Молодой господин

У нас в семье это в первую очередь относится к тёте Агате, которая жучит меня с самого рождения, принято считать, что я — полный ноль, впустую растративший жизнь, и что с тех пор, как в первом классе я получил приз за лучший гербарий полевых цветов, я не сделал ничего, чтобы вписать свое имя на скрижали славы.

Этот неподражаемый Дживс! П. Г. Вудхаус

— Как она… — Поз запнулся, закашлялся, опрокинул в себя бокал шампанского и попробовал ещё раз: — Как она красива. — Что? Кто? — Антон завертел головой. — Вот даже просто затылок, — вздохнул Поз. — Даже просто затылок! Антон проследил за его взглядом и без особого удивления обнаружил, что рассматривал он Китти, которая раскладывала ноты на пюпитре. Затылок Китти, которую только русским друзьям можно было называть Катенькой, никаких особых чувств у него не вызвал. Это был анатомически верный затылок, с подрагивающими завитушками уложенных в высокую причёску волос — не далее как пять минут назад Катенька жаловалась ему, что мама не разрешает ей коротко подстричься, а ей так хочется, просто до слёз. От необходимости хоть что-то отвечать Антона избавила госпожа Добрачёва-старшая, которую подвела к ним компаньонка. Зрение у матери Кати было никудышное, но она наотрез отказывалась носить в свете очки, поэтому почти всегда её кто-то сопровождал. Кроме этого, примечательным в ней ещё было то, что общалась она исключительно шиканьем. В этот раз она прошикала, что пора на сцену, и Катенька, пожав запястье Антона напоследок, пошла за слугой, который тащил её контрабас. Музыкальный вечер у герцога Крейн-Саттона близился к своей кульминационной части, которой все и боялись, — непосредственно представлению. Каждый год в неделю перед рождеством Крейн-Саттон, он же тёзка Поза — Дима, он же Журавль в русскоязычной среде, устраивал благотворительный концерт. До революции на таких вечерах собирали на сиротские приюты в губерниях, но после семнадцатого года все деньги шли, конечно же, на поддержку беженцев и военных. Сама суть от этого не поменялась — музицировать по-прежнему приглашались юные незамужние барышни, что превращало каждый такой вечер в смотрины. Маменьки наряжали своих дочерей, кавалеры присматривали себе невест, Антон получал тычки от тётушки Катарины, которая каждый год исправно покупала ему билет и заставляла приходить. Но музыкальные вечера были хуже обычных попыток тётушки женить его, потому что на них была музыка. И музыка эта была ужасна. Нет, по отдельности барышни — за редким исключением — играли недурственно. Катенька, например, неплохо музицировала и на фортепиано, и на скрипке, а контрабас сегодня, очевидно, выбрала исключительно с целью насолить матери. А может, смирилась уже, что на чём и как ни играй, на вечерах у Крейн-Саттона любой талант потонет в общей какофонии. — Но я всё знаю, не говори мне ничего, — продолжил Поз. — Я молчал. Антон почувствовал, что было бы вежливо возразить, но с Позом можно было не размениваться на привычные любезности. Он переехал в Англию ещё раньше Антона — отправившись на обучение зубоврачеванию, умудрился остаться здесь, хотя его активно звали обратно в Москву, преподавать в школе, но Поз написал им какой-то учебный курс, а возвращаться всё-таки отказался. У англичан, говорил он, слишком плохие зубы, чтобы оставлять их на произвол судьбы. Зарабатывал он хорошо, и Антон ему немного завидовал — свой врачебный кабинет в Сити, квартира неподалёку, какие-то планы купить землю, уважение клиентов. В свой круг Поза принимали, конечно, не до конца: жениться на Китти Добрачёвой он, например, не мог, но вот посетить благотворительный вечер либерально настроенного Журавля — вполне. — Вот и правильно. Что ты мне скажешь, чего я не знаю? Не моего полёта птица. — Кто сказал «птица»? — раздалось за их спинами. — О чём чирикаем? Герцог Крейн-Саттон всегда выглядел так, будто хоть сейчас был готов оказаться на крыльце древнерусской избы — мышечный, круглолицый и весь какой-то приятно покатый. Все его костюмы либо плотно обхватывали его крепкое тело, либо, напротив, висели на нём, отчего он выглядел ниже и крупнее, чем был на самом деле. Сегодня Журавль выбрал более приталенную модель, так что когда он поднял руки, чтобы хлопнуть Антона и Поза по плечам, раздался тихий, но настораживающий треск ткани. — О том, какую прекрасную публику ты собираешь, — улыбнулся Антон. — Это конечно. Но сегодня не лучший мой вечер. — Не может быть. — Может, мой дорогой Антоша, может, — Журавль глубоко вздохнул. — Мне почти удалось заполучить царевича, но в последний момент рыбка сорвалась. — Это какого? — хохотнул Поз. — Очередной Арсентий? — Очередной не очередной, а выглядит весьма убедительно. — Да и прошлые вроде были, — Антон пожал плечами, — не прям уж… — Ну не скажи! Помнишь того, прошлогоднего, ниже меня ростом? — Журавль приложил ладонь к своему плечу, показывая рост. — А, или того, лысого? — подсказал Поз. — Который был в девятнадцатом? Когда мы не могли решить, это двойник, — Журавль понизил голос, — этого дьявольского коммунистического отродья, или и правда, царевич? Но, слушайте, этот действительно хорош. И высоченный, и такой, знаете, — он выпятил грудь и вскинул подбородок, — с выправкой. И шевелюра! Всё на месте. Они такие и были, припомнил Антон. Ну, не все, а самые удачные из них — высокие, худые, с уложенными волнами волосами — а всё потому, что самая популярная фотография Арсения была сделана, когда ему было лет десять, если не меньше. И на ней у него были длиннющие, как у девчонки, волнистые волосы, и очень большие глаза. Антон много раз видел этот снимок в газетах — он публиковался каждый раз, как где-нибудь в Европе объявлялся новый, хоть сколько-нибудь правдоподобный Арсений. Но кадр был сильно засвечен, размазывая и без того нечёткие детские черты, поэтому любой большеглазый мужчина казался похожим. Если честно, за царевича Арсения мог сойти даже его камердинер. И даже имя одно, невероятно удобно. — Рост, волосы — это понятно, — сказал Поз. — А как насчёт главного дела всех царевичей? Журавль сжал губы. — Давайте-давайте, Ваша Светлость, — развеселился Поз. — Скажите, что на этот раз? Расписки? Или просто устные обещания? — Векселя, — сквозь зубы сказал Журавль. — Но, между прочим, швейцарского банка! — Швейцарского! — присвистнул Антон. — Вот именно, хоть что-то новое. В остальном схема та же, — он улыбнулся, — вы вкладываетесь сейчас в поддержку существования наследника российского престола, он выплачивает вам в три раза больше, когда на этот самый престол восходит. — Мне вас, конечно, никогда не понять, — Поз покачал головой. — Престола нет, царя нет, сами понимаете, что это явно очередной мошенник, а всё туда же: лишь бы деньги отдать. — Это надежда, дорогой мой друг. И в этот раз она сильна как никогда прежде. Швейцарский банк! Мы же все знаем, что они, — Журавль поднял глаза к потолку и перекрестился, — они действительно держали там деньги. — Ну не он сам, — грустно сказал Поз. — Царствие небесное. — Он-то конечно, не держал, — опустив голову, согласился Журавль. — Он-то всё… в России… Но ладно. И я знаю, Дмитрий, что ты к этому относишься со скепсисом, но, во-первых, на этот раз всё выглядит достаточно убедительно, а во-вторых, это же всегда так весело! — Это тебе весело. А люди теряют деньги. — Ой, — Журавль достал из кармана платок и промокнул им лоб, — если бы деньги теряли люди, которым они действительно нужны, я бы возмущался вместе с тобой. А теряют богачи и дураки, так что — сплошное веселье. — Опасные речи, Ваша Светлость. Так и до распределения доходов дойдёте. — Хватит меня смешить! Всё, всё! — он хлопнул в ладоши. — Пора начинать! — И вообще, — пробурчал Поз, глядя вслед герцогу, — разве лже-царевич не составил бы ему конкуренцию? Все бы захотели покупать фальшивые векселя, а не жертвовать на благотворительность. — А на что мы сегодня жертвуем? — уточнил Антон. — На Врангеля в Югославии. Антон попытался вспомнить, но за злоключениями остатков белой армии он следил плохо, перестало хватать душевных сил. Последнее, что он слышал о Врангеле, было что-то про затонувшее судно, но судно было в Стамбуле, самого Петра Николаевича там не было, и откуда тогда взялась Югославия… — Хорошее дело, — серьёзно кивнул он. Поз посмотрел на него с хитрым прищуром, наверняка всё понял, но от саркастичного комментария Антона спасло то, что начали играть. Сердце наполнилось горечью и сочувствием к несчастным девушкам на сцене. Впрочем, скоро это прошло: через четверть часа Антон сочувствовал только себе, а барышень начал даже немного ненавидеть.

***

— Хорошо ли вы провели вечер, господин? — спросил Арсений, помогая ему снять пальто. — Как вы жестоки, — вздохнул Антон и наклонился, чтобы почесать тычущегося в коленки Зайца. — Я раньше этого не замечал. — Я вас понял. Чай? Чего-то покрепче? — Чай, — буркнул Антон и поплёлся в гостиную, на ходу стягивая галстук и сюртук. — И что-нибудь от головы. У нас есть что-нибудь от головы? Арсений сказал какое-то странное слово, то ли эрготамин, то ли энергополин, в общем-то, неважно, голова болела так, что Антон бы выпил из его рук что угодно. Но приятно, подумал он, вытягиваясь на диване и скидывая туфли, что что-нибудь от головы теперь в доме было. А также что-нибудь от похмелья, что-нибудь от бессонницы, что-нибудь от болей в животе, и Антон не сомневался, что если однажды у него заболит что-то, что раньше не болело, Арсений обязательно найдёт, чем это лечится. После чая и лекарства ему удалось найти удобное положение на подушке, при котором не болела голова, и, понаблюдав немного за тем, как Арсений завязывал банты на рождественской ёлке, которую они выбрали сегодня утром в Клифтоне, Антон спросил: — А вас назвали Арсением в честь того самого Арсения? Арсений затянул красную ленту и чуть отодвинулся, чтобы посмотреть на бант издалека. — Вы про князя? — уточнил он и взял следующую ленту. — А не царевича? Или уже даже царя? — Я, если честно, не разбираюсь. — Да я тоже. Просто имя у вас необычное, да и у него… — Нет-нет, вы правы, меня действительно назвали в честь него. Моя матушка, как и многие родители в те годы, любила повторять за царской семьей. Арсениев, мне кажется, тогда расплодилось даже чересчур. — Угу, — кивнул Антон. — У нашей прачки тоже сына звали Сеней. Он правда умер. Лет в тридцать. От пьянства. — Такой молодой, — Арсений сочувственно покачал головой. — Да не сказал бы… — начал Антон и прикусил язык. — Вам больше тридцати вроде, да? — Точно не меньше, — улыбнулся Арсений. — Я почему о нём заговорил-то. Сегодня у Журавля мог бы быть очередной лже-Арсений. — Какой изящный перевод темы. — Я продолжаю говорить о том же самом, — пробурчал Антон и сполз, чтобы оказаться чуть ниже линии его взгляда. — О вас, Арсениях. — Ныне здравствующих, — он отвесил грациозный поклон, — и покойных. Я бы даже сказал: ушедших от нас слишком рано. Всего в тридцать… — Сеня был в самом расцвете сил! — чуть повысив голос, сказал Антон. — Я вас понял! — Хорошо, — Арсений отвернулся к ёлке, и можно было улыбнуться широко и безнаказанно. — Так вот, фальшивый царевич. О котором, конечно же, мы пока ещё не знаем, что он фальшивый, может, и настоящий. Тем более, что Журавль сказал, что этот убедительно выглядит. — Это как же? — Высокий и с волосами. — Прошу прощения? — плечи Арсения дрогнули, но он так и не обернулся, продолжил прилаживать бант среди иголок. — У вас были причины пропустить этот увлекательнейший аттракцион, так что разрешите ввести вас в курс дела, — Антон закинул ноги на спинку дивана. — Первый Арсений появился осенью восемнадцатого года, когда стало понятно, что после… после всех смертей… — Убийств, — негромко сказал Арсений. — Да. Когда после всех убийств и отречений стало ясно, что последним законным наследником престола является этот Арсений. Ещё и так было волнительно! Не знаю, как это воспринималось в России тогда, но здесь все немного сошли с ума. Про Арсения ничего не знали: ни где он, ни что с ним, и в то время это обнадёживало. Вот сейчас, думали мы, наши одержат победу на юге, Арсений появится и, как законный царь, убедит Европу помочь в борьбе с красными, и уж тогда… Эх. Что и говорить. Когда появился первый Арсений, его носили на руках. Фигурально, конечно, потому что он был довольно пухлый. Пухлый, но от этого лицо у него было приятно округлым и немного детским, что усиливало сходство с фотографией маленького Арсения… — Какой фотографией маленького Арсения? — Антон перевел взгляд с потолка на своего Арсения — тот уже не стоял у ёлки, а сидел в кресле и нанизывал на верёвку бумажные флажки. — О! — Антон подскочил. — Если об этом уже знает Журавль, то точно должны были напечатать в Экспрессе, секунду! Этим утром он не притронулся к свежим газетам, потому что всю ночь читал детектив Агаты Кристи, который тётушка Катарина прислала ему ещё летом, но добрался он до него только сейчас, в самом конце года. И проснувшись, Антон первым делом потянулся к книге, и за ней незаметно пролетело всё утро: очнулся он в гостиной, полностью одетый и каким-то образом сытый. В общем, сегодня ему было не до газет, а ведь там наверняка… — Так и думал! — он вернулся в гостиную, неся газету на вытянутых руках. — Уже нашли. Арсений, склонив голову на бок, внимательно изучил разворот — два фото, тот самый засвеченный снимок маленького князя и куда более чёткий кадр с очередным скорее-всего-фальшивым-но-быть-может-и-нет Арсением. Журавль был прав: этот и в самом деле выглядел недурственно. Волосы и всё такое. — Можно? — Арсений протянул руку, и Антон с готовностью передал ему газету, а сам вернулся на диван. — И правда похож, — сказал Арсений через некоторое время. — Ну, будет вам, мы все понимаем, что на этот снимок маленького князя даже я похож. Арсений поднял газету и, сощурив один глаз, будто прицеливался, перевёл взгляд со снимка на Антона. Потом цокнул языком. — Je crains, mon jeune maître n'est pas un prince charmant. Антон возмущённо охнул, но не смог сдержать улыбки. — Какой вы обидчивый! — И вовсе не обидчивый, — смешливо ответил Арсений. — Сейчас быть принцем пожалуй что и вредно. Если я вас правильно понял, это не первый Арсений? Что произошло с предыдущими? — Кого-то разоблачали, кто-то успевал исчезнуть до разоблачения, кто-то — даже с деньгами. — Какими деньгами? — Которые они выманивают в обмен на обещания вернуть в несколько раз больше. Или когда получат вывезенные из России сокровища, или когда им дадут доступ к их счетам в банках — по-разному. Был один, более честный, который сказал, что денег у него нет и не будет, но разве могут бывшие верноподданные оставить своего законного монарха в бедственном положении? — Как… оскорбительно. Для монархии, — Заяц спрыгнул с кресла, подошёл к Арсению и, тяжело вздохнув, улёгся на его туфли. Арсений задумчиво почесал его за ухом. — Подождите, но ведь здесь должно быть полно тех, кто его помнит. — О, да, вдовствующая императрица же некоторое время жила в Англии, — закивал Антон. — И в Данию уехала после того, как её познакомили с появившимся в то время лже-Арсением. Я слышал, она ничего ни ему, ни кому-то другому не сказала, просто развернулась и вышла из бальной комнаты, а через пару дней покинула страну. Губы Арсения дрогнули в улыбке. — Я так понимаю, у того Арсения карьера не задалась? — Конечно нет, все сразу всё поняли. — Ну хорошо, а кто-то… менее значимый. Князь Юсупов, например. Он же должен узнать настоящего? — Конечно! Именно поэтому они все его старательно избегают, — хмыкнул Антон. — А Феликс такой человек, что пока это не касается его лично, ему всё равно. — Такой человек не стал бы убивать Распутина, — поморщился Арсений. — Впрочем, я в этом мало смыслю. Но скажите, этому, — он кивнул на лежащую на коленях газету, — этому Арсению уже вряд ли будут… жертвовать? — О, если он достаточно убедителен, то будут, — хмыкнул Антон. — А он выглядит убедительно. Симпатичный. — Даже несмотря на то, что это не первый такой Арсений? Не понимаю. Вот вы же не верите, что это настоящий князь? — Ну-у-у, — протянул Антон. Арсений закатил глаза и поднялся — с колен упала газета и бумажная гирлянда, встревоженный Заяц подскочил и обиженно гавкнул. — Как можно… — пробормотал он и начал поднимать всё с пола. — Я скорее не верю, — исправился Антон. Зализанная макушка Арсения выглядела возмущённо. — Я поверил один раз, кажется, в девятнадцатом, тогда был очень правдоподобный Арсений, который к тому же не просил ни у кого денег. Ну, во всяком случае публично. Потом вскрылось, что он завёл себе несколько богатых любовниц, которым очень уж хотелось стать императрицами, даже если в изгнании, и ну… Сами понимаете. — Je ne veux pas comprendre, jeune maître. Je… Je m’en fiche! — он накинул гирлянду на ёлку, криво, дёрнул за один её конец, от чего дерево чуть не завалилось, придержал его, пробурчал что-то ещё на французском, в общем, Антон никогда прежде не видел Арсения в такой ажитации. Это было чуть забавно. — Хотите на него посмотреть? — примирительно спросил он. — На кого? — резко ответил Арсений, потом застыл, медленно повернулся и заговорил гораздо мягче. — Прошу прощения. Как вы помните, я убеждённый монархист, который претерпел некоторые неудобства за свои взгляды в том числе. Поэтому я так… Стало стыдно: его позабавило поведение Арсения, а тот, между прочим, несколько лет провёл в заключении из-за того, что так и не отрёкся от любви к царской семье. — Нет-нет, Арсений, — Антон сел на диване. — Не извиняйтесь. Простите мне мой шутливый тон. Тот кивнул. На некоторое время воцарилась тишина: потрескивал огонь в камине, шуршали развешиваемые Арсением украшения, снова засопел уснувший Заяц. А потом Арсений сказал: — Я бы хотел на него посмотреть, да. Если можно.

***

Организовать это оказалось проще, чем Антон ожидал. Вернее так: ему даже не пришлось ничего организовывать. Он просто пришёл к тётушке Катарине на чай — тоже незапланированно, они с Арсением выгуливали Зайца в Риджентс-парке и замерзли, а дом тётушки был как раз неподалёку. Катарину, в отличие от Стаса, Антон навещать любил. Несмотря на то, что она тоже пыталась его женить, мотивация у неё была другая. Там, где Стас хотел, чтобы Антон женился, потому что так было правильно и полезно для семьи, Катарина больше беспокоилась о его личном счастье. Пусть и довольно своеобразно, убеждая племянника в том, что без приличной женщины он умрёт: не только довольно скоро, но ещё и как-то особенно жалко и глупо. Лидировала, например, смерть от удара головой о кофейный столик. Как именно его от этого должна была уберечь жена, не объяснялось, но Антон всегда чуть замедлялся, оказываясь поблизости от этого предмета мебели. Тем не менее, её забота — тоже душащая и навязчивая, — всё же казалась настоящей. Кроме того, у тётушки был прекрасный повар-француз, и Антону нравилось заглядывать к ней на обеды. Как и на завтраки, ужины и всё, что могло оказаться между. Их прогулка с Зайцем пришлась на ленивое время между, и Антон надеялся на уже чуть подсохшие с утра сконы с маслом. То, что надежда эта была пустая и глупая, стоило понять ещё когда тёткин дворецкий — чрезвычайно серьёзный дед с роскошными усами размахом не меньше полуметра, — забрал у него пальто и собаку, и сказал, что мадам ожидает его в китайской гостиной. — But are there some snacks? — уточнил Антон, пытаясь забрать Зайца, но дворецкий ловко увернулся. — I’m feeling a bit peckish. — Plenty, my good sir, — кивнул дворецкий. — Now, you… — он повернулся к Арсению, но Антон его перебил. — He’s with me. В конце концов, Арсений тоже заслуживал немного сконов с маслом: ночью Антон опять просыпался от его стонов, но зайти в этот раз не осмелился. Что-то надо было делать с арсеньевским состоянием, но пока что ничего лучше булочек не придумывалось. Китайская гостиная тётушки Катарины была обставлена с куда большим вкусом, чем сейчас было модно: вместо кричащего ориентализма, из-за которого комнаты становились похожими на театральные декорации, собранные неумелым постановщиком, Катарина выбрала спокойную сдержанность. Никаких кроваво-бордовых шелков с иероглифами на стенах, только спокойные светлые тона, настраивающие на какой-то умиротворённый лад. Из самого примечательного декора — китайские вазы и коллекция статуэток богини Гуаньинь. Тётушка любила повторять, что в буддийском пантеоне Гуаньинь отвечала за милосердие, что невероятно подходит ей самой. На этих словах она многозначительно смотрела на Антона. Но он всё равно был её любимым родственником. — Тётушка! — позвал Антон. — Ваш лю… — он замер на пороге гостиной, в которой неожиданно оказалась не только тётушка, но ещё и Катя Добрачёва со своей компаньонкой и Роман О'Брэйди. — Мой «лю» кто? — спросила тётушка и строго посмотрела на него поверх очков. Но её взгляд не успел достигнуть цели и выбить из Антона весь дух, потому что это сделал Роман — взревев что-то ужасно радостное, он сжал его в объятьях, поцеловал в обе щёки, а потом проделал то же самое с Арсением. — My future brother-in-law! — разобрал, наконец, Антон. — And my future… valet-in-law! Он испуганно посмотрел на тётушку. Тётушка недоумённо приподняла брови, а потом свела их к узкой переносице и поджала губы. — Ты с ума сошёл… — угрожающе начала она, и тогда Антон понял. Конечно, О'Брэйди не собирался жениться на его тётушке. Произошло кое-что получше. — Стас? И Дарлинг? — обалдело спросил он. — А-а-а! — Роман пригрозил ему пальцем. — Не ожидал! А я знал. Но я их не торопил, чувствовал, что, как говорится, гуси скажут осенью. — Что скажут, простите? — Осенью, — подтвердил Роман, положил руку на спину Антона и подтолкнул его к столу. — Вы садитесь! И вы, Арсений! — он обернулся на тётушку. — Если вы разрешите, мэм? — Отчего же нет, — тут же потеплела тётушка. — Это же Арсений. Арсений, поставьте себе стул возле меня. А Антона подальше, пожалуйста. Арсений тётушке нравился. Понаблюдав за ним всего несколько минут во время их первой встречи, она сказала, что видела множество хороших слуг, но этот был чем-то из ряда вон выходящим. Ещё добавила, что когда Арсений уйдёт от Антона (а это, конечно же, случится так же неминуемо, как Антонова смерть от удара головой о столик), то пусть непременно свяжется с ней. Она же познакомила Арсения со своим дворецким, который, в свою очередь, рекомендовал его какому-то тайному сообществу камердинеров, и теперь Арсений раз в месяц посещал их встречи и возвращался домой поздно вечером и просветлённый. Возможно, сообщество камердинеров вовсе не было тайным, и Арсению просто нравилось издеваться над Антоном, но он никогда не рассказывал, что именно они там делали и обсуждали. В общем, в какой-то мере Антон был рад, что Арсений понравился тётушке Катарине, к этому даже примешивалось приятное чувство собственной правоты — он заранее знал, что Арсений ей понравится! — но в то же время было в этом что-то немного обидное. Теперь казалось, будто тётушка немного выжидает, когда он ударится головой, чтобы забрать себе Арсения. — Получается, надо отправить поздравительную телеграмму, — сказал Антон, садясь рядом с компаньонкой Кати. — Антон Шастун, — кивнул он ей. — Ольга, — тихонько ответила компаньонка. Она была очень хорошенькая и молодая, и, хотя познакомились они только сейчас, Антон припомнил, что что-то уже слышал: кажется, Ольга была довольно дальней и безусловно бедной родственницей Катеньки. Ну, по крайней мере, на ней его не будут пытаться женить. — Так вот, — продолжила тётушка, — раз уж теперь собрались даже те, кого я не звала, — она положила руку на предплечье Арсения, — я не про вас, мой дорогой, то я продолжу. Вряд ли у нас много времени для моего небольшого сюрприза. Как вы знаете, я терпеть не могу все эти светские пересуды и сплетни. Поэтому я собрала вас здесь сегодня для того, чтобы устроить очную ставку. — Я думал, меня пригласили познакомиться с будущими родственниками, — вполголоса, но всё ещё чересчур громко, сказал Роман, наклонившись к Антону. — А я пришёл в надежде поесть булочек, — шёпотом ответил Антон. — А что, хорошие? — Прекрасные. Тётушка хлопнула ладонью по столу, отчего подпрыгнули чашки и блюдца. Арсений — вот подлиза, — заботливо поправил тётушкину чашку и только после вернулся к своей. Свою он почему-то начал внимательно изучать: перевернул, чтобы увидеть донышко, потёр пальцем золочёный ободок, медленно покрутил, рассматривая рисунок на боках. Антон на всякий случай тоже посмотрел: это были очень хорошо знакомые ему чашки, которые матушка привезла сестре из России. Архангельский сервиз или что-то такое. У тётушки их было несколько: с цветами, портретами древних греков, какими-то русскими пасторалями и, конечно, с пухлыми херувимами. Сегодня она зачем-то выставила по чайной паре из каждого набора, и, зная тётушку, Антон не сомневался, что сделано это было с какой-то коварной целью. Оставалось только надеяться, что его это не касалось. — Катенька, милая моя, расскажите, пожалуйста, ещё раз, для новоприбывших, — сказала тётушка. — Конечно, — Катя села прямее. — Но прошу, помните, что это было двадцать лет назад и мне тогда только исполнилось три года, я почти ничего не помню. — Ma foi, это совершенно неважно, — поторопила её тётушка. — Всё равно вы, душенька, скорее всего единственный человек, который точно видел князя Арсения, из тех, что сейчас в Лондоне. Не-князь Арсений звякнул ложечкой о блюдце и посмотрел на Катю. Это Антона развеселило: видеть в обычно невозмутимом Арсении неожиданные проявления эмоций ему всегда нравилось. Даже, стоило признаться себе, нравилось то, что он иногда кричал по ночам. Арсения ему, конечно, было безмерно жалко, но было в этом что-то волнующее, будто на мгновение приоткрывали завесу, за которой был другой, более настоящий Арсений. Вот и сейчас — он вскинул брови, часто заморгал, но быстро взял себя в руки. Лицо разгладилось, как поверхность озера, успокоившаяся после брошенного камня, и вряд ли кто-то, кроме Антона, вообще заметил, что он удивился. Но он удивился. — Мне было всего три, а ему, наверное, восемнадцать. И знаете, — Катя улыбнулась, — как бывает, когда смазанные воспоминания заменяются какими-то фантазиями и сторонними фактами, и со временем эта новая правда кажется всё более и более убедительной? Сейчас мне кажется, что он был похож на эту фотографию из газет. Но, конечно, это глупости — он был старше и выше. Вот что я точно помню: он был высокий. Будто почти как Антон. И добрый, хотя это, я, может, выдумываю, но выдумывать такое приятно. Он подарил мне свою игрушечную лошадку. Пока взрослые что-то обсуждали после чая, меня отвели в игровую, и там мне очень-очень понравилась эта лошадка — она у меня до сих пор хранится. Маленькая, искусно вырезанная, выкрашенная в белый и красный, а копытца и поводья — позолоченные. Я только с ней играла, а когда пришла пора уходить, матушка сказала оставить лошадку, потому что это была детская игрушка Арсения. И я помню, мне кажется, — тут же исправилась она, — мне кажется, что я помню, что он не очень хотел её отдавать, но старался не подать виду. Попросил о ней хорошо заботиться, потому что в детстве это была его любимая лошадка. И я забочусь. До сих пор. — Ох, ma chérie, какая трогательная история, — сказала тётушка Катарина. — И совершенно бесполезная, — грустно усмехнулась Катя. — Это мы ещё посмотрим. Я ведь правильно поняла, душенька, что матушка ваша уже тогда?.. — Да, да, — закивала Катенька. — Она всю жизнь отказывается носить очки на людях, поэтому её воспоминания об Арсении ещё более туманные, чем мои. Мне жаль, простите. Антон всего один раз видел очки, которые были выписаны Добрачёвой-старшей, и не на ней самой, а на комоде в приёмной гостиной, когда его каким-то образом занесло в дом Катиных родителей. Больше всего окуляры напоминали линзы, с помощью которых он в детстве поджигал листву — выпуклые, примерно в два пальца толщиной. Неудивительно, что без них бедная женщина перемещалась исключительно с помощью дочери или слуг. — Ещё раз говорю: не извиняйтесь, — строго сказала тётушка. — А вы что об этом думаете? — она повернулась к Арсению. — О встрече маленькой мадемуазель с князем? Или о том, что вы пригласили его сюда, чтобы проверить, узнают ли они друг друга? — Арсений, Арсений, — засмеялась тётушка и покачала головой, — такой сообразительный! Когда вы уже оставите службу у Антона? — Только когда jeune maître перестанет нуждаться в моих услугах, — Арсений быстро взглянул на Антона и улыбнулся. — До тех пор я ему верен. — Ох, этот безобразник будет только рад, — она хотела сказать что-то ещё, но тут на пороге появился дворецкий и объявил что-то странное: будто нарочно, он говорил невнятно. — Le grand… кхм, de Russie… monsieur Arsène. Вместо того, чтобы смотреть на двери в ожидании новоприбывшего, Антон смотрел на Арсения. Может быть, дело в том, что Арсений его видел. Хотя во время их разговора о фальшивом царевиче он мог бы об этом и упомянуть. Мол, кстати, дорогой жён мэтр, я видел настоящего Арсения и узнаю его, если увижу. Это было вполне вероятно — его прежний хозяин Захарьин связей имел предостаточно в том числе в самых высоких кругах. Этот царевич Арсений ведь представлял такой интерес, потому что он был каким-то чуть ли не двадцать пятым в очереди на престол и, пока не убили почти всех Романовых, а выжившие не отреклись, никто о нём серьёзно и не думал — в том числе большевики. А когда всплыло, что он единственный оставшийся законный наследник, оказалось, что никому не известно, где этот Арсений. Может, его давно убили. Может, он смог сбежать в Европу. Последнее предположение и породило поток фальшивых князей. Так или иначе, до своего неожиданного возвышения при весьма печальных обстоятельствах, Арсений был как раз подходящего статуса, чтобы Захарьин мог с ним познакомиться. И вот, представил Антон, князь Арсений наносит визит Захарьину: какой-то большой приём, бал, шампанское, красавицы, вальсы Шуберта, и Захарьин между делом говорит, представляете, дорогой друг, а у меня слугу назвали в вашу честь, а ну, Арсюша, поди сюда. Да. Он сощурился и посмотрел на Арсения со всё возрастающим подозрением, да, это было очень и очень вероятно. — Сэр? — одними губами спросил Арсений, поймав его взгляд. — Ах, здравствуйте! — раздалось от дверей. — Бесконечно рад, безмерно благодарен! Антон медленно повернулся. Фотоснимок в газете, оказывается, не передал и десятой части обаяния этого Арсения. Он действительно был очень высокий, но при этом не долговязый, как Антон, а гармоничный. Широкие плечи, благородная выправка, некоторая танцевальность движений, которая стала очевидна, когда он подошёл к тётушке и, изящно поклонившись, поцеловал её ручку. — Герцогиня, — сказал он. — Ваше… — кто-то мог бы подумать, что она замялась, но Антон знал тётушку достаточно, чтобы понять, что пауза была намеренной. — Высочество? Величество? — Просто Арсений, прошу вас. Для вас, да и для всех — просто Арсений. В конце концов, пока что я никто. — Так уж и совсем никто? — с деланным сочувствием спросила Катарина. — Ваше Императорское Высочество, — быстро протараторил он. — Но это неважно, не-важ-но! Je vous en prie, appelez-moi par mon nom! И, ах, кого я вижу, — он посмотрел прямо на Катю, — это же юная Китти! — Вы… — Катенька покраснела и, встав, присела в реверансе. — Вы помните меня? — О, милое дитя! — Арсений подскочил к ней, придержал за локти, поднимая. — Конечно, я вас помню! А вы меня? — Мы как раз только обсуждали, — Катя смотрела на него во все глаза. Антон тоже внимательно изучал это лицо — довольно приятное, стоило признать. Светлые большие глаза, полуприкрытые веками, что придавало взгляду некоторую леность, тонкие губы, очень густые брови и мягкие волны тёмно-русых волос — это был прекрасный образец Арсения. Не только похож на снимок, но ещё и достаточно аристократического вида. — Я… Я так мало помню, я была совсем маленькой… — Зато я вас помню прекрасно! — воскликнул Арсений. — Вы были такая чудесная и трогательная малышка с милейшими розовыми щёчками! Тихая и послушная! Катины щёки стремительно начали розоветь. Он был хорош — познакомился с О'Брэйди и Антоном, держал себя просто, но изысканно. Тётушка постучала пальцами по столу рядом с собой, и Антонов Арсений понял её без слов: поставил ещё один стул и пересел. — А это камердинер моего дорогого племянника, тоже, представляете, Арсений, — сказала тётушка. — Друг семьи. — Quelle coïncidence amusante! — рассмеялся возможный царевич. — И в самом деле, сэр, — негромко ответил Арсений. Они посмотрели друг на друга, и в этот момент их схожесть стала очевидна. Оба высокие и стройные, темноволосые и светлоглазые. Только, подумал Антон, его Арсений был лучше. — Мы с вами, должно быть, примерно одного возраста? Я знаю, что в России народ называл детей в мою честь. — Это действительно так, — вяло улыбнулся Арсений. — Моей матери необычайно полюбилось это имя, Ваше… Ваше Величество. — Императорское, — как будто невзначай подсказал Арсений и отвернулся от него. Больше всего его интересовала тётушка, понял Антон через несколько минут. Этот Арсений вежливо выслушивал реплики от него и Романа, после представления напрочь игнорировал Антонова Арсения и, что странно, Катю. Но герцогине досталось его безраздельное внимание — он шутил, смеялся не то что над её шутками (тётушка не имела склонности к юмористическим высказываниям), но над любыми фразами, в которых было хоть что-нибудь забавное, осыпал комплиментами (ни к кому другому он бы так запросто не пришёл, но он наслышан, что герцогиня — самая благоразумная представительница русской общины в Лондоне, да что там, во всей Европе), а в какой-то момент Антону и вовсе показалось, что он с ней флиртовал. Первой попрощалась Катя, сославшись на то, что им с Ольгой надо было зайти в ателье. За ними увязался О'Брэйди — обменявшись приличествующими «Разрешите вас подвезти, я на автомобиле» — «Нет, не стоит, здесь идти всего пять минут» — «А ехать и того быстрее, нет-нет, прошу», они втроём вышли вместе. Вскоре после этого попрощался и Арсений: заверив Катарину в своей бесконечной любви и преданности и взяв с неё обещание увидеться ещё раз. Антон остался на правах родственника и налил себе третью чашку чая. — Он ничего не сказал про сервиз, — сказала тётушка, сев на диван. — Арсений, будьте добры, дайте портсигар, он на буфете. А ведь я выставила все возможные, кроме аракчеевского… — А что с сервизом? — с набитым ртом спросил Антон. Тётушка прикурила, благодарно кивнула Арсению, который поднёс зажигалку, и только когда сизый дымок пополз, завиваясь над её головой, ответила: — Они с фарфорового завода его деда. Достаточно редкие, чтобы привлечь внимание любого знающего человека, а уж того, кто разбирается… — Катарина покачала головой. Антон одним глотком допил чай и перевернул свою чашку. На донышке поблескивала золотом надпись, от руки, не штамп: «archangelskii, 1825». Он поднял взгляд на Арсения, но тот был занят наглаживанием боков впущенного в гостиную Зайца. Интересно, подумал Антон, то есть его Арсений был достаточно знающим человеком, потому что сервиз его точно заинтересовал. Мысли тётушки, казалось, плыли в похожем направлении: — Ах, Арсений, если хотите знать, я не думаю, что это наш царевич. Я бы скорее поверила вам, если бы вы сейчас встали посреди комнаты и сказали, что вы — наследник престола российского. Что вы об этом думаете? — О том, что я — наследник престола российского? — уточнил Арсений. — Ничего не думаю, мэм. — Ой-ой, эти шуточки оставьте для Антоши. Нет, я про этого Арсения. И с Китти он странно обошёлся, вы заметили? Ничего у неё не спросил. — Но и сама мадмуазель явно засмущалась, — возразил Арсений. — Это да, — тётушка цокнула языком. — Мне надо подумать. Антон, хватит есть! Тебе пора домой! Несмотря на грозный тон тётушки, когда они оделись, а Арсений замешкался, пытаясь прицепить на Зайца поводок, дворецкий вынес для них две коробки, перевязанные бечёвкой. От коробок замечательнейшим образом пахло выпечкой. — Я согласен с тётушкой, — сказал Антон, когда они спустились с крыльца — за время, что они провели в гостях, установилась чудесная погода, вышедшее солнце поблескивало на свежем, выпавшем с утра снегу, который не везде ещё успели затоптать. Заяц, который и без того терялся в этой блестящей белизне, ткнулся мордой в ближайший сугроб, так что теперь даже его чёрный нос был залеплен белым. — Вы куда больше подходите на роль царевича, чем этот… Арсений. Если он Арсений вообще. — Я не знал, что это роль, сэр, — сухо ответил Арсений. — Могли бы заработать, — продолжил Антон. — В основном проблем на свою голову. После нашей первой беседы я заинтересовался вопросом, и оказалось, что далеко не все Арсении исчезли по своей воле. — А, вы про то, что некоторых вроде как убили большевики? По-моему, это ерунда, — отмахнулся Антон. — Газетные утки. На это Арсений ничего не ответил, и только когда Антон посмотрел на него, то заметил, что тот был недоволен — упрямо сжатые губы, взгляд, которым он сопровождал прыжки Зайца в снегу, был строгим. — Простите, Арсений, — сказал Антон. — Я вот думаю, вы бы никогда так не поступили. Ну, если бы это вы были тем самым Арсением, вы бы точно не обманывали людей. Он хотел что-то сказать, но оборвал сам себя — приоткрыл рот, закрыл, снова открыл, вздохнул и улыбнулся. — И я бы точно узнал семейный фарфор. Ваша тётушка, сэр, всё-таки необычайно умная женщина. Не напомните мне, при каких условиях я буду передан ей в наследство?