Молодой господин

О таких мгновениях рассказывают внукам и правнукам; впрочем, в тот миг шансы, что у меня когда-нибудь появятся внуки и правнуки, казались весьма низкими — примерно один против ста.

Этот неподражаемый Дживс, П. Г. Вудхаус

Арсений замешкался. Пожалуй, произойди это в какой угодно другой обстановке, Антон и не заметил бы, но Арсению случилось замешкаться именно в парадной гостиной Нетли-холла. Размышляя об этом много позже, Антон признавал, что частично в этом была и его вина — быстро привыкший к обществу камердинера и особенно нуждавшийся в нём в стрессовой обстановке, он утянул его за собой, хотя по-хорошему стоило бы отпустить Арсения заниматься багажом. Как только Стас увидел собаку, где-то между сведёнными бровями и блестящим лысеющим лбом явственно проступила надпись «Разочарование». В этом, конечно, не было ничего нового для Антона, но всё равно стало неприятно — он всегда представлял, как сам бы пошутил в подобной ситуации. Но Стас никогда не шутил. Он даже никогда не пытался показаться вежливым, во всяком случае, не с Антоном. По всему было видно, что он и сейчас хотел устроить ему выволочку, но тут с лестницы скатился какой-то громкий и яркий мужик, представился то ли Ромом, то ли Ремом, то ли Ремулом, возможно, всеми тремя именами сразу, понять было сложно, хотя говорил он на русском, но при этом с таким сильным шотландским акцентом, что всё это куда больше походило на рычание. У него были густые брови, довольно длинные волнистые волосы и, конечно же, борода, которую иногда разрезала белая полоса улыбки. Из-за его спины выглянула красивая темноволосая женщина, которая представилась, кажется, Дарлинг. Дарлинг была неуловимо похожа на Рома или Рема, но всё, что в нём было грубого, в ней было острым: если его профиль казался пусть и не высеченным из камня, то хотя бы вытесанным из дерева, то её был металлический — ровные гладкие линии, все черты идеально подогнаны друг к другу. О, её с лёгкостью можно было назвать красавицей, с этим орлиным носом, большими, чуть раскосыми глазами, оливковой кожей и чётко очерченными губами, но Антону она показалась ужасно неприятной. — Чудесный дог! — сказал Ром или Рем. Во фразе «Чудесный дог!» не было ни одной «Р», но он всё равно умудрился её прорычать. — Р-ромочка, какой же это дог, — девушка посмотрела на собаку и поморщилась. — Это тер-р-рьерчик. Тер-р-рьерчик же, да? — она перевела строгий взгляд на Антона. — Вест-хайленд-уайт-терьер. — Oh Lord, это собака того придурка! — она всплеснула руками. Антон покосился на Арсения. Тот замер чуть поодаль, лицо — непроницаемая маска, но когда он заметил, что Антон на него смотрит, то как-то незаметно смягчился. — Ну, Малкольма! — That old bampot?! — рявкнул Ром или Рем. — Который пристрелил собаку, потому что перепутал её с лисой! — Я всё-таки думаю, — робко возразил Антон, — что это не собака… того придурка. Она не дырявая. — Антон, — раздражённо вздохнул Стас. — Конечно, никто не думает, что это именно его собака. Но всё же, где ты её взял? Я ведь просил… — он осёкся. — Неважно, неважно, мой дорогой племянник просто очень любит животных. — Да, — кивнул Антон. Заяц решил, что достаточно терпел, и оглушительно загавкал, и пришлось отступить от гостей на пару шагов, после чего Антон встал рядом с Арсением и придержал его за локоть двумя пальцами. Так они в гостиную и пошли. Впереди Стас — со спины не было видно разочарования — вёл под руку даму, за ними её рычащий брат, и в самом конце процессии — Антон с Арсением. В гостиной (конечно же, парадной, деловых партнёров нельзя было принимать в куда более уютной утренней) было накрыто к чаю. Тонкая струйка пара над чайничком немного скрашивала общее впечатление — парадная гостиная была слишком велика, чтобы как следует протапливаться, и тут всегда было холодно, и уюта не добавляли ни высокие окна, ни каменные стены. За то время, что Антон не посещал Нетли-холл, впрочем, наметились некоторые изменения: одна из стен была затянута шёлковыми обоями, но судя по тому, что были они двух разных цветов, это не было окончательным решением. Остальные три стены давили голой кладкой, которую Стас безуспешно пытался спрятать за картинами. Некоторые из них были такими ужасными, что взгляд никак не мог на них сфокусироваться и всё стремился заползти в щели между камнями. Стас вообще старался: выбирал картины, диваны и ковры, заказывал из Индии столики и даже приобрёл рояль — Антон говорил ему, что если не Стэнвей, то стоило взять Фёрстера, но в то время немецкая фабрика находилась в кризисном состоянии, и Стас почему-то решил, что показатели продаж определяют качество товара (как будто так можно было относиться к музыкальным инструментам!), и в итоге в парадной гостиной стоял Блютнер, что по счастливой случайности тоже было хорошим выбором. Слуг в комнате не было — наверное, экономка, подготовив всё к чаепитию, только что ушла, и Антон не сразу заметил, что все уставились на Арсения. Нет, конечно, сначала они расселись, Антон спустил собаку на пол, и Заяц начал обнюхивать мебельные ножки, и по Стасу было видно, что он очень хотел на него прикрикнуть. Но статус животного ещё был неясен, оставалась надежда, что он понравится этой Дарлинг, и Стас сдерживался. Антон только собрался рассказать Роману — всё-таки не Рому, и не Рему, и не Ромулу — о том, как пёс съел две порции сыра в вагоне-ресторане, как столкнулся со взглядом его сестры. Та приподняла свои тонкие брови и перевела взгляд куда-то Антону за спину. Потом снова посмотрела на него и подняла брови ещё выше. — Кхм, — сказал Стас и тоже посмотрел куда-то за Антона. Когда он обернулся, там обнаружился Арсений. Из его обычно идеальной укладки выбилась тонкая прядка, прямая, но чуть закрутившаяся на конце, она легла на висок, сделав Арсения похожим на какого-то джазового исполнителя. Полумрак бара, представил Антон, свет медленно наполняет сцену, а там сидит Арсений с контрабасом… Нет, саксофоном… — Кхм-кхм, — снова сказал Стас. Арсений поднял взгляд на Антона — рассеянный, мягкий, он уже пару раз подлавливал подобное выражение у камердинера, но случалось это редко, и каждый раз Антону становилось ужасно интересно, о чём он таком думал, раз выглядел совсем иначе, чем большую часть времени. Антон улыбнулся ему, и уголки губ Арсения тоже поползли было вверх, но тут же рухнули. — Кхм-кхм-кхм, Арсений, — сказал Стас, и Антон спохватился: пока он представлял Арсения джазовым музыкантом, а Арсений задумался о чём-то своём, на самом деле ему надо было помочь и разлить господам и даме чай. Но он явно растерялся, сглотнул, рассеянный взгляд сменился на беспомощный, словно его резко выдернули в эту реальность. Не лучшую, надо сказать, из возможных: гостиная Стаса в Нетли-холле. Была бы это реальность какая-то другая, скажем, дом тётушки Катарины, та бы, хоть и удивилась нерасторопности слуги, но сделала бы всё сама. Стас, конечно, не мог себе такого позволить, особенно в присутствии делового партнёра. Поэтому Антон прошептал: — Чай, — и отвернулся к Зайцу. То ли различив его слова, то ли сообразив и без подсказок, но уже через мгновение Арсений возник у столика и начал разливать чай по чашкам, вполголоса спрашивая о предпочтениях. Не спросил только у Антона, потому что, конечно, уже прекрасно знал, какой чай он любит. Равновесие чуть восстановилось, Роман снова зарычал, на этот раз уютнее, Дарлинг отпихнула носком туфли Зайца, и всё вроде бы пошло на лад, когда Антон заметил, что Арсений опять замешкался. Он остановился в отдалении, переступил с ноги на ногу и почти успешно нацепил на лицо знакомую безучастно-вежливую маску, но Антон, оказывается, уже хорошо его изучил и видел в изломе тёмных бровей что-то тревожное. — Прошу прощения, — сказал он и, оттащив Зайца от Дарлинг, взял его на руки и подошёл к Арсению. — Вы можете справиться о нашем багаже? — спросил он, понизив голос, чтобы их не было слышно у диванов. — Конечно, — невозмутимо ответил Арсений, но вдруг тихо вздохнул и плечи его опустились. — Но, jeune maître, простите за вопрос: у кого? Куда мне идти? Антон закусил губу. — Боюсь, я тут не лучший советчик, но предлагаю уточнить на кухне. Там точно будет кто-то из слуг, кто сможет вам подсказать, где найти экономку. — Естественно, à quel point je suis stupide. Извините. — Нет-нет, Арсений, всё в порядке. Возьмите, пожалуйста, Зайца с собой. Боюсь, что Стас не позволит ему свободно разгуливать, где захочется, так что попросите, чтобы для него принесли воды и еды в мою комнату. Арсений кивнул, заметно взбодрившись, забрал Зайца и вышел. — Почему ты ухаживаешь за своим слугой? — прошипел Стас, когда Антон вернулся к собравшимся. Он хотел было ответить какое-нибудь «Как я посмел?» или «Да, ужасно», но выбрал просто промолчать. Замешательство Арсения показалось ему забавным и вместе с тем несколько необычным. Антон с легкостью подобрал ему несколько оправданий: устал с дороги; раньше не прислуживал в европейских домах; просто стушевался, в конце концов, Арсений был не так уж и молод, сорок один год, последние из которых выдались весьма тяжёлыми. Но всё же что-то было не так, что-то не складывалось, будто первая скрипка оркестра изредка, может даже намеренно, но всё же фальшивила в своей партии. Стас, к счастью, был не в том положении, чтобы продолжать давить на Антона, поэтому остаток чаепития прошёл вполне благостно: Роман говорил о том, как Нетли-холл похож на его родной замок, даром что расположились они почти на противоположных концах острова, Дарлинг поведала Антону о том, что на самом деле её зовут Дарина, имя, доставшееся ей от польской бабушки, но Дарлинг кажется ей гораздо более подходящим. Стас, который только что распинался о том, как несправедлива система ценообразования арендной платы в Сити, вдруг сказал: — Дарина вам тоже очень подходит, — и, запнувшись, добавил: — Как и Дарлинг, конечно. Правда, Антон? — Э-э-э, да, — кивнул Антон. — Очень подходит. После этого он задумался, подходит ли ему собственное имя, которое за пределами их русскоязычного кружка обычно превращалось в Энтони, Тони или, на французский манер, Антуана. Больше всего ему нравилось Тони, потому что это звучало как имя какого-нибудь консильери сицилийской мафии. Потом он стал думать об имени Арсения, которое лучше всего звучало как раз во французском варианте, а среди англичан скорее наводило на мысли о мышьяке или, того хуже, некоторой части тела пониже спины, и… — … правда, Антон? — Что? — Он очень забавный, — натянуто улыбнулся Стас, обращаясь к гостям. — Верховая езда, говорю. Ты же её обожаешь? — Терпеть не могу, — кивнул Антон. — Ха-ха-ха! — сказал Стас. — Очень. Забавный. У него даже есть свой конь, я держу его в своей конюшне — такого высокого красавца для, так сказать, высокого красавца, было сложно найти. Дарлинг окинула Антона внимательным взглядом, который, казалось, измерил его с точностью до дюйма, и спросила: — Першерон? Или шайр? — Вы разбираетесь! — воскликнул Стас. — Простите мне моё удивление, дорогая мисс О'Брэйди, но я привык, что люди из Шотландии не… — Да! — оживилась Дарлинг. — Мой брат ни-че-го не смыслит в лошадях. — Он просто не видел моих лошадей! Пройдёмте же в конюшню! — Я пойду переоденусь, — пробормотал Антон, надеясь, что его никто не услышит, и так и оказалось — Стас и оба О'Брэйди вышли, не обратив на него никакого внимания. Выждав пару минут, чтобы они успели удалиться от гостиной, он забрал пирожное со столика, отпил чая и пошёл к себе. Если разыграть свои карты разумно (то есть спрятаться у себя и не высовываться), то он сможет прекрасно провести остаток вечера. Стас выделил ему спальню на третьем этаже — довольно просторная, с небольшой приёмной комнатой, где Антон, впрочем, старался никого не принимать. Сейчас в ней обнаружился Заяц, который дремал на кушетке и при появлении Антона лишь приподнял одно ухо. Больше никого не было. Багаж был разобран, Антоновы костюмы развешены, обувь расставлена, а на тумбочке у кровати лежала книга про Бульдога Драммонда, которую он совершенно точно не брал с собой, но теперь был рад, что кто-то очень предусмотрительный об этом позаботился. Минут через десять его начало клонить в сон. Заяц, перебравшийся с кушетки к нему на диван, свернулся тёплым калачиком под боком, Макнейл писал, что ресницам Бульдога Драммонда позавидовала бы любая женщина, и Антон почти сообразил, кого это ему напоминает, но тут его окончательно сморило.

***

— Сэр, — шёпотом позвал его кто-то. — М-хм? — промычал Антон. — Сэр, нужно вставать. Антон осторожно приоткрыл один глаз. В комнате было темно, хотя шторы были распахнуты, но за ними синела ещё совсем ночная темнота. У его кровати, наклонившись, стоял Арсений. Кстати о кровати, как он в ней оказался? — М-хм? — ещё раз уточнил Антон, стараясь как можно меньше шевелиться, чтобы не спугнуть сон. О перемещениях в пространстве он подумает попозже, сейчас он был точно там, где хотел, и не планировал ничего менять. — Вас ждут, — и вдруг тёплая рука легла на плечо Антона. Ощущалось это совсем как мамино прикосновение, и на секунду показалось, что сейчас он откроет глаза и окажется в московском доме, и будет пахнуть гренками с маслом и кашей, и громко рассмеётся дед, и залает Травиаточка. Антон даже на всякий случай ещё раз открыл глаза, но ничего этого не было. Только Арсений отстранился и включил лампу на прикроватной тумбочке, отчего в спальне стало чуть уютнее. — Кто меня ждёт? — со стоном спросил Антон, усаживаясь и беря в руки чашку чая. — В такую рань? — Господин Шейминкрафт и гости решили, что сегодня прекрасное утро для охоты. — Нет. — Увы. — И кого они собрались убивать? — Если я правильно понял, то решили всё-таки остановиться на птицах, но мисс О'Брэйди утверждала, что если ей встретится кто покрупнее, она будет готова. — То есть стоит держаться от неё подальше, — криво усмехнулся Антон. — Я проспал вчерашний ужин? — Я сказал, что вы слишком устали с дороги, — Арсений достал из шкафа твидовый пиджак и повесил его на спинку стула. — Если желаете, — он критически осмотрел ряд рубашек, а потом извлёк довольно свободную и тёплую. — Если желаете, дам краткую сводку, поскольку мне пришлось… я имел удовольствие прислуживать за ужином. — Да, пожалуйста. Одежду, которую Арсений подготавливал, Антон видел будто впервые: тёплый шерстяной жилет, твидовые бриджи, поясная сумка. Потом он сообразил, что у него точно должна была быть одежда для охоты, поскольку это было одним из любимых развлечений Стаса, но всё ещё оставался вопрос: как Арсений вообще понял, что её стоило взять в Саутгемптон? — Окончательно определился статус Зайца, — сказал Арсений, и Заяц, будто уже научился различать своё имя, сонно тявкнул откуда-то с пола. — Мисс О'Брэйди даже не подумала, что собака могла предназначаться ей, довольно язвительно высмеяла саму идею и подчеркнула, что собаки, если мне не изменяет память, ниже её колена её не интересуют, — Антон пренебрежительно фыркнул. — Разумная девушка, — Антон фыркнул ещё раз. — Вам она совсем не нравится? — Она очень красивая, — быстро сказал Антон, потому что не хотел, чтобы Арсений посчитал его грубым. — Но резкая. И явно знает, чего хочет, что мне совершенно не подходит. — Потому что вы хотите чего-то другого? — Арсений остановился, галстук выскользнул из его пальцев и стёк на пол, но он, не шевелясь, продолжал смотреть на Антона. — Нет, конечно. Потому что я не знаю, чего я хочу. — Ах, простите, — Арсений отмер и поднял галстук. — В таком случае Дарлинг для вас действительно опасный выбор — с такой спутницей жизни вы будете вынуждены хотеть того же, чего и она. — Вот именно. Теперь вы меня понимаете, — довольно ответил Антон. — Немного больше. Сэр. Это в очередной раз было явно издевательское «сэр», но вдруг стало ясно, что если он опять обратит на это внимание, то Арсений рано или поздно перестанет так говорить. А Антону нравилось, когда он так говорил. Нравилось, потому что подобная фривольность подразумевала некоторую лёгкость и свободу в их общении, и было приятно думать, что Арсений считает возможным их проявлять. Ну, это, или он издевался на полном серьёзе, потому что Антон его раздражал. Нахмурившись, он бросил на Арсения изучающий взгляд, как раз когда тот прикладывал галстук к вешалкам с рубашкой и жилетом, будто бы проверяя, как они будут смотреться вместе. На лице его играла мечтательная улыбка. — Вы же будете меня сопровождать? — спросил Антон. — Сопровождать? — Арсений часто заморгал. — На охоте? — Да. Я рассчитываю каким-то образом затеряться. Возможно, свалиться в кусты. И мне очень пригодится какой-нибудь серьёзный человек без истории досадных промахов в глазах Стаса, который потом бы подтвердил, что я и в самом деле свалился в кусты. — Вы и в самом деле свалитесь в кусты? — Конечно же нет, Арсений! — Антон ногами сбил одеяло и поднялся. — Вы соврёте. — О-о-о. Сэр. Врать уважаемому господину Шейминкрафту? — Едва ли не самая главная задача моего камердинера! — с улыбкой ответил Антон. Нет, всё-таки Арсений издевался над ним по-доброму, и это нравилось им обоим, и от этой мысли даже безобразно раннее утро перестало быть таким уж отвратительным. — Не смею ослушаться, — в тон ответил он. — В первую очередь потому, что если вы упадёте в кусты в этом твидовом костюме, я очень расстроюсь. Они потратили ещё какое-то время, сооружая Арсению наряд для охоты: Антон ничего подобного, конечно, не планировал покупать для камердинера (и, как теперь оказалось, зря), но они оба были высокими, так что запасные бриджи сели на Арсения как влитые, дорожный пиджак был, свитер тоже, а самое главное — арсеньевская стать, благодаря которой то, что превратило бы Антона в пугало, на нём выглядело прекрасно. Когда Антон подошёл к конюшням, у которых слуги организовали небольшой завтрак перед охотой — крепкое вино, острое вяленое мясо и сыр, — уже светало. В бледно-синем свете всё казалось немного ненастоящим, а потому он предпочёл считать, что возмущение Стаса при новости о том, что Арсений поедет с ними, ему померещилось. О'Брэйди, напротив, не возражали, Роман даже обрадовался, сказав что-то вроде «the more the merrier», что с его акцентом прозвучало как мурчание какого-то крупного представителя семейства кошачьих. Дарлинг была одета по-мужски, что Антона совсем не удивило. Во-первых, к этому уже почти привыкли в обществе, а Дарлинг хоть и не казалась девушкой на острие суфражистского движения, но явно была из тех, кто не боялся проявлять себя. Во-вторых, судя по тому, как ловко она вскочила на лошадь, в верховой езде она что-то смыслила. Антон вот в ней не смыслил ничего. В деревне некому было обучать барчучка, а в Москве лошади были только для выезда. Все вокруг него, не сговариваясь, приняли, что служить Государю Антон будет скорее головой, а потому, раз у мальчика не было собственной склонности к оружию, лошадям и Бог знает чем ещё там полагалось увлекаться более воинственным сынам Отечества, его и не заставляли. Потом скончался отец, а потом и Государя, которому он мог бы служить головой, не стало, а потом и Отечества, и… В общем, ездить на лошадях Антон не умел. Нет, Стас действительно купил ему коня — кажется, Дарлинг угадала и это был шайр, — огромное сатанинское отродье, вороной и высокий, груда мышц на довольно изящных ногах. В отсутствие Антона, то есть, почти всегда, конём занимался главный конюх Джон. Именно Джона сатанинское отродье считало своим хозяином, а в редкие встречи с Антоном либо недоумевало, либо довольно агрессивно пыталось избавиться от общества незнакомца. Стас, конечно, как говорили англичане, couldn’t care less. Для него охота была значимым атрибутом мира, в котором он так стремился стать если не хозяином, то полноправным участником, а значит, и Антон, как его protégé, должен был соответствовать — читай: любить кататься на лошадях и стрелять в несчастных зверушек. Сам Стас верховой езде обучался специально и на коне держался вполне прилично, а желанию производить громкие и пугающие звуки с помощью оружия (или без оного) ему и учиться не надо было, это точно было в его крови. — А вы знаете, — негромко сказал Арсений, когда Антон делал вид, что ему жизненно необходимо съесть весь сыр, чтобы набраться сил, — что раньше при дворе существовали специальные пажи для охоты? Их называли ягд-пажами. Их было немного, человек шесть, но сам факт мне всегда казался достаточно забавным. Знаете, кому ещё он показался забавным? — он замолчал, словно действительно ожидал ответа, так что Антон предположил: — Думаю, какому-нибудь Николаю Павловичу, который решил, что это всё излишества, и отменил их? — А вы хороши, jeune maître! Близко. Ягд-пажей распустил его отец, Павел. Но представьте, как торжественна и многочисленна была птичья охота тогда: главностатейничий со своими двумя помощниками и шестью ягд-пажами выносят соколов, кречетов и ястребов, господа пьют — он с едва уловимым, но всё же презрением покосился на столик — не вино, а водочку, — на этом моменте у Антона почему-то засосало под ложечкой и чуть свело скулы, так вдруг захотелось холодной водки. Хотя раньше подобные желания его не посещали, а в семь утра и подавно. — Роговой оркестр играет, — Арсений запнулся, — никто уже точно не знает, что тогда играли, но представим, что это было «Коль славен» и, конечно же, «Боже, Царя храни». — Ты солнцем смертных освещаешь, — начал напевать Антон, — Ты любишь, Боже, нас, как чад, — и, к его удивлению, Арсений присоединился: голос у него был слабый, но приятный: — Ты нас трапезой насыщаешь и зиждешь нам в Сионе град. — Песни! — рявкнул Роман и вскочил на коня. — Бравые господа в прекрасном настроении! Стас, судя по виду, всё-таки довольный тем, как всё проходит, подошёл к Дарине и негромко поинтересовался, разрешит ли она ему помочь. — По-вашему я нуждаюсь в помощи, господин Стэн?! — спросила Дарина и посмотрела на него сверху вниз. — Стремя… — как-то заволновавшись, ответил Стас, — стремя чуть ослабло, стоит подтянуть. — Ах, стремя, — смягчилась она. — Конечно, будьте добры. Антон тянул время, как мог — вот уже и Стас взобрался на лошадь, не так элегантно, как Дарина, но всё же довольно технично. Уже и Арсению вывели коня — тоже шайра, но кобылу, раза в полтора меньше Антонова сатанинского отродья, — и, конечно же, в седле он держался прекрасно, будто там и родился, что было невозможно по многим причинам, но Стас смотрелся как хорошо выдрессированный мешок картошки, а Арсений — почему-то совсем как принц. Он плавно повёл руками, натягивая поводья, и кобыла послушалась: медленно подошла к Антону, склонила голову. — Думаю, все ждут только вас, сэр, — тихо сказал Арсений. — Не стоит, — с набитым ртом сказал Антон и помахал рукой. — Вы езжайте, езжайте, я догоню. О'Брэйди отправили лошадей неспешной рысью вслед за егерем, Стас, постоянно оглядываясь на Антона, поехал за ними. В наступившей тишине сатанинское отродье всхрапнуло и зашлёпало губами на шумном выдохе. — Может, я упаду в кусты прямо сейчас? — спросил Антон. — Думаю, будет всё-таки лучше, если вы изобразите хоть какое-то желание участвовать в происходящем, — Арсений покачал головой. — Меньше нравоучений после. — Вы правы, вы правы, — со вздохом сказал Антон, вытер пальцы и подошёл к сатанинскому отродью. Джон натянул поводья, удерживая коня на месте, пока Антон взбирался на него — хотя животное подходило ему по росту, удобства это не добавляло, а наоборот, делало даже гипотетическое падение пугающим. Первые несколько минут на лошади — особенно если речь шла о сатанинском отродье, — он никогда не замечал ничего вокруг. Только свои руки, вцепившиеся в повод, и шею сатанинского отродья: блестящая жёсткая грива, любовно вычесанная конюхом, мышцы перекатываются под вороной шерстью, когда тот поводит головой из стороны в сторону. Пока они ехали по парку Нетли-холла, у Антона было время, чтобы подстроиться под темп, почему-то это всегда давалось сложно: привстать и сесть, привстать и сесть, не тереть бока отродья, привстать и сесть, привстать и — ай! — рано. У поля, за которым начинался лес, они нагнали Стаса и О'Брэйди — те, дожидаясь их, наблюдали за вольтижировкой Дарлинг. От одного взгляда на все эти перекидывания ног, Антона замутило. — Ну наконец-то! — воскликнул Стас. — У тебя самый длинноногий конь, почему так долго? — и, не дожидаясь ответа, пустил свою лошадь в галоп. На этот раз Антон не стал ждать понуканий — перспектива свалиться в кусты замаячила на горизонте, вот сейчас, когда Стас и О'Брэйди достигнут кромки леса, можно будет замедлить сатанинское отродье, спешиться, а потом издать какой-нибудь крик. Он как раз раздумывал над тем, лучше ли кричать протяжное «А-а-а» или более британское и короткое «Ой», как сатанинское отродье, которое он для начала снова пустил рысью, решило перейти на галоп самостоятельно. И на какой! Не оставив ему ни секунды на то, чтобы вспомнить, что там надо делать с поясницей и плечами, куда прижиматься и когда привставать, сатанинское отродье сорвалось в галоп — Господи, надо ли было вообще привставать в галопе? Был ли это ещё галоп, или уже карьер, или ещё какой-то аллюр, доступный только сатанинским отродьям?! Антон, больше по наитию, чем по инструкции, которой ему никто не давал, пригнулся, почти касаясь лицом гривы. Он изо всех сил давил в конские бока пятками, но никакого эффекта это, конечно же, не возымело. Перед глазами неслась уже пожухлая, выгоревшая за лето трава — слишком быстро, успел подумать он, когда сатанинское отродье вдруг вскинуло передние копыта и чуть не сбросило его с себя. — Блядь! — всё-таки заорал Антон. Не протяжно и не по-английски, но в минуту опасности, а это, несомненно, была именно такая минута, потому что отродье сделало крутой поворот и ещё раз взбрыкнуло, пользоваться получалось только тем языком, на котором ругался его дед. — Сука! Он вжался в шею коня всем телом, обвил руками, уткнулся лицом и крепко зажмурился — глаза почему-то жгло горячим. Так стало чуть спокойнее, потому что от вида скользившей внизу травы подташнивало, а в надёжной темноте под веками можно было представить, что он просто едет пьяный в кэбе. И кэбмен почему-то возит его кругами, будто никак не может свернуть с Пикадилли-сёркус. — Сэр! — крикнул вдруг кэбмен. — Сэр, бросьте мне поводья! Какие поводья, хотел возмутиться Антон, но вспомнил, что, к сожалению, вовсе не катался в кэбе по кругу. — Я не смогу, — сказал он в гриву сатанинского отродья. — Попробуйте!.. — голос Арсения то приближался, то удалялся, и, возможно, он говорил больше, чем доносилось до Антона, — … страшного! — Нет, я точно не смогу. — Антон! Отцепитесь от коня и бросьте мне повод! Если честно, он отцепился от коня больше для того, чтобы посмотреть на Арсения, который изменил сам себе и неожиданно назвал его по имени. И моментально захотел зажмуриться снова, потому что страшно теперь было не только за себя: Арсений — волосы растрепались от быстрой скачки, лицо бледное и напряжённое, галстук выбился и тёмной змеиной лентой трепыхался за его плечом, — встал в полный рост так, что, казалось, держался он исключительно за счёт прижатых к бокам кобылы икр. Одну руку он тянул к Антону, другой натягивал повод, вынуждая лошадь галопировать кругом, сужая этот круг вокруг сатанинского отродья — вот почему Антону казалось, что он на Пикадилли-сёркус! Арсений пытался загнать его коня. В первый раз он просто не докинул — руку свело нервной судорогой, во второй — промахнулся, и в третий, и ещё, и ещё, но Арсений направил лошадь ближе, от чего стало и страшнее, и спокойнее: близость уверенного человека (а Арсений именно таким и казался) успокаивала, близость чего угодно, а особенно другого животного, рядом с сатанинским отродьем пугала. — Ещё! — крикнул Арсений, и на этот раз он поймал поводья. Сатанинское отродье остановилось не сразу. Нет, сначала конь попытался скинуть Антона — то ли в последней попытке вырваться на свободу, то ли просто из вредности, — потом начал вести головой, и не сразу стало ясно, что это была не очередная прихоть животного. Это делал Арсений. Как только они замедлились, он спрыгнул с лошади и быстрым шагом, продолжая удерживать поводья натянутыми, пошёл рядом, что-то шептал, гладил коня по морде, поворачивал эту морду — всё это будто бы имело какой-то тайный смысл, но Антон, обессилев, мог только наблюдать и думать, что был бы не против, если бы сейчас ему тоже прошептали что-нибудь успокаивающее и погладили по морде. — Сэр? — позвал Арсений через какое-то время. — Да? — Вы в порядке? Арсений положил руку на лоб сатанинского отродья, а другой поглаживал его шею, но смотрел при этом прямо на Антона: галстук потерялся где-то в поле вместе с парой верхних пуговиц рубашки, от тяжёлого дыхания грудь поднималась в рваном ритме, будто он никак не мог вдохнуть достаточно, на бледном мокром лице начинал расползаться горячечный румянец. Подумать только, а ведь Антон знал, что когда-нибудь сатанинское отродье его обязательно убьёт. И сегодня у него бы получилось — в это серое сентябрьское утро, ничем таким вовсе не примечательное, — был бы Антон один, не случись с ним этого странного Арсения, который, теперь уж никаких сомнений, был уникальным и в этой своей уникальности совершенно незаменимым для него, Антона, человеком, так вот не случись с ним этого Арсения — лежал бы сейчас Антон Андреевич Шастун на земле, хорошо если с быстро сломанной шеей. Как же замечательно всё устроилось, подумал Антон и улыбнулся Арсению. И Арсений улыбнулся в ответ — широко, ласково и как-то совсем по-мальчишески. И тогда со стороны леса грянул выстрел. И Арсений окаменел.

***

Он уже полчаса как не мог найти Зайца, и от этого вдруг, впервые за день, захотелось заплакать. Просто сесть и разреветься, хотя обычно Антон не был склонен к таким ярким эмоциональным переживаниям, но и тут было ясно, что дело не в собаке. Дело было, во-первых, конечно, в Стасе, который умудрился выстрелить себе в ногу. К счастью, кости были целы, но вызванный врач смог лишь остановить кровь, а затем отправил Стаса в больницу в Сити, поскольку сам извлечь пулю не мог. К удивлению всех и особенно Стаса, с ним поехала Дарлинг. Роману не хватило места в машине (от Саутгемптонской станции скорой помощи прислали грузовичок «Ля Бюир», куда поместился Стас, медбрат и кое-как — Дарина), поэтому он проводил сестру, а затем спешно начал собираться сам. Антон тоже не хотел оставаться — в обед уходил поезд в Лондон, и несмотря на то, что суета со Стасом заняла всё утро, они бы как раз успели, если бы только получилось быстро собраться. Арсений был сам не свой после выстрела: Антон только никак не мог понять, было ли дело в нервном потрясении, испуге или каких-то неприятных воспоминаниях, но спрашивать было бесполезно — обычно исполнительный и предугадывающий не то что его движения, а даже мысли ещё на этапе их зарождения, сейчас Арсений почти не шевелился. Он останавливался, как только останавливался Антон, и безмолвно следовал за ним, когда тот продолжал движение. На просьбу пойти собрать свои вещи, в ответ посмотрел так… странно. Вроде бы и на Антона, но словно и сквозь него, куда-то далеко-далеко, в точку, которая не была ни в Англии, ни, возможно, вообще в этом мире. В итоге Антон сунул десять фунтов пробегавшему мимо лакею Стаса, попросил его собрать чемодан Арсения и спустить на первый этаж. Свои вещи он сложил сам, попутно обнаружив, что Арсений явно пользовался какими-то заклинаниями: не могло такое количество одежды влезть в такой маленький чемоданчик. Он сел на него сверху, чтобы затянуть ремни, а потом заметил забытый пиджак, и пришлось открывать чемодан, заталкивать туда пиджак, и так ещё несколько раз, пока Антону не надоело. За шерстяными брюками он вернётся в следующий раз, ничего с ними не случится. Арсений всё так же стоял, положив руки на спинку кресла, и смотрел в окно. Антон на всякий случай тоже посмотрел — за окном передавали пасмурное сентябрьское небо, которое вот-вот должно было разразиться дождём. Стоило поторопиться, и осталось только найти… — Заяц! Ко мне! Или как там? Come here! Но пёс не отзывался: Антон проверил под кроватью и в шкафу, заглянул за шторы, проверил ванную, обречённо выглянул в коридор и пару раз крикнул: «Заяц!», чем напугал горничную, вернулся в спальню и вот тогда, сев на кровать, и захотел заплакать. В носу защипало, и он потёр глаза, глубоко вздохнул. Со Стасом всё будет хорошо, Заяц не мог убежать далеко — даже если выбежал из его комнат, то точно бродит где-то в Нетли-холле, рано или поздно его заметят. Арсений, пусть и кажется глубоко погружённым в себя, всё ещё мобилен, и ему наверняка станет лучше — ну, когда-нибудь. Дышать стало чуть легче, и Антон уже собрался было продолжить поиски непутёвой собаки, как ворох одеял и простыней рядом зашевелился, наружу высунулся чёрный кожаный нос, а потом и весь Заяц целиком. — Тебе нельзя спать на кровати, дурак, — прошептал Антон. Заяц засопел и перебрался на его колени, словно поняв, что ему сказали. Он должен был остаться в Нетли-холле, а затем и уехать на свою историческую родину, в Шотландию, но вместо этого бестолковое животное прокатилось на побережье и обратно и к вечеру было в месте, которое, пожалуй, теперь стало его домом. Опуская Зайца на пол, как только они переступили порог квартиры, Антон заулыбался: ещё пару месяцев назад он жил один, а теперь, посмотрите-ка, и камердинер, и собака. Собака, правда, бестолковая, а камердинер — он оглянулся на Арсения, который остановился у двери, — всё-таки, как он и думал, немного психический. Неужели об этом и говорил Серёжа? Антон медленно, давая Арсению возможность отреагировать, протянул руку и снял с него шляпу — тот только моргнул. — Арсений, ну в самом деле, — всю дорогу они молчали, хотя ему показалось, что Арсений чуть оживал: к концу поездки даже открыл газету, но, кажется, так ничего и не прочёл — глаза не двигались от строчки к строчке. — Вы хотите отдохнуть? Давайте сходим поужинаем? Или останемся дома? — Дома, — повторил Арсений и, наконец, посмотрел на него как на человека, а не как на предмет мебели. — Давайте останемся дома. — Сэр? — подсказал Антон. — Давайте останемся дома, сэр, — улыбнулся он. И, когда Антон отвернулся, чтобы убрать пальто в платяной шкаф, добавил: — Спасибо. После этого дела пошли чуть получше: Антон, конечно, ещё немного поразмышлял о природе арсеньевских проблем с головой, но потом тот сделал сэндвичи и чуть подогрел их в духовке, от чего сыр стал мягким и тягучим, а потом он разобрал багаж, и Антон вспомнил, что остановился на довольно интересном моменте приключений Бульдога Драммонда. Вечер покатился уже привычным образом: чай, ещё чай, оживший Арсений нашёл где-то на кухне пару шоколадок Кэдберри, ресницы Бульдога Драммонда трепетали то от опасности, то от взаимодействия с невероятной красоткой, и всё, произошедшее утром, стало казаться далёким и дурным сном. Он обязательно отправит завтра Стасу телеграмму, чтобы справиться о его состоянии, но сейчас об этом думать не хотелось — он снова был дома. Мелкий моросящий дождь, который совсем недавно, на выходе из вокзала, его раздражал, теперь уютно стучал в окна. Заяц свернулся клубочком под кофейным столом, Арсений что-то мыл в ванной комнате, и мир возвращался на свою ось.

***

Крик был не страшный. Вот только что, перед сном, он читал о том, как барышня, которую автор явно решил сделать любовным интересом Бульдога Драммонда, издала нечеловеческий крик, и по всему выходило, что крик, разбудивший Антона, был определённо человеческий. Даже слишком — настолько человеческий, что от его болезненной тоскливости неприятно сжалось и заныло сердце. Так кричали (в представлении Антона, не то чтобы он был специалистом в области человеческих криков и степеней страданий) люди, потерявшие что-то очень дорогое. И не так, конечно, потерявшие, как обычно терял вещи Антон, — попросту забывая в парке книги, платки, шляпы и прочую ерунду, которую было не жалко, — а так, как он ничего ещё в своей жизни не терял. Конечно, он потерял отца, но это было, к его некоторому стыду, близко к забытой на парковой лавочке шляпе. Более того, потерянная шляпа ещё умудрялась продолжать диктовать свои условия, навязывать образ жизни и подводить Антона к выборам, которые он не хотел совершать. И это ещё и не была любимая шляпа! Можно было сказать, что он потерял мать — за последние пять лет они виделись хорошо если два раза, а их переписка сократилась до редких открыток, не всегда успевающих приходить к дням рождения. Он постоянно скучал по ней, хоть самую малость, где-то в уголке сердца, но тоска эта была знакома ему с раннего детства и поэтому не была очень уж болезненной. И даже деда — чья смерть, в отличие от отцовской, Антона действительно расстроила — он всё равно потерял не так. Потому что спустя годы боль чуть утихла, а мысль, что дед, к счастью, не застал событий семнадцатого года, утешала всё больше. Что могло утешить человека, который кричал сейчас, он не представлял. Спросонья Антон не сразу понял, откуда доносился крик, но его тело сообразило быстрее и ноги уже несли к комнате Арсения. — Арсений? — он постучал. За дверью было тихо — подозрительно долго тихо, так что Антон уже подумал, что кричали все-таки с улицы, или кто-то из соседей, а Арсений сейчас или спит, или проснулся и очень сильно закатил глаза, потому что непутёвый жён мэтр достает ещё и по ночам. Но весь его сюжет, начавший обрастать подробностями (кричать мог, например, лендлорд, потому что игривая леди с верхнего этажа опять не заплатила аренду, а выгнать её он боялся, потому что она была как-то связана с цыганской бандой), моментально рассыпался, когда Арсений закричал снова. Антон помедлил ещё секунду, решая, стоит ли заходить, но тут он вспомнил нежность, с которой Серёжа говорил об Арсении, краткость, с какой сам Арсений описывал свои злоключения в послереволюционном Петербурге, и беспокойство — что с ним? не больно ли ему? вдруг он в опасности? — всё-таки перевесило уважение чужих границ, и Антон открыл дверь. Он не был в этой комнате с конца лета, но здесь мало что изменилось: присутствие Арсения в большей степени отражалось на остальной части квартиры, в месте же, которое принадлежало ему, вообще было незаметно, что тут кто-то жил. Все поверхности: письменный стол у окна, прикроватные тумбочки, подоконник — были девственно пусты. Не то что ни пылинки, на них не было ни бумажки, ни газеты, ни забытой книги. Почему-то Антону стало от этого обидно, но времени размышлять о природе собственных чувств не было, комната всё-таки не была пуста. На кровати — бельё разворошено и смято, одеяло сбито комком в ногах, — Арсений застонал снова, выгнувшись дугой. Выглядел он плохо, даже в темноте почти безлунной ночи была различима его бледность и нездоровый блеск вспотевшей кожи, и, рассматривая напряжённое, словно сведённое судорогой тело, Антон вдруг понял, что не знает, что делать. Вот он пришёл сюда, в чужую спальню, которая выглядела так, что была чужой даже её владельцу, и… что? Будить его казалось невежливым, стоять и смотреть вот так, как человек мучается — ещё более невежливым, так что, наверное, стоило всё-таки разбудить, но ведь Арсению, конечно же, станет неловко от того, что Антон увидел его таким, и Антону будет неловко от того, что Арсению будет… Поток его мыслей прервал на этот раз не крик, но слово. Арсений, его камердинер, загадочный и скрытный, недоступный ни для познания, ни для сближения, Арсений, о котором Антон в общем-то с уверенностью мог утверждать только то, что он знает, как тот выглядит, этот самый Арсений вдруг стал моментально понятнее и даже чуточку роднее, потому что он сказал: — Мама, — а потом забормотал, сбивчиво, отчаянно: — Мама, мамочка, s'il te plait, prends-moi… Prends-moi… Мама. Антон сел на край кровати, и Арсений тут же схватил его за руку, прижался щекой к ладони и затих. Оказалось, всё решалось очень просто: никому не будет неловко, если Антон просто никогда об этом не расскажет. Никогда не расскажет, что щека была влажной — горячие слезинки скатывались между пальцев Антона, не оставляя ни единого шанса благородно перепутать их с холодным потом. Никогда не расскажет, что он снова видел волосы Арсения такими, как в их первую встречу, — мягкие волнистые локоны чуть пушились без укладочных средств. Никогда не расскажет, что точно не помнил, сколько прошло времени, когда он всё-таки решился вытащить руку из арсеньевского захвата, чтобы встать, но моментально об этом пожалел. Арсений, не просыпаясь, снова прошептал что-то чрезвычайно грустное и жалобное, и Антон даже на секунду представил, как остается у его постели до утра. Но это уже было бы, конечно, совершеннейшей глупостью и никому бы не понравилось. Не в последнюю очередь — самому Арсению, если бы он об этом когда-то узнал.