Переживания

***

Обними меня, мне страшно Я чувствую себя всегда неважно Обними меня, мне страшно Я чувствую себя всегда неважно

"Неважно" - Буерак

      Бенкендорф привык жить по принципу «готовься к худшему, а надейся на лучшее, но особо его не жди», потому новость о своём скором отцовстве он воспринимает сперва весьма радостно, а потом липкая паника накрывает с головой. Сразу вспоминаются знакомые семьи, где парень-омега терял ребёнка на ранних сроках, сходил из-за этого с ума и потом накладывал на себя руки от бесконечного горя. Мозг невольно перекладывает подобное на Николая.       Тот грустным, взволнованным или нервным не выглядит. Он спокоен и просто больше обычного зевает, частенько жалуясь на усталость. Однако и этого достаточно Бенкендорфу, чтобы начать подозревать у супруга всё самое худшее, начиная от скорого выкидыша, заканчивая и страшной болезнью, что закончится мучительной смертью.       Напрямую докучать с расспросами мешает необходимость сохранять лицо и быть настоящим главой семьи, то есть сильным, сдержанным, представлять собой опору для Николая, к которой тот может обратиться в особо сложную минуту.       Однако с губ то и дело слетает предательское:       - Ты уверен, что всё в порядке?       Один раз спросить что-то подобное – норма, но не один раз каждые двадцать пять минут. Это доводит Николая до белого каления и, наверное, первого срыва за короткие месяцы беременности. Николай резко огрызается:       - Не буду, если ты не прекратишь.       Любой другой альфа на месте Бенкендорфа унялся бы после такого ответа… Нет, любой альфа на месте графа сошёл бы ещё больше с ума от маниакального, граничащего с безумием обезопасить своего супруга буквально от всего на свете.       Это естественно.       Но от этого ни черта не легче.       Наоборот, становится неловко и даже стыдно из-за подчинения глупым инстинктам. Как-никак статус предполагает держать голову холодной всегда, а не придаваться панике из-за того, что Николай как-то не так вздохнул. Правда, рамки приличия трескаются уродливыми швами, стоит заметить, что горячо любимый сердцем омега вдруг проснулся подавленным и едва притронулся к завтраку. На вопросы о самочувствии ничего внятного не ответил и молча поплёлся в свой кабинет, где закрылся изнутри на четыре поворота ключа.       Ну не мог Бенкендорф просто списать всё на «глупую омежью ерунду», потом припал ухом к двери и стал вслушиваться. Волосы на затылке от паранойи пляшут мазурку, а в груди всё холодеет, шепчет, что случилось нечто страшное.       Однако вздрогнуть заставляет другое – внезапно раздавшийся истерически громкий, напоминающий гром голос Николая:       - Отойди от моей двери!       - Но…       - Я сказал отойти!       - Ты уверен?       - Я тебя придушу, если не уйдёшь!       Скрепя сердце Бенкендорф подчиняется, пусть и его пальцы прямо-таки горят от желания выцарапать эту дверь и кинутся к Николаю. Правда, тот в гневе страшен. Да, назвать Николая откровенным истериком не повернётся язык. Обычно он умело держит себя в руках, но сейчас… Сейчас, наверное, на него просто влияет беременность.       По крайней мере, Бенкендорф надеется, что дело именно в этом, а не в чём-то более опасном. Тогда он не переживёт, если с его омегой что-то случится.       Однако заставить себя уйти окончательно Бенкендорф не может, как бы сильно он не уважал волю своего супруга. Беспокойство, подогреваемое инстинктами, изнутри выворачивает кости, давит на черепную коробку, сеет худшие опасения.       Вспоминаются истории знакомых.       Вспоминаются слова доктора, что сильно привязываться к первенцу не стоит, ведь первая беременность у парней-омегой редко заканчивается рождением здорового и жизнеспособного ребёнка, да и сам папа может банально не пережить роды, если плод окажется чересчур крупным. Услышав это, Николай просто отмахнулся, а Бенкендорфа сгрызла паранойя. Он спокойно переживёт не случившееся отцовство, но не смерть своего супруга.       Ещё какое-то время Бенкендорф бродит около двери кабинета мужа волком, взвешивает за и против, не решаясь постучаться и снова задать главный вопрос. Разум говорит оставить супруга, а сердце рвётся лезть через окно.       Возраст давно перевалил за юношеский, но волнение не унять. Ему плевать, сколько там альфе лет, оно верещит, что Николай пребывает едва ли не в смертельной опасности, но боится попросить о помощи в силу воспитания. Эта идея ужасает, но будто становится поводом, чтобы, набравшись смелости и уверенности, направится к двери и постучать в неё.       - Николай?       - Уйди.       - Я не уйду, пока ты не скажешь, что с тобой.       - Ничего со мной.       - Ты едва притронулся к завтраку сегодня.       - Ой, а ты теперь мне в рот заглядываешь.       - Я за тебя волнуюсь.       - Я в порядке.       - А если честно?       - Всё в порядке.       - Не надо мне врать. Я твой муж.       - Я знаю, что ты мой муж.       - А то, что ты можешь не доверять во всём?       - Знаю.       - Тогда почему прогоняешь?       Вместо ответа открывается дверь, и с губ Бенкендорфа срывается облегчённый вздох, с которым он входит в помещение, где видит растрёпанного, раскрасневшегося супруга, чьи плечи дрожат от напряжения и, возможно, ещё не успевшей начаться истерики. Вид, откровенно говоря, жалкий, но будоражит он в Бенкендорфе не отвращение, а испуг.       Николая осторожно обнимают, позволяют ему прижаться, гладят его по спине, пытаются успокоить. Это помогает. Он не говорит, что конкретно произошло, но, как бы сильно Бенкендорф не хотел бы этого узнать, но хранит молчание, позволяя своему омеге набраться сил, чтобы самому всё озвучить, а пока нужно просто продемонстрировать свою готовность поддержать.       Именно так и должны поступать настоящие альфы.       Ведь так?

***