Молодой господин

— Берти, мы учились с тобой в одной школе.

— Это не моя вина.

— Уже пятнадцать лет мы близкие друзья.

— Знаю. И мне предстоит искупать этот грех всю оставшуюся жизнь.

Этот неподражаемый Дживс, П. Г. Вудхаус

Когда Антон слышал имена других джазовых музыкантов, он всегда немного завидовал. Вот и сейчас: во-первых, он их слышал от людей, которые пришли на его же концерт, во-вторых, как же всё-таки это было красиво — Стефан Граппелли! Джанго Рейндхарт! Дюк Эллингтон! Зависть лишь немного смягчало то, что их упоминали как тех, кто был и вполовину не так хорош, как Антон Шастун. Но всё же, если бы сказали, что единственный, кто лучше Стефана Граппелли в джазовой импровизации, — это Тони Шастунильо, было бы как-то повесомее. Он как можно более бесшумно отошёл от полузашторенного прохода на балкон, у которого подслушивал, и распахнул тяжёлые портьеры, закрывавшие Королевскую ложу. Арсений был необычайно доволен тем, что ему туда было можно, а вот тётушку Катарину это беспокоило: идея сидеть рядом с герцогом Кентским нравилась ей только в теории, на практике же она всю поездку до Альберт-холла причитала, что это уже слишком и надо быть скромнее. Арсений, конечно же, уверил её, что скромность и умеренность никого ещё не делали счастливее, а первый концерт Антона в Альберт-холле им непременно надо было слушать с лучших мест. Антону присутствие принца Джорджа не нравилось по другим причинам: принцу Джорджу нравился Арсений. Осуждать его за это было сложно — Арсений, который весной отпраздновал пятьдесят второй день рождения, был всё так же эффектен, да и изменений шестой десяток принёс совсем мало: чуть глубже залёгшие морщины и высеребренные виски. Всё остальное, что понравилось Антону в их первую же встречу — подумать только, больше десяти лет прошло! — осталось. И идеальная выправка, и особенный, чуть горделивый наклон головы, и изящная талия, и вся его красота, от которой у Антона по-прежнему перехватывало дух, никуда не делась. И сейчас на всё это великолепие очень плотоядно смотрел герцог Кентский. — Арс! — громким шёпотом позвал Антон. Первым делом обернулась, конечно, тётушка. — Ты что тут делаешь? — зашипела она и оглянулась вниз, на сцену. — Ты уже должен быть там. — Оркестр ещё настраивается, — отмахнулся Антон. — Никто не начинает так рано. Арс! — громче позвал он. Арсений сказал что-то герцогу — на вкус Антона, слишком нежное, — и подошёл. — Господи, тебе нельзя здесь быть, но спасибо, что ты здесь, — прошептал он, выталкивая Антона из ложи обратно в коридор. Потянулся, быстро прижался губами к его щеке. — А почему ты здесь? — Никто не начинает так рано, — повторил Антон и, взяв его за руку, повёл за собой в темноту коридорного тупика. — Я волнуюсь. И вот подумал, Арс, а может, ещё не поздно сменить имя? До первого концерта и возможной славы. — Ну, не возможной, а очень даже ожидаемой, — фыркнул Арсений и обнял его, утыкаясь острым подбородком в плечо. — Это раз, а два — нет, ты не будешь Тони Шастунильо. — Но ведь это… — Мне очень нравится Антон Шастун, — перебил его Арсений. — Я даже иногда могу сказать, что люблю Антона Шастуна. — Это кому ты такое можешь сказать? — развеселился Антон. — Не далее как пять минут назад пришлось повторить твоей тётушке, потому что то, что со мной флиртует герцог Кентский, она заметила в считаные секунды. Весьма иронично, если вспомнить, что для того, чтобы разобраться, что мы живём вместе, ей понадобилось… сколько? Два года? — Почти три, — Антон поцеловал его в висок, но Арсений тут же выгнулся, подставляя губы. Это прибавило волнения, но совсем другого рода, куда как более приятного. Пока Антон целовал Арсения, ему даже показалось, что они снова дома — а домом в последние годы стала вилла в Белладжо, — где в конце сентября ещё было тепло и можно было ходить в льняных костюмах и есть инжир, срывая прямо с веток (а Арсений бы обязательно бурчал, что вкуснее с мёдом и сыром). Но он, конечно, знал, в чём было дело: как всегда в Арсении. Дом был не местом, а человеком. Человеком, ласка которого до сих пор… — Концерт, — сказал Антон и отстранился. — О, ты вспомнил, — улыбнулся Арсений. — Иди, — он поцеловал его ещё раз, сжал руку. — Им обязательно понравится. Мне же понравилось. Уже после аплодисментов, с которыми его встретили, садясь за рояль и стараясь выровнять чуть сбившееся дыхание, он сконцентрировался на этой мысли: Арсению действительно понравилось, а ему нравилось далеко не каждое сочинение Антона. Но как будто бы у открывающего произведения, джазового концерта для фортепиано с оркестром, не было шанса не понравиться Арсению. Он назывался «Jeune maître», но Арсений всегда добавлял к нему: Mon.