Молодой господин

— Значит, твоё мнение, что старая привязанность осталась?

— Определённо. Да Господи, дружище, если она могла тебя любить, несмотря на серые фланелевые брюки с заплатой, простым идиотизмом такое чувство задушить нельзя.

Радость поутру, П. Г. Вудхаус

Заяц мёрз так, как он делал всё в этой жизни — глупо и самоотверженно. В квартире на Блумфилд Роуд Антон умудрился забыть вязаную попону, которую он привёз для него из Франции, и теперь перед каждым выходом заматывал пса в свой шерстяной шарф. Зайцу это очень не нравилось, в том числе и по причине глупости и самоотверженности: маленьких мозгов в маленькой черепушке не хватало, чтобы понять, что без шарфа он уже через две минуты на улице начнёт трястись, как осиновый лист. Заяц не понимал и отчаянно сопротивлялся: вертелся, выскальзывал из шарфовых петель, пытался укусить пальцы Антона, но, когда он всё-таки завязывал на спине узел, пёс смирялся и тяжело вздыхал. Они позавтракали в столовой Университетского колледжа, правда, завтракал в основном Заяц, Антону кусок не лез в горло, а затем спустились в метро. Метро Антону даже понравилось: было быстро и гораздо менее ответственно, чем вождение автомобиля. Проблема была только в Зайце, потому что некоторые кассиры считали, что ему можно ехать бесплатно, а некоторые, как сегодня, требовали, чтобы Антон купил собаке детский билет, аргументируя это тем, что Заяц был не в корзинке. Мысли о корзине и попытки удержать Зайца на коленях отвлекали его всю получасовую поездку, но когда они вышли на Куинс Роуд и пёс опять начал подпрыгивать, потому что от обледеневшего тротуара мёрзли лапы, Антон снова начал тревожиться. И вот почему он не настоял на том, чтобы они поговорили ещё вчера, думал он, свернул на Кенсингтон-Пэлас, вытащил Зайца из сугроба и остановился, чтобы отряхнуть его. Вспомнил, почему он не настоял, — излишне ярко и красочно вспомнил, зачерпнул снега из того же сугроба, из которого только что извлёк собаку, и прижал к щекам. Всё было просто: сказать Арсению, что он любит его. Это вообще было единственное, что Антон придумал и на чём был готов настаивать, всё остальное расплывалось акварельными лужами — они что, теперь будут видеться с Арсением тайно? Это будет постыдная любовная связь? Надо будет переживать, что кто-то об этом узнает? А вдруг — уже показался особняк Арсения, но Антон остановился как вкопанный, — а вдруг Арсений всё-таки его не любит, а просто… просто его интересует физическая сторона отношений? Она его действительно очень интересовала, не без некоторого самодовольства подумал Антон. Но если это было всё, чего хотел Арсений, достаточно ли ему этого? Достаточно, решил он, когда калитка едва слышно скрипнула, пропуская его на территорию, и сердце забилось быстрее от предвкушения скорой встречи. Если это значит, что он сможет быть с Арсением ещё какое-то время, то этого достаточно. Слуга, открывший дверь, был с ним очень вежлив и не создавал зловещей ауры, которую генерировала тётушкина прислуга во время его визитов. Нет, этот сделал вид, что действительно очень рад его видеть. — Господин Шастун, — сказал он на чистейшем русском, — и, должно быть, Заяц? — Заяц гавкнул. — Арсений Сергеевич просил немедленно проводить вас обоих к нему, но вам не кажется, что будет лучше, если я сначала приведу собаку в порядок? — Кажется, — согласился Антон, осмотрев Зайца — у того морда увеличилась в два раза из-за прилипшего к шерсти снега, а под лапами уже образовалась грязная лужица. — Я верну его так скоро, как возможно, — он забрал у Антона пальто, шляпу и поводок. — Арсений Сергеевич в морнинг рум, налево и прямо, вы увидите. В конце полутёмного коридора были приоткрыты двойные двери, на ковровую дорожку падал яркий прямоугольник солнечного света, и Антон замедлился, стараясь ступать тише. Расстегнул пиджак — пуговицы выскальзывали из вспотевших пальцев — и замер у дверей. Гостиная была светлая и тёплая — у одной из стен жарко горел огромный камин, на чайном столике у высокого окна в сад ещё стояла посуда после завтрака, но одну из чашек перенесли на пол у дивана, что Антона развеселило: Арсений его за такое часто ругал, предлагал, что, может, Антон и есть начнёт с пола, как Заяц, а сам, значит, вот как. Комната казалась гораздо более обжитой, чем та, в которой Антон был вчера — с кресла свисал халат, на мягкой кушетке валялся перекрученный плед, а на диване, закинув длинные ноги на его спинку, лежал Арсений. Копна вьющихся волос свешивалась почти до пола, но в остальном ему явно было очень удобно. Одет он был по-домашнему и просто — серые мягкие брюки, свободная рубашка, ни жилетов, ни галстуков, и Антон вдруг понял, что это настоящий Арсений. Как вчерашний, который залез на рояль, так и этот, изящно развалившийся на диване в утренней гостиной, был Арсением, каким его задумали изначально, и Антон не смог отказать себе в удовольствии посмотреть на него ещё немного, не выдавая своего присутствия. Он читал какую-то небольшую книжечку, но вряд ли очень внимательно — страницы не перелистывал, потом вообще прижал разворот к губам, скрестил ноги и громко чихнул. Почесал нос, провёл рукой по волосам, снова поднял книгу. Вытащил из кармана брюк часы, щёлкнул крышкой, постучал ногтём по циферблату. Он ждал его, понял Антон, и от этого стало тревожно-радостно. Он ждал его, и маялся, и зачем-то проверял время, хотя они не договорились о конкретном. Антон стукнул костяшками пальцев по двери: Арсений тут же свесился ещё сильнее, посмотрел на него вверх тормашками, и перевернутая улыбка, появившаяся на его лице, сначала показалась маской печали. — Привет, — сказал Антон. — Меня просто так впустили. — Тебя и должны были просто так впустить, — ответил Арсений и скатился с дивана на пол, легко поднялся и замер в нерешительности. — Спасибо, что пришёл. — Спасибо, что позвал, — начал было Антон и осёкся, когда Арсений сделал шаг к нему. Слова о вчерашней договорённости — не подходить друг к другу, пока они не поговорят, — никак не хотели произноситься. Хотелось сказать совсем другое, а ещё больше хотелось не говорить ничего, а просто прикоснуться. — Больше двенадцати часов, — сказал Арсений. — Ещё четверть часа, и я бы поехал на Гауэр-стрит. Кстати, про Гауэр-стрит, — он запнулся, — нет, подожди. Невозможно же разговаривать. — Невозможно, — Антон заулыбался, протянул руки, и Арсений шагнул в его объятия, мгновенно впечатываясь самым идеальным образом. — Где Заяц? — спросил он и потёрся носом о щёку Антона. — Его забрали, сказали, вернут, как очистят от снега. — Допустимо, — промурчал Арсений и прикрыл глаза. Они не целовались, его губы прижались к губам Антона, и уже этого было достаточно. — Хочешь снять пиджак? Я хочу, чтобы ты снял пиджак. — Это же не дё ригёр. — Нет, почему? Утром за завтраком и в кругу семьи вполне можно. Можно вообще быть в пижаме. Антон только хотел уточнить, что это за семейный круг такой, когда в коридоре раздался лай и топот, будто бежал по меньшей мере волкодав — возможно, если Арсений был задуман таким, как сейчас, то Заяц на самом деле был задуман ирландским волкодавом. Только очень глупым, потому что он с разбегу врезался мордой в полуоткрытую дверь, но это затормозило его лишь на секунду, что ушла на недоумённое встряхивание, после он тут же бросился в ноги Арсения. — Мой хороший! — руки пропали с плеч Антона, и хотя это и давало ему возможность снять пиджак, но всё-таки стало немного обидно: к Зайцу Арсений сразу сел на пол, без всяких рассуждений и заминок. — Похудел! — он ощупал его бока и недовольно посмотрел на Антона. — Похудел, — повторил Арсений. — Может быть, я тоже, — пробормотал Антон. — Арсений Сергеевич, — на пороге появился слуга, встретивший Антона. — Простите, он от меня сбежал. — К сожалению, эта собака склонна к побегам, — со вздохом сказал Арсений. — Принести чай? — уточнил слуга, и Антон открыл рот, чтобы согласиться, но не успел: — Нет-нет, спасибо, Семён, и дверь к нам закрой, пожалуйста. Там ещё есть чай, — сказал он Антону, кивнул головой на столик у окна и снова обратился к Зайцу. — Ты-то со мной жить останешься? Ты видел, как тут много места? А в саду бывают кролики, сможешь их погонять, как тебе перспектива? Судя по тому, как тщательно Заяц облизывал руки Арсения, перспектива эта его полностью устраивала. Антон налил себе остывшего чая и меланхолично сжевал круассан, глядя в окно. — Ну всё-всё, — сказал Арсений. — Всё! — повторил он со знакомыми строгими нотками. — Сидеть. Ладно, лежать. Лежи, mon petit trésor blanc, — он поднялся и отряхнул брюки. Посмотрел на Антона, снова весь как-то потеплел и, сев на диван, похлопал по подушкам рядом с собой. — И ты садись, — он даже немного выждал до того, как придвинуться ближе. — Никто не зайдёт. И даже если зайдёт, то скорее всего Семён, а Семён со мной давно. — Дольше, чем Жюль? — спросил Антон, наблюдая за тем, как пальцы Арсения подобрались к его руке, подползли под ладонь и переплелись с его пальцами. — Дольше. И встретить его было радостнее: Жюль уехал навестить семью в Лион за неделю до… начала. Так что я знал, что он в порядке. А про Семёна я не знал ничего, а его, оказывается, вывезли ещё в девятнадцатом году. — Почему тебя не вывезли? — Антон погладил большим пальцем его ладонь. — То, что ты мне рассказывал, это же была не совсем правда? Про крепость и прочее? — Нет, почему же. Полуправда. Но, наверное, стоит начать с начала? Или ты почти уже всё знаешь? — Ну, я знаю, — медленно начал Антон, — что ты Его императорское высочество великий князь Арсений. Прости, не запомнил всех титулов, — Арсений толкнул его лбом в плечо. — Или стоит говорить: наследник-цесаревич? — Сейчас стоит говорить, что я никто. Ну то есть, я точно когда-то был великим князем. Я им родился, но это не было так эффектно, как рождение, например, Алексея. Вот кто был, — он закусил губу, — вот кто был и должен оставаться единственным настоящим цесаревичем. А я… — он быстро посмотрел на Антона, мазанул по нему встревоженным взглядом и снова уставился на Зайца, который обнюхивал кисточки пледа. — Ты правда хочешь послушать? — Конечно. Это же про тебя, — Арсений криво улыбнулся. — Я родился двадцать вторым в порядке наследования, а в начале февраля семнадцатого года, в результате нескольких печальных и глупых смертей, оказался восемнадцатым. Никто, поверь мне, Антон, никто и никогда не ожидал, что я буду иметь значение. И не в плохом смысле, нет, у меня была прекрасная жизнь, меня любили, я любил, был свободен, немного бестолков, конечно, но в общем и целом — я жил хорошо. И не всё, что я тебе говорил, было неправдой. Я, например, действительно был знаком с Захарьиным и Серёжей, часто бывал в Англии — этот дом, правда, не принадлежал тогда мне, но я всегда здесь останавливался. Забавно, что мы наверняка с тобой были в Лондоне в одно и то же время, на расстоянии пары миль. В России мы друг от друга были гораздо дальше. Не только географически. — А ты, — вдруг вспомнил Антон, — ты, получается, знаешь Феликса? Арсений фыркнул: — Было очень тяжело придумывать поводы не встречаться с ним, особенно когда ты очень прямолинейно предложил поехать к Юсуповым. Конечно, я знаю Феликса. Вот между прочим, кто женился в надежде на престол. И где он теперь!.. — Где? — глупо переспросил Антон. Арсений ответил совершенно неприличным жестом, включавшим в себя руку и язык за щекой. — Ваше императорское высочество! — засмеялся Антон, но тут же помрачнел. — А ты это знаешь, потому что вы с ним?.. — Я это знаю, — Арсений закатил глаза, — потому что это про Феликса знают все. Ох, я ещё и вчера письмо получил от его матери, в котором она отругала меня за то, что я, видите ли, не пригласил его на торжественный приём в честь своего возвращения. Моё возвращение! — с горечью воскликнул он. — Вот как это теперь называется, — он помолчал, и Антон тоже ничего не говорил, лишь гладил его руку. — А Феликса я, конечно, пригласил, только он будет делать вид, что ничего не получил. Но он всегда такой был, и хватит о нём. — Да, лучше о тебе. Арсений посмотрел на него с одобрением. — Верно, — кивнул он. — В общем, не только я не хотел быть наследником, но и никто в моём окружении не хотел, чтобы я им был, и у меня сложилось впечатление, что именно поэтому я и выжил. Видишь ли, товарищи схватили меня, понимая, что я какой-то дворянин, но так и не сообразили, какой именно. Про заключение в Петропавловской крепости я говорил тебе правду, не сказал только, что держали меня с некоторыми моими… родственниками. И когда я хочу себя развеселить, я думаю, что они просто забыли, кто я такой и что я вообще существую в этой очереди на престол, и только потому не выдали, когда, — он зажмурился, — когда их очень настойчиво спрашивали. Никто из нас, впрочем, и не знал, что я начал иметь значение. Новые, пришедшие на смену своим собратьям, товарищи поверили, что я был всего лишь слугой в барском доме, и выпустили. К тому моменту, кроме меня, никого уже в живых не осталось, — Арсений так и не открывал глаз, но ресницы намокли, и Антон, почти не задумываясь, провёл по его щеке пальцем. — Я вышел: ни дома, ни денег, ни представления, что происходит. О том, что я теперь такое, я начал догадываться по подслушанным разговорам в ночлежках и по выброшенным старым газетам. Месяц боялся подойти к своему дому на Мойке. Когда подошёл, узнал, что там теперь музей. Собрание картин и предметов художественного значения, представь себе. — Ты зашёл? — тихо спросил Антон. — Ещё через пару недель, да. По воскресеньям вход был бесплатный. Я ходил и смотрел на свои бывшие комнаты, на комнаты матери и отца, на свою детскую — ту самую, кстати, в которой когда-то играла Китти. Потом какой-то товарищ из музейных надзирателей заметил, что я здесь уже не в первый раз, и я испугался и больше так и не вернулся. Я вообще всего тогда боялся: что чем-то выдам себя, что чем-то разозлю этих странных новых людей. Поначалу и воровать боялся, но этот страх прошёл, потому что страх умереть от голода был больше. Гораздо больше. Но знаешь, что удивительно? Уже здесь, в Англии, мне было странно слышать, с каким отвращением многие говорят о России. Я и вчера много такого наслушался: мол, ах, как здорово, что вы сбежали из этого ада, из чудовищных лап кровавого режима и прочее, прочее… А я вроде и понимаю, о чём они, но вместе с тем я так скучаю, Антон. Даже по этой новой, чужой России. Там ведь остался не только мой дом и мои родители. Там остались те люди, которые делились со мной этим ужасным серым хлебом. Остался тот мужик в ночлежке, который отдал мне какую-то дырявую шаль, а ведь она и ему самому бы пригодилась, но он пожалел меня. Та женщина, которая впускала меня с чёрного входа на кухню «Люкса» и кормила остатками с тарелок. «Люкс» был опасным местом, потому что там, конечно, было засилье высокопоставленных товарищей, но я не знал других мест. И хорошо вышло, потому что именно там я увидел Серёжу. Антон подавился воздухом: — В Петербурге?! После революции? Я думал, он только в Крым суётся. — Серёженька суётся всюду, где может пролезть, — нежно улыбнулся Арсений. — Ему про меня нашептали официанты — у него везде свои люди, но это я сейчас знаю, а тогда страсть как испугался, когда кто-то влетел в кухню и рванул к чёрному ходу, у которого я обычно сидел на ящиках, готовый в любой момент выскочить на улицу. Оказалось, я очень переоценил свои возможности быстро выскакивать, и когда Серёжа ко мне подбежал, успел только встать и снова упасть на ящики, но на этот раз уже радостный. Ну, а дальше ты знаешь — Крым, Стамбул, Франция, в которой было чересчур много бывших знакомых, а я тогда уже понял, что если буду слишком высовываться, долго не проживу, — и, наконец, ты, — он сжал ладонь Антона. — Мне очень жаль, — сказал Антон. — А мне уже нет, — улыбнулся Арсений. — Мне было бы жаль себя, если бы всё закончилось твоей женитьбой. Если бы я остался Арсением, который думал, что его jeune maître просто открывает для себя прелесть мужской любви, а тут так удачно всё сошлось — я в ней большой эксперт. Если бы я остался Арсением, который боится чувствовать, потому что думает, что разучился. Я правда так думал, — сказал он, поймав возмущённый взгляд Антона. — Где был я и где — любовь. Ты же мне… Ещё тогда, — он прерывисто вздохнул. — Ты мне сразу понравился, но я появился на пороге твоего дома облезлый, как уличный кот, и я тогда вообще ещё ни о чём подобном не думал. Просто не мог. — Так не думал или я тебе всё-таки понравился сразу? — прищурился Антон. — Как же тебе объяснить, — свободной рукой Арсений заправил волосы за ухо. — У меня это природное устремление. Симпатия к мужчинам. Я такой с детства, и за годы жизни я приобрёл, можно сказать, некоторую насмотренность. — Ах, насмотренность. — Назовём это так, — дипломатично продолжил Арсений. — Но я не собирался пилить сук, на котором сижу, хотя, пожалуй что, я его немного подпиливал, потому что удержаться было сложно, но мне всё казалось, что тебя это не интересует. — И тебе перестало казаться, только когда я?.. После больницы? — с надеждой спросил Антон, но Арсений был беспощаден: — Нет, мне перестало казаться, когда я натирал тебя маслом, потому что ты собрался умереть от воспаления лёгких. — Это был бронхит, — сказал Антон, чувствуя, как краснеет. — Как скажешь. Но, если уж быть откровенным, тогда я лишь заподозрил, что ты не хочешь жениться, потому что тебя не привлекают барышни. То, что ты сам этого не понимаешь, я осознал гораздо позже. А то, что для меня это больше, чем простое влечение, я осознал совсем недавно. Антон, я… — Арсений повернулся к нему, ткнулся острой коленкой в бедро и замер. — М-угу, — губы Антона дрогнули в нервной улыбке. Он почему-то думал, что это будет так просто, но то, что и Арсению это давалось нелегко, немного подбадривало. — Я хотел, чтобы ты женился, потому что я хотел, чтобы ты был счастлив. — Я бы не был счастлив без тебя. — Потому-у-у что? — хитро протянул Арсений, и Антон, засмеявшись, уткнулся лбом в его грудь. — Я не смог написать этого даже в письме, которое не собирался тебе отправлять. И дело не в том, что я этого не чувствую, дело в том, что с этими словами я предлагаю слишком многое, и мне страшно, что ты откажешься, — он положил руку на его затылок и погладил, зарывшись пальцами в волосы. — Рассказать? — Расскажи. — Мне, видишь ли, так понравилось с тобой жить, что я подозреваю, мне ещё больше понравится, если мы так и продолжим — ты, я и Заяц, но в ещё более комфортных условиях. Тебе нравится этот дом? У меня ещё есть квартира в Пасси́, есть дом в Лозанне, небольшой, но в этом его преимущество — очень уединённый, — Арсений зачем-то говорил так, будто Антона надо было уговаривать, но прерывать его не хотелось. — Вилла на Комо, о, тебе бы понравилась, потому что там стоит огромный Бёзендо́рфер, который мне рекомендовал лично Сергей Васильевич. Я-то ничего не понимаю, но надеюсь, что выбор Рахманинова тебя тоже устроит. Что думаешь? Нет, если ты очень уж хочешь продолжать играть в этом своём кафе-шантане, — он заговорил быстрее, явно волнуясь, — то я не против. И жить можешь… там. Я знаю адрес, и если ты мне позволишь… — Арсений, — Антон сел прямее, перехватил его запястья, и Арсений замолчал, встревоженно всматриваясь в его лицо, словно пытался что-то прочитать. — Арсений, я тебя люблю. И тогда он, наконец, расслабился и выдохнул: «Ну Слава Богу», что очень развеселило Антона. Он всё ещё посмеивался, когда Арсений обнял его, заглянул в глаза и сказал: — Я тоже тебя люблю. Так сильно, оказывается, что меня это испугало. — Да, и ты начал предлагать мне виллу на Комо. — Ты хочешь виллу на Комо? Антон, только скажи, если ты хочешь виллу на Комо, то… Он поцеловал его, опрокидывая на спину, и на них тут же запрыгнул обрадовавшийся Заяц, и хотя Арсений во многом ошибался, но в кое в чём он был совершенно прав: им действительно стоило так и продолжить.