Мира наша – добрая душа. Никому не отказывает в помощи, — улыбнулся Дед, переводя на нас взгляд через стекло. Машина остановилась у Снежинки. Мы вышли и прошли внутрь. — О, Царевна! Дед! — увидел меня Цыган, выбегая из за стойки. — Привет! — Привет, Игорь. Как ты? Как пацаны? — Всё отлично! Дом Быт в норме. Не беспредельничаем, как видишь. Я ж обещал Желтому, что сохраню всё, — подхватил меня под руку старшой, ведя к столику. За мной молча проследовала моя компания. — Универсам как? Кащей? — Тоже нормально. Пацаны иногда, правда, могут учудить. Кащей как всегда всё держит в своих крепких руках. — Турбо и компания брата твоего? Я рассмеялась. — Валерчик сейчас за ум взялся. Контролирует свой пыл. А вот мальчишки – да. Мы сели за столик. — Вам с Дедом как обычно? — Ага. Мне две порции, пожалуйста. — А Вам? — посмотрел Цыган на Галину с Владом. — Маме пломбир, а мне фруктовое что-нибудь. — Понял. 5 минут, — удалился старшой. — Галина, расскажите о себе. Знаю только, что Вы замечательная женщина и вкусно готовите, — улыбнулась я ей. — Вкусно готовлю? — растерянно посмотрела она на меня. — Саша иногда готовит по Вашим рецептам. Пальчики оближешь. — Спасибо, — засмущалась она. — Работаю поваром в Юлдыз. Вязанием увлекаюсь. А хочешь что-нибудь и для твоего малыша свяжу? Пинетки например. — Конечно хочу. Если Вам не трудно. — А кто у тебя будет? Мальчишка или девочка? Я положила руку на животик, поглаживая. — Девочка. Яночка. Сегодня узнала. До этого не поворачивалась. Стеснялась. — Поздравляю! — ещё шире улыбнулась она. — Я всегда хотела дочку. А получился вот. Владик. — Мам! — нахмурился парень. Мы рассмеялись. — Костя с Данькой – мои братом, тоже хотели девочку. А вообще... главное, чтобы здоровенький малыш был. Не важно кто. — И правильно. Цыган принес нам железные вазочки с мороженым. Мы смеялись, болтали. И просто хорошо провели время. Дед помирился с Галей. Она даже предложила снова съехаться. Я так была рада за них. Они отлично смотрятся вместе. Влад совершенно не обижался на отца, приняв его будто ничего и не было. ***** Механический завод — Здравствуй, Мирослав! — подлетела ко мне Эля, широко улыбаясь. — Привет, дорогая! — обняла её я. — Как твои дела? Как на личном фронте? — Всё хорошо. Дима на свидание пригласил! Представляешь? Я так рада! Спасибо тебе! Ты как себя чувствуешь? Как только разрешилась ситуация с Кащеем, Череп усиленно взялся за поиски людей, надругавшихся над Ирой. Через несколько месяцев его старания оправдались. Он нашел тех самых отморозков. Уничтожил. Тихо, сам, без свидетелей. Теперь наш телохранитель, по моей наводке, начал окучивать робкую Элечку, что была по уши в него влюблена. — Всё проходит хорошо. У нас будет девочка, — погладила я животик. — Та не за что. Я верю, что у Вас всё будет хорошо, — расплылась в улыбке. — Константин Сергеевич чем там занимается? Опять ругается на наших? — Поздравляю! — обняла она меня. — Ага. Совещание. По нему видно, что волнуется. Ну не за работу конечно. Иди. Может, добрее станет. Я хохотнула. Кивнула и пошла в наш кабинет. Жара стояла невыносимая, даже сквозь широко открытые окна кабинета не пробивалось ни дуновения ветра, только тяжёлый, маслянистый воздух, смешанный с запахом металла и махорки. Дверь кабинета распахнулась без стука. Все разом замолчали, повернули головы, некоторые даже вскочили. Я вошла неспешно, с высоко поднятым подбородком, руки аккуратно сложены на округлившемся животе. — Добрый день, — кивнула я, скользнув взглядом по столу, где сидели бригадиры, мастера, те, кто до сих пор боялся смотреть мне в глаза. — Здравия желаем, Мирослава Викторовна! — прокатилось по кабинету, нестройно, но громко. Костя не встал. Он сидел, развалившись в кресле, рука с сигаретой замерла на полпути ко рту, глаза сузились, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Опаздываете, Мирослава Викторовна, — бросил Кащей, но тут же отодвинул своё кресло, подставил руку, помог мне опуститься в соседнее, поправил подушку под спиной. — Мы просто захотели мороженое, — прошептала едва слышно. Только для него. Он улыбнулся и мазнул губами по моему виску. — Продолжайте, — кивнула я, откидываясь на спинку кресла, но глаза были острыми, внимательными, не пропускающими ни слова. Костя затянулся, выдохнул дым в сторону, стукнул костяшками по столу: — Значит, так... И совещание продолжилось, но теперь все говорили чётче, быстрее, стараясь не запинаться, не терять нить, потому что в комнате было два хозяина, а не один. Оба одинаково опасные. Особенно сейчас, когда она, с её округлившимся животом, спокойными глазами, казалась самой непредсказуемой. А Вершинин только изредка бросал на неё взгляд: быстрый, ненасытный. Будто проверяя, всё ли в порядке, не устала ли, не жарко ли. Но никто не осмелился заметить это. Никто не посмел даже дыхание перевести громче. Потому что они – Вершинины. А это значит больше, чем просто хозяева завода. Это значит – власть. Это значит – страх. Это значит – жизнь и смерть в одном взгляде, в одном слове, в одном молчаливом кивке. И сегодня, как и всегда, они правили вместе. Как и должно быть. Совещание закончилось. Последний бригадир закрыл за собой дверь, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом станков из открытых окон и ленивым жужжанием мухи, бьющейся о стекло. Костя откинулся в кресле, вытянул ноги, закрыл глаза на секунду. Усталость, но хорошая, та, что идет после сделанного дела. Потом взгляд его упал на меня, сидящую рядом, слегка откинувшуюся на спинку кресла. Руки, сложенные на округлившемся животе, глаза, прикрытые на мгновение. Кащей встал. Медленно, не торопясь, словно растягивая момент. Подошёл, опустился передо мной на корточки, руки легли на бёдра, пальцы впились в ткань платья, будто боясь, что я исчезну, если он разожмёт хватку. — Ну что, моя Царевна? — голос его, такой резкий, сейчас звучал мягко, нежно. Костя наклонился, прижал губы к животу, к той тёплой, упругой выпуклости, где жила их дочь. Поцелуй был лёгким, едва ощутимым, но от него по телу Мирославы пробежали мурашки. — Как там консультация? — спросил он, не отрываясь, его ладони уже скользили по животу, рисуя невидимые узоры, словно пытаясь почувствовать, уловить каждое движение, каждый толчок маленьких ножек. — Всё хорошо, — ответила я, пальцы вплелись в его волосы, короткие, жёсткие, пахнущие табаком и металлом. — А ещё... Я замолчала, глядя на него, на его широкие плечи, на смуглую кожу шеи, на тот самый шрам, что тянулся от ключицы вниз, напоминая, как близко они были к потере. — А ещё? — поднял голову Кащей, глаза, тёмные, почти чёрные, уставились на меня. В них читалось нетерпение, ожидание, что-то ещё: глубокое, не высказанное. — У нас будет дочка, — прошептала я. Губы дрогнули в улыбке, лёгкой, едва заметной, но такой тёплой. Вершинин замер на несколько секунд. Потом лицо его осветилось улыбкой. Что-то в нём изменилось, словно внутри что-то перевернулось, смягчилось, растаяло. — Дочка, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, и голос его, всегда такой твёрдый, сейчас звучал с благоговением. Он снова прижался губами к моему животу. На этот раз дольше, крепче, словно хотел, чтобы та маленькая, ещё не рождённая девочка почувствовала, как её ждут, как её уже любят. — Я знал, — прошептал Костя, поднимаясь. Помог мне встать. Его руки скользнули к моим плечам, притянули к себе. Наши лбы соприкоснулись. — Я так хотел девочку. Я рассмеялась. Тихо, счастливо, чувствуя, как его дыхание смешивается с мои, как его сердце бьётся, часто, громко, совсем рядом. Он целовал меня в нос, в щёки, в губы. Коротко, торопливо, словно не мог остановиться. — Я хочу, чтобы она была похожа на тебя. Они стояли так: обнявшись, в луче заходящего солнца, которое окрашивало всё в золотистые тона. А за окном грохотали станки, кричали рабочие, жила жизнь. Шумная, грубая, настоящая. Но здесь, в этом кабинете, в этом мгновении, были только они: он, она, и та, кто совсем скоро придёт, чтобы изменить их мир навсегда. И Костя, который никогда никого не боялся, вдруг почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не страх. Нет. Что-то другое. Новое, незнакомое. Что-то, что начиналось со слова «девочка» и заканчивалось где-то там, в будущем, где он – грозный Кащей, будет бояться за неё каждую секунду. — Пойдём домой, — сказал он, крепче обнимая её и чувствуя, как животик прижимается к нему, как их сердца бьются в унисон. — Пошли, — кивнула я. В глазах светилось то, что он любил больше всего – сила, упрямство и та самая нежность, которую она показывала ему. И теперь ещё одной маленькой девочке, которая уже покорила их сердца, ещё даже не родившись. 24 октября 1989 год Роддом №3 Утро, окутанное золотом поздней осени Воздух был хрустально-холодным, прозрачным, словно специально вымытым к этому дню. Солнце, низкое и щедрое, лилось сквозь желтеющие кроны, рассыпая по асфальту живые монетки света. Костя с Универсамом, старыми друзьями, телохранителями и их половинками и родными стояли у входа, не в силах сдержать нетерпение. Его широкие плечи напряглись под новым кожаным пальто. Пальцы то и дело проверяли содержимое кармана. Там лежали шелковый платок (на всякий случай) и маленькая бархатная коробочка (подарок, о котором знал только он). Дверь открылась. И вот она. Мирослава, в платье цвета спелой сливы, слегка бледная, но все равно ослепительная. В руках – крошечный сверток, завернутый в кружевное одеяло, то самое, что связала Галина. — Ну что, Кащейка, — голос звучал устало, но в глазах горели звёзды, — Встречаешь нас? Он не ответил. Не мог. Шаг. Ещё шаг. И вот он уже прижимает её к себе, осторожно, чтобы не задеть, но крепко, крепче, чем когда-либо, потому что теперь в его руках – весь его Мир. — Покажи, — прошептал Костя. Голос дрогнул. Я приоткрыла край одеяла. Яна. Наша дочь. Крошечная. Розовая. С коричневыми кудряшками, как у отца, и серьёзным, как у меня взглядом. — Вся в тебя, — Костя провёл пальцем по крошечной щеке, боясь дышать, чтобы не спугнуть это чудо. — Твои глаза. Мой нос. — И твой характер, — рассмеялась я. Но вдруг лицо дрогнуло. Прижалась лбом к его плечу. Вершинин понял. Взял моё лицо в ладони, вытер слезы большими пальцами, потом поцеловал. В лоб, в веки, в губы. — Поехали домой, Царевн. Машина ждала, украшенная лентами. Ванька, стоявший рядом, неловко кашлянул, поправляя бант (никто не смел сказать, что он сам его привязал). — Поздравляем! — окружили Вершининых присутствующие. Кто-то плакал, кто-то радовался. Все были счастливы новому лучику света в их сероватой жизни. Когда всё стихло, Костя помог мне сесть, потом осторожно взял на руки Яночку. — Ну что, бандитка, — прошептал он, целуя крошечный лоб. — Поехали. Покажу тебе твоё королевство. И они поехали. Втроём. Под золотым октябрьским солнцем. Под крики чаек над Казанкой. В новую жизнь. Где он больше не просто Кащей. Где она больше не просто Царевна. Где теперь есть она – маленькая, кудрявая, совершенная. Их Яна. Их продолжение. Их любовь, ставшая человеком. 13 октября 1992 год За три года произошло множество событий. Универсам распался, но пацаны все также дружили между собой, собираясь в знакомой качалке. Мама вышла замуж за дядю Мишу. Теперь они счастливы вместе. Официально. На Новый год Даниил, Марат, Тимур и Андрей сговорились и сделали предложения руки и сердца своим девочкам. Спустя три месяца были сыграны целых четыре свадьбы. В один день. Гостей было... видимо не видимо. Месяц назад стало известно, что Алинка и Айгуль забеременели. Теперь уже они готовились стать родителями. Телохранители тоже не остались в стороне. Дед был снова с Галей. Ваня нашел какую-то девушку, но пока не познакомил нас. Эля родила от Димки маленького мальчишку – Серёжку. Копия мамы. Череп даже злился, что в сыне он видит лишь свою жену, а не себя. Но всё равно любил его больше жизни. Советский Союз развалился. Но в нашей жизни особо ничего не поменялось. Мы также руководили заводом, переводили книги. Были вместе. Жили для единственного крохотного человечка, постоянно шкодившего похлеще всего вместе взятого Универсама. Эта маленькая девчушка держала в страхе буквально всех. Била пацанов, заступалась за девочек. Данилка научил говорить её: «Турбо и Зима – дурачки», за что знатно отхватил. Вроде 20 лет, а ума почти не прибавилось. Все всё равно души не чаяли маленькой кудрявой девчонке. Детский сад «Солнышко» Листья, яркие, как языки пламени, кружились в воздухе, ложась шуршащим ковром под ноги. Ветер был прохладный, пряный, пахнущий прелыми яблоками и первыми дождями. Мирослава и Костя стояли у ворот, плечом к плечу, как всегда. Она – в длинном пальто песочного цвета, волосы, убранные в аккуратный хвост, сверкали на солнце. Он – в своем неизменном кожаном пальто, руки в карманах, но глаза, обычно такие жесткие, сейчас светились теплом. На площадке резвились дети. Кричали, смеялись, гонялись друг за другом в осеннем мареве. И вдруг — Мама! Папа! Голосок звонкий, как колокольчик, прорезал воздух. Яночка уже бежала к ним, смеясь и размахивая руками, как маленькая птичка, готовящаяся взлететь. Её коричневые кудри, совсем как у отца, развевались на ветру, а глаза, большие, коньячные, как у матери, сияли. Костя подхватил дочку на руки. Легко, привычно, как будто её вес, её тепло, её звонкий смех были продолжением его самого. Она вскрикнула от восторга, обвила его шею маленькими ручками, а он притянул её ближе, целуя в щёку, в носик. — Пап, щекотно! — малышка залилась смехом, откинув голову назад, и в этот момент солнце, пробиваясь сквозь листву, озолотило её лицо: веснушки, ямочки на щечках, реснички. Мирослава подошла ближе, провела рукой по её спинке, потом наклонилась, чтобы поцеловать дочь в лоб. — Ты сегодня вся сияешь, солнышко, — прошептала она, поправляя сбившийся шарфик. И тут тень упала на их маленький круг счастья. — Вершинины... Воспитательница, молодая, но уже с усталыми глазами, подошла, переминаясь с ноги на ногу. — Яна сегодня... опять подралась. Тишина. Костя замер. Его брови медленно поползли вверх. — С кем? — голос был спокоен, но в нём уже змеилась та самая опасная нотка, от которой взрослые мужчины бледнели. — С Петей из старшей группы... Мирослава вздохнула, прикрыла глаза, будто представляя себе эту картину: их маленькую, хрупкую Яну и этого Петю, которого она уже не раз ставила на место. — Он опять дёргал Машу за косички, — девчушка надула губы, скрестила руки на груди, точно копируя позу отца, когда тот был недоволен. — А я ему сказала: перестань! А он не послушался! Костя посмотрел на жену, в его глазах мелькнуло что-то. Гордость? Удивление? — И что было дальше? — спросила Мира, уже чувствуя, что сейчас услышит. — Я ему дала в нос! — Яна показала кулачок. Маленький, но уже грозный. — Как папа учил! Тишина. Потом Кащей рассмеялся. Громко, искренне, так, что даже воспитательница невольно улыбнулась. — Молодец, — он прижал дочь к себе, целуя в макушку, не обращая внимания на шокированный взгляд педагога. — Кого-то мне это напоминает... Вершинина покачала головой, но в уголках её губ дрожала улыбка. — Извините, — сказала она воспитательнице, доставая из сумочки несколько купюр. — На лечение носа. Та растерянно взяла, не зная, что сказать. А они уже шли к выходу, втроём, под золотым дождём листьев. Яна на руках у отца, гордая, победительница. Мирослава рядом, смеясь и пожимая плечами. — Надо будет научить её драться по-настоящему, — задумчиво сказал Костя, глядя на дочь. — Только попробуй, — Царевна пригрозила ему пальцем, но её глаза светились. Последние лучи солнца тонули в воде, окрашивая её в жидкое золото, а под ногами шуршала россыпь багряных и янтарных листьев. Яна бежала впереди, её кудри вспыхивали в косых лучах, как маленькие факелы. Она кричала что-то Ангелине, которая важно шла следом, держа за руку своего младшего брата. Дима семенил рядом, пухлые щёки раскраснелись от быстрой ходьбы. Костя шёл позади, руки в карманах кожанки, глаза прищурены то ли от солнца, то ли от улыбки, которую он пытался скрыть. — Опять моя крестница учит Лину драться? - Катюха фыркнула, поправляя Диме шапку, которая вечно съезжала набок. Мирослава рассмеялась, подставив лицо последнему тёплому лучу: — Зато мой крестник – единственный мальчик в садике, кто не дёргает девчонок за косички. Тёмка, всегда молчаливый, только хмыкнул, но в глазах светилось одобрение. Дети уже устроили войнушку в куче листьев. Яна командовала, Ангелина закатывала глаза, но подчинялась, а Дима смешно топал за ними, как маленький медвежонок. — Яна! — крикнул Кащей, когда та замахнулась веткой, как саблей. — Не сильно! — Пап, мы же просто играем! — закатила она глаза один в один, как мать, когда та была недовольна. Катя присела на скамейку, достала термос: — Кто хочет чаю? Мирослава прислонилась к Косте, чувствуя, как его рука автоматически обвивает её талию. — Надо бы Диме новую шапку купить, - прошептала она, глядя, как крестник снова и снова поправляет съехавшую на уши шапку с помпоном. — Купим, — кивнул он, целуя её в висок. — И Ангелине что-нибудь. А то ревновать будет. Артем налил чай в пластиковые стаканчики, раздал всем. Дети на минуту отвлеклись от войны, чтоб шумно попить сладкий напиток с привкусом лимона и имбиря. Солнце окончательно село, но они не спешили уходить. Сидели на скамейке, смотрели, как дети бегают по золотым листьям, и чувствовали: вот оно – настоящее. Простое. Тёплое. Их.