Аромат «Белая ночь»

Это случилось быстро, но осталось в теле надолго — как след от кольца на коже, снятого слишком поздно. Они собирались в театр. Всё было готово: приглушённый свет, отглаженные воротники, мягкий звук, доносящийся из радио на кухне, где остыла чашка недопитого чая. Александр застёгивал манжету, когда Московский подошёл сзади — тихо, почти неслышно, как тень на стене. Он не сказал ни слова, только остановился рядом. И в этот момент аромат «Белой ночи», только что едва уловимый, согретый телом и тканью, будто поднялся в воздух, заполнил собой пространство между ними. Михаил не отпрянул. Напротив — приблизился ещё больше. Резко, но без грубости. Рука упёрлась в стену возле плеча Ленинграда, а нос скользнул к линии шеи, туда, где кожа ещё хранила прохладу. Он втянул воздух так глубоко, будто нырнул. И… уже не смог вынырнуть, да и не хотел. — Шур…Ты знаешь, как пахнешь? — сказал он тихо, так томно и по бессовестному интимно, в этом голосе уже не было светского ироничного тона. Там было только желание — сырое, не спешное, как дождь в позднем октябре. Невский стоял, не двигаясь. Он чувствовал, как тепло дыхания касается его затылка, как рука скользит вниз по талии — не хватает, нет, находит, спрашивает разрешения. И в этот момент стало ясно: они не выйдут из квартиры в ближайшие минут так тридцать. — И как же?, — хрипловато спросил Невский, давая тем самым свой ответ: «Можно», и ощущая как горячая рука на его талии почти сразу сжалась более ревностно, будто Москва изголодался по физической любви, но не признавал.  ••• Пиджак оказался на полу раньше, чем Саша понял, что действительно не сопротивляется. Рубашка была расстёгнута только наполовину, и Московский будто намеренно не доводил дело до конца — ему было достаточно запаха, той самой «Белой ночи», впитавшейся в ткань и кожу. Он целовал медленно, дразнил, не иначе. И всё время — вдыхал этот соблазняющий его аромат парфюма…. Невский зажмурился. Ему казалось, что воздух вокруг стал гуще, плотнее, как туман над Невой — таким же невидимым, но обволакивающим. Московский действовал будто на грани какого-то неясного ритуала — неторопливо, как если бы каждая пуговица, каждый миллиметр кожи был чем-то больше, чем просто телом. Он не стремился овладеть, он погружался в этот момент невыносимо медленно.  Театр уже явно перестал существовать в их планах. Там, за стенами этой квартиры, мог идти дождь, могло встать солнце или обрушиться небо — всё равно. Здесь же был только он, и был Миша. Его дыхание сбилось окончательно, стало чуть резче, и Саша почувствовал, как Московский плотно прижимается губами к яремной вене, туда, где  невообразимо ярко ощущалось сердцебиение — быстрое, рваное, но без страха. Наоборот, в нём была… — такая же жажда. — Пахнешь… как снег, который вот-вот растает, — прошептал Михаил, — но который держится… цепляется за ветки, как ты сейчас беспомощно пытаешься держаться за стену. Очаровательное зрелище, Шур. И этот чертов смешок с уст Москвы выбил ощущение пола под ногами у Невского с концами. Московский прикусил кожу где-то совсем рядышком с выпирающим позвонком на шее. Прикусил больше дразняще и совсем несерьезно, не с целью довести до возбуждения. Ему не хотелось свести этот во истину интимный момент до секса, не сегодня. Ни когда Ленинград податлив и слаб в его руках от забытой доселе нежности, ни когда он сам продолжает вжимать Невского в стену, лишь бы тот не сбежал под предлогом: «Московский, мы опаздываем!!»  Но Ленинград не пытался сбежать. Ни полушутливо, ни всерьёз. Он молчал, забавно продолжая пытаться зацепиться пальцами за гладкую стену, будто действительно желал за что-то удержаться — за равновесие, за остатки самообладания, которые в этот вечер вдруг перестали работать, за эту невинную атмосферу близости. Он всё ещё был в брюках. Всё ещё в рубашке, расстёгнутой ровно настолько, чтобы чувствовать ясно заранее молчаливый намёк Москвы: «Без близости сегодня», но и не ощущать себя обнажённым полностью. И в этом тоже была странная трогательная уязвимость: они словно договаривались молча.  Михаил отстранился совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы посмотреть на него. И перестав ощущать приятные, слегка влажные касания губ к себе, Александр повернул голову вбок, открывая вид на часть своего лица. А оно было словно после бега: покрасневшее, с прилипшими к вискам волнистыми прядями, и взгляд — напряжённый, расфокусированный, не из-за страсти, а из-за... перенасыщенности. Он переполнился этими эмоциями. И Миша это понял. — Не переживай так. Мы никуда не опаздываем, — сказал он, обвивая его талию теперь уже мягче. Лбом к затылку. Грудью к спине. Он не давил, не продолжал, не требовал — наоборот, притих. Саша же прикрыл глаза и кивнул совсем слабо, с характерным мычанием. «Тысяча оттенков «М». Рубрика «М» разными голосами», как любил иронично заметить Москва.  Внутри гудело, словно с отголоском пока что не ясно чего, однако тревоги не было. Невский медленно повернулся, стараясь не «разорвать» кольца рук, и только теперь положил ладонь Михаилу на грудь. Прямо туда, где билось его сердце. Глубоко. Уверенно. — Я и не переживаю об этом, — сказал он, почти шёпотом, — просто отвык, что ты можешь вот так… — Как? — Осторожно. Михаил усмехнулся — почти с искренним раскаянием. — Осторожность, Сашуль, — это единственное, чего мне на тебя не жалко в спокойное время. Их лбы встретились в тишине. В радио уже шла новая песня — инструментальная, с медными и фортепиано, как саундтрек к чему-то важному, что они пока сами не торопились осознавать до конца. Они стояли так, не двигаясь, пока дыхание не стало ровным. Пока ткань рубашки не остыла. Пока снаружи, в реальности, не загудело кое-что отложенное — часы, напоминание, о том, что время к началу премьеры уже подошло. Опоздали.  Саша вздохнул и улыбнулся — устало, но искренне. — Ну что, театр точно отменяется? — Театр подождёт, — ответил Михаил. — Ты для меня — премьера. Каждый раз. И в этой реплике было всё: и сарказм, и серьёзность, и, чёрт возьми, любовь. Та самая, о которой не говорят. Просто живут.